Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

Рецензии

 

О Собрании Е.Л. Шифферса

Автор: Наталия ГАНИНА

Наша Эпоха


О Собрании Е. Л. Шифферса

      Умерший закрыт, как книга.

      Открыт, как книга.

 

      Мне уже не отделить его мыслей и слов от воспоминаний (преданий) о его жизни и смерти – а для кого-то он только родился.

       Его лицо всё время заслоняет мне его вещи – кроме фильма-действа «Путь Царей», где лицо отступает или, вернее, тает в потоке найденного света. Тает – умолкает. По одному этому можно видеть, что «Путь Царей» (где Е.Л. как раз-таки номинально присутствует) – дело сверх-личное. Во всех других местах прежде всего видится его живое лицо и слышится его – нет, не внешний (магнитофонный), а чистый внутренний голос, которого ни с чем не спутаешь. Тексты – он, и прививаемый текстами навык внимания, вслушивания, нахождения – он. Это значит, что он был и остается больше «текстов».

      Понятен, можно даже сказать, неизбежен модус мыслей о нем, а не о его мыслях. Однако это не всегда верно – особенно, если речь идет о страницах и томах насущных для него задач.

       Потому скажу только то, что важно для дальнейшего. Центр личности – волевой. Военный, командир. Магия приказа, а не обмана. Миража, чары, колеблющегося воздуха он вокруг вас не создаст, но «кру-гом» и «смирр-но» вы услышите явственно, и столь же явственно исполните.

      Почему явственно? Да потому что это в нем, на нем. Написано, напечатлено.   

      Я вспоминала его, когда в Большом зале Консерватории лучший наш военный оркестр исполнял Штрауса. Исполнял легко и тонко, но за этим ощущалась огромная, здесь – чрезмерная собранность и мощь. Штрауса было явно мало, а в том, что было, вызревала великолепная боевая операция. Представим, что эта мощь отдана исполнению Вагнера и Баха. Стены Большого зала разломились бы, и музыка с армией пошли по Никитской прямо на Кремль.

      Эти тома – тот самый разлом и поход.        

      «Я воин, а не пахарь» (слова Язона). Шифферс не идет за плугом, а роет землю мечом, штыком, как придется, став на колени, отбрасывая руками. Могила непогребенным или давний тайный сверток?     

      Кто ему сказал рыть здесь? – Повестку дали. – А может быть, это и не здесь? – Будет здесь.  

------

      Его дарование не архитектурно, или же это – доисторическая архитектура. Если бы он строил дом, снаружи отовсюду росли бы углы и башни, а внутренний свод (о, не потолок и не крыша) то с грохотом раздвигался бы в небо, то опускался вниз и давил всей возможной тяжестью. Сомневаюсь даже в своде. Глыбы и священная дыра в небо. Глыбы носил на себе, но не руками, а волей. Архитектура  и технология дольменов. 

      Иногда и проще: тут всё не архитектурно, а катастрофично. Что противоположно архитектуре? – Огонь.

       Листаю и нахожу: «Ничего и не надо «сюда» переносить. Нужно себя «туда» перетащить» («В каком пространстве мы находимся?»; т. 1, с. 455).

       Из словаря Ожегова: «Пожар есть загорание вещей, к тому не предназначенных». Думаю, по Шифферсу в мiре мало нашлось бы вещей, «к тому не предназначенных». И верно, не-предназначенность в итоге распознавалась исключительно по огнеупорности. И это немногое нерушимо чтилось.

      Из жизни, с фотографий: дом, не построенный им, а расписанный. Всё та же тяга к выходу. Не белое и цветное, а пустое и иное. Дом, расписанный огнем.

        «Пламенный революционер»? Но я сейчас не об этом, и внешний этот вопрос  закрываю гётевским: «Время ваяет человека». Здесь речь о внутреннем строе. «Flamme bin ich sicherlich».

        Его строй – не логика, а интуиция.

        Вулкан. Извержения. Архитектоника – архитектоника лавы. Если где-то округло и плавно, то не потому, что так задумывалось, а потому, что так легло. 

        Вообще всё «потому, что так легло».

        «Этот текст, если ему суждено хорошо записаться…» («Памятник»; т. 1, с. 27).

------

      Теперь о самих мыслях. Со всей отчетливостью я увидела его основную идею – то есть, конечно же, интуицию – когда вдруг попалось на глаза элементарное географическое определение Ватикана: «Государственный строй Ватикана – абсолютная монархия». Определение (расхожее, нечаянное) прозвучало по-шифферсовски хлестко – не мокрой достоевской, а сухой офицерской пощечиной.

      «Епископ, по послушанию святому старцу, организующему видимый монашеский орден с обетами отречения «от помыслов и воли», епископ, как монах-послушник, принимающий храмовое послушание «служения литургии», как высшее явление отречения от собственых помыслов и собственной воли в иконописании, послушник, знающий на Афоне, в Киеве и у Сергия о ЖИВОЙ МАРИИ, и о монастырях, как Ее уделах, – это, конечно же, не идея папы-патриарха-помазанника, выявленная на Римском Западе…» («Акума: Россия», т. 1, с. 228).       

         Интуиция священной власти. Отсюда, из этого центра, расходятся отдельные «стрелочки» во все стороны, и равным образом, все темы сходятся к этому. И отсюда такое воинское рвение против любых узурпаторов, против «…захвата Царских земель Иисуса и Его Матери под видом своей «исторической родины». Контекст – о Палестине («Акума: Россия»; т. 1, с. 214), но Царские земли Иисуса и Его Матери простираются и дальше.

        Интуиция – непосредственное чувство, даже ощущение. Он почувствовал это, как чувствуют температуру, погоду, присутствие. Как чувствуется Господь (не мои слова) во храме, особенно в безлюдном. И главное выражение священной власти для Шифферса – власть Пресвятой Богородицы, Живой по Успении. Идея действующей, действенной, живой священной власти. Власти Пречистой.

       «…фактически о русском «народе» можно сказать, что он всегда ищет святых, старцев, одаренных явными сверхнормальными способностями, а сами русские святые опознают тайну своего служения (преп. Антоний и Феодосий Печерские, преп. Сергий) под водительством Живой По Успении Марии Богородицы, под, так сказать, Ее Световым ореолом, Ее омофором» («Акума: Россия»; т. 1, с. 198).         

      … Прошение старца Николая (Гурьянова) на имя Патриарха с обращением к Божией Матери

 

РАДУЙСЯ, ОБРАДОВАННАЯ, ВО УСПЕНИИ

ТВОЕМ НАС НЕ ОСТАВЛЯЮЩАЯ

 

вместо печати.

      Святой, вычисленный Шифферсом.

      «Не спите, православные!»

      Покаяние перед Святыми Царственными Мучениками: «Покаяться перед Царскими иконками».

      Сердечное обращение к преподобному Серафиму.

      Здесь ни Псковского озера, ни Москвы, ни лет, ни разницы в опыте, но – Церковь Русская.

------

      И вдруг что-то прерывается, пресекается. На высочайшей ноте, с горы – в никуда. Потому что, говоря просто, дальше вклинивается буддизм, который мне совершенно чужд. Если Шифферс – уникальный радиоприемник, то эта волна со звонкими придыхательными, внезапно заглушающая неповторимые ноты, мне чужда, хотя я и знаю санскрит. А если говорить о книге, то здесь для меня стоят незримые знаки лакун – как для буддиста такие знаки стоят там, где говорится о Царской власти Иисуса Христа, Дивееве и Царской Семье. – Из чего следует, что Е.Л. или не буддист, или стал им тогда, когда основное уже было понято и сказано.

      В декларации «синтез Дивеево – Ватикан – Шамбхала» Дивеево (исходя из понимания самого Шифферса) наделено всем и сущностно не нуждается ни в чем. Так что же? «Tout le reste c’est géopolitique».

------

    Лучше всего, когда он просто говорит поразительные вещи. Это метание ножей в цель (твое сердце, сердце мiра) без промаха. И тут центр личности - болевой, потому что сначала это пригвождало его сердце.

Созерцая идею священной власти, Шифферс видел русских Царей и увидел Царскую Семью. «Видел» и «увидел» - не случайно: «Между помнить и вспомнить, други...» Видел-прослеживал, как «в 1917 году царствующая семья отреклась от русского престола, преодолев «византийскую» идею государственности и передав Россию под покров Живой Марии, Матери Иисуса» («Аргушти: о поведении царей»). А увидел, как убитую Царскую Семью везут в лес. То, что видел - вполне по его логике: Цари осуществили «выход туда». А то, что увидел, его не просто жгло, а средь бела московского дня ело, как та серная кислота.

Это в дневниках, которые еще не опубликованы. Цитировать точно я не могу - но запись о разъедающей тело серной кислоте помню точно.

      Конечно, публикация Собрания никогда не начинается с дневников. Но всё же статьи по самому устроению обречены на эпичность. Нельзя, излагая концепцию, просто рыдать, хотя у Шифферса и это иногда (и почему-то не в рецепции буддизма) прорывается («Отвлекают внимание на Запад солженицыновскими угрозами «русского самосознания», а сами осуществляют «мамая» – еврейско-исламское закабаление России. О св. Сергий, св. Сергий, восстань на Куликово поле!» – «Акума: Россия»; т. 1, с. 222).

      Но его личное обращение к Царской Семье было нисхождением в уготованный Им подвал.

      Дантов лик. Обожженный. И если граждане нынешней Флоренции (нашей, с башнями тех же мастеров) не шарахались и не перешептывались – значит, прежние были несколько более чутки.

      Я воочию увидела ту же нездешнюю боль в глазах осетина, чья семья разбилась на самолете над безмятежной Швейцарией. Тот бедный Евгений нашего века пошел посмотреть на безмятежного убийцу-авиадиспетчера и, не стерпев, убил его. Что общего с Шифферсом? – Только затаенная сила страдания.

      Стихия Шифферса – отцовство. В мыслях о Боге, России, Царской Семье он – не осиротевший сын, а осиротевший отец. Древний, патриархальный отец  – в чем-то нежнее и тоньше матери (не потому, что мать не такова, а потому, что он таков). И потому – трагичнее матери: она могла дать жизнь и вечно охраняла, а он в какой-то миг не может защитить. «Где мои дети?»    

      Отсюда – многое, если не всё о Царской Семье. Он Их воспринял… как своих детей. Всех семерых – как идеальных, совершенных, возлюбленных Богом детей, которых увезли в глухой лес на мертвецкой телеге.

      Он недаром так много думал об отце Государыни – герцоге Людвиге Гессенском, который, по Шифферсу, с того света видел муку своей любимой дочери  и оттуда судил убийц.

      Цесаревич Алексий на языке Шифферса – Мальчик. Да у него и Государь – «мальчик». «Выходит Он, стройный, легкий, как мальчик». Правда, это не из трехтомника, а из длинной беседы, записанной на видео – но ведь трехтомником всё не исчерпывается…

      «Эта страна… это население погибнет, если не признает своей вины перед Алисой фон Гессен».

      Дай Бог, чтобы всё было опубликовано. Но даже если это далеко, это всё равно есть и будет – и уже неотъемлемо.

 

      Не в изучении, а в излучении.

 

 

3/16 декабря 2005

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати