Федор Иванович Успенский
История Византийской империи. Том 1

История Византийской империи – 1

Matigor, Октябрь 2004г.
«История Византийской империи. Том 1»: Астрель; Москва; 2001
ISBN 5‑271‑03362‑7, 5‑17‑011753‑1

Аннотация 

«Я питаю заветную мысль дать соотечественникам цельную систему в такой области, которую считаю наиболее важной после отечественной истории для национального самосознания культурного русского обывателя», – писал выдающийся русский византинист Ф.И. Успенский в предисловии к своему труду. Т.1. охватывает первый (до 527 г.) и второй (518–610 гг.) периоды истории Византии, – от перенесения столицы в Константинопль до восстания экзарха Ираклия.

Ф.И.Успенский
История Византийской империи. Том I
Период I (до 527 г.)
Период II (518–610 гг.)

Предисловие

Я весьма сожалею, что поздно приступил к печатанию работы, которую задумал не менее 25 лет назад. Часто возникает сомнение, удастся ли довести дело до конца, так как приближаюсь к пределу жизни. В продолжение сорокалетних занятий разными отделами Византии я имел случай останавливаться на многих вопросах, и многие отделы обрабатывались в разное время и с разными целями. Но когда наступила пора суммировать доселе приготовленное, сказалась в разных отделах разность настроения и неодинаковость общей идеи. Происходит ли это от условий возраста или от условий постепенного расширения кругозора? К сожалению, я не решаюсь ответить на этот вопрос, т.е. боюсь погрешить против дела. Несомненно, 20 лет назад я говорил смелей, делал более обобщений и заключений, не так осторожен был в приговорах: теперь мне часто приходилось смягчать выражения, сглаживать резкость мысли, переделывать целые главы, чтобы подогнать их к новому настроению. К пользе ли это для дела? Опять не могу высказаться положительно. Есть, однако, некоторые подробности, на которых должно отразиться с пользой то обстоятельство, что слишком замедлилось появление в печати моей работы.
С 1895 г. живя в Константинополе, я имел случай изучать людей, предками которых создавалась история Византии, непосредственно знакомиться с памятниками и вникнуть в психологию константинопольского патриархата, который во многом несет ответственность за то, что большинство подчиненных культурному влиянию Византии народностей доселе находится в столь жалком положении. Так как духовенство и монашество всегда занимали первенствующее место в истории Византии, то, конечно, немаловажное значение имеет то обстоятельство, в каком освещении излагать церковные дела. Может быть, не живя столько времени среди греков и не изучая непосредственно жизнь патриархата, было бы невозможно и мне отрешиться от теоретических построений и фикций, которыми нас так обильно наделяют в школе. Между тем реальный взгляд на вселенский патриархат, бросающий отлучения на славянские народы, нарушающие его филетическую политику, в высшей степени благовременно установить нам как для русской церковной политики, так и для нашего народного самоопределения, хотя бы ввиду того соображения, что не за горами тот момент, когда он политическим ходом вещей и успехами католической и протестантской пропаганды будет доведен до положения александрийского или иерусалимского патриархата, т.е. когда потеряет почти весь Балканский полуостров и значительную часть восточных кафедр. Затем только продолжительное пребывание на Востоке и соединенные с тем путешествия по Малой Азии, Сирии и Палестине могли для меня выяснить исторические судьбы Византийской империи, которая для своего существования связана более с Востоком, чем с Западом. Разумею не только то, что как константинопольская империя, так и заменившая ее турецкая главными своими материальными силами (военными людьми и доходами) обязаны Востоку и всегда зависели от преданности восточных провинций, но и действительные традиции и исторические факты. Ни один из славянских государей не совладал с заманчивой мыслью основать в Европе империю на месте греко‑византийской; ни одно из европейских княжений, основанных в Европе после IV крестового похода – будь во главе его франки или местные греки – не имело продолжительной истории и не привлекло к себе народных симпатий, а между тем в Никейской империи сохранилась и созрела идея восстановления Византийской империи в XIII в. Урок истории должен быть строго проверен и взвешен теми, кто в настоящее время ожидает дележа наследства после «опасно больного» на Босфоре.
Так как настоящее издание не может быть рассматриваемо как коммерческое предприятие и не вызвано ни служебными, ни карьерными целями, то нахожу уместным объяснить здесь, что фирма «Брокгауз‑Ефрон» своим согласием издать «Историю Византийской империи» в том виде, в каком она появляется перед публикой в настоящее время, немало повлияла на мое окончательное решение приступить к приготовлению текста для издания, т.е. решиться на предприятие, к осуществлению которого всегда находились трудноустранимые затруднения.
Поступающая в руки читателя книга не имеет целью заменить существующие старые и новые истории Византии. Это не есть исчерпывающее изложение всех событий, входящих в круг более чем тысячелетней империи, – она заключает поэтому не шесть или семь томов, а три. Не конкурируя и не пытаясь заменить изданные истории Византии, я, однако, питаю заветную мысль дать соотечественникам цельную систему в такой области, которую считаю наиболее важной после отечественной истории для национального самосознания культурного русского обывателя. С этой целью и в желании быть общедоступным я не полагал необходимым дать большой научный аппарат ни в подстрочных примечаниях, ни в конце глав. Ссылки на пособия и цитаты источников допускались в той мере, в какой считалось необходимым, чтобы пытливый читатель не лишен был возможности при желании овладеть тем материалом, который был в распоряжении автора: источники указываются там, где даются оригинальные выводы на основании специального их изучения; пособия показаны руководящие, по которым легко найти указания на литературу предмета. Не давать больших подстрочных примечаний – это было условие и со стороны издателя, которое я нашел имеющим основания. Может быть, я много привел мест в русском переводе из документов и литературных произведений описываемого времени, но мне всегда казалось, что это всего лучше вводит в эпоху и передает настроения общества.
Автор пытался приложить все старание, чтобы этот труд, результат продолжительной, настойчивой и – да будет позволено присоединить – небезуспешной научной деятельности русского профессора, был достоин своей цели и предмета. Я родился в 1845 г. и могу закончить это последнее научное предприятие к семидесятилетнему периоду жизни, когда человеку свойственно подводить итог всему пережитому и суммировать результаты своей деятельности. Легко понять, что мне хотелось дать такое чтение в руки русского читателя, которое, с одной стороны, своей строгостью и серьезностью давало бы ему идею о продуманной и тщательно взвешенной системе, а с другой – оставило бы добрую память об авторе, который, решаясь издать в свет составленную им историю Византии, подчинялся внутреннему влечению, исходящему из того убеждения, что утверждение знаний о Византии и выяснение наших к ней отношений в высшей степени обязательно для русского ученого и не менее полезно как для образования, так и для направления на верный путь русского политического и национального самосознания. Пусть читатель вдумается в содержание глав, посвященных южным славянам, и поищет там иллюстраций к переживаемым ныне печальным событиям на Балканском полуострове!

Ф. Успенский 
Константинополь. Октябрь 1912 г. 

Введение
Сходства и различия в историческом развитии Запада и Востока

В науке давно уже назрела потребность выразить в простых и общедоступных формах разнообразие исторических явлений. К этому приводит не только известное свойство ума отыскивать сходства и различия в наблюдаемых фактах и размещать их по определенным категориям, к этому настоятельно побуждает также до колоссальных размеров разрастающийся исторический материал.
Можно приходить в ужас пред мыслью о том удручающем количестве фактов, с каким придется иметь дело нашим потомкам. Исторический материал нарастает с каждым поколением, изобретающим новые средства для увеличения и разработки его, но еще более он развивается по внутреннему содержанию и по объему, захватывая погибшие цивилизации и открывая погребенные под землей исторические памятники. Настоит поэтому серьезная потребность произвести род хозяйственного инвентаря в полученном нами от предков историческом наследстве, освободить наши склады от обветшалых предметов и годные к употреблению вещи распределить по отделам и группам.
Указанная потребность сознана в науке, и многие заняты в настоящее время группировкой материала по его ценности и внутреннему значению. Являются многочисленные попытки объяснить смысл исторических фактов, отыскать причинную связь между событиями, указать общие схемы развития народов. Эти попытки сопровождались весьма важным и успокоительным приобретением, дающим возможность без страха и опасения смотреть на умножение исторического материала; они показали: 1) что в области безмерно накопившихся фактов и наблюдений над жизнью человеческих обществ существуют известного рода последовательность и закономерность, которая заставляет думать об общих законах, управляющих всемирной историей; 2) что колоссальное накопление исторических фактов не затемняет, но разъясняет существо этих общих законов. Таким образом, есть полное основание надеяться, что количество фактов, как бы оно ни могло в будущем возрасти, не поработит человеческого ума, ибо наука постепенно приобретает средства распознавать существенное и несущественное в разнообразии явлений, давать цену одним и отбрасывать другие факты, употреблять в дело те, которые служат проявлением общих законов исторического развития, и только отмечать остальные. Одним словом, получается в том успокоительный вывод, что, хотя история до бесконечности раздвигается по своему объему, но в то же время она сокращается по своему содержанию в смысле подведения разнообразных фактов к единству идеи.
Мы уже отвыкли относиться к истории как к сборнику более или менее занимательных фактов из военной и дипломатической жизни народов, и нас более теперь не удовлетворяют картинные описания; мы ждем от истории разъяснения законов развития человеческого общества, ответа на вопрос о том, как зарождаются в человечестве новые понятия, идеи и учреждения, отчего крепнут и слабеют народы. Широкие требования к истории достаточно оправдываются уже и тем, что исторические вопросы ныне разрабатываются учеными археологами, антропологами, историками искусства, юристами и экономистами, и что историк не может строить своей системы без знакомства с обширным кругом наук, подготовляющих материал для его выводов.
Далеко не все отделы всемирной истории одинаково разработаны. И прежде всего существует громадная разница в этом отношении между западноевропейской и восточноевропейской историей. Изучение последней шло гораздо медленнее; во всех отделах истории, которые не имеют ближайшего отношения к Западу, господствует много произвольного и не обоснованного на тщательной обработке материала, который к тому же не вполне общедоступен, а частью и не издан. Вследствие этого постепенно получавшие в науке преобладание теоретические построения о ходе всемирной истории оказываются не совсем пригодными к разъяснению событий восточноевропейской истории. Сказанным объясняется необходимость особой главы, которая должна служить введением в историю Византии.
Представляет ли собой византийская история медленный процесс упадка и разрушения, лишена ли она всякой оригинальности, смены идей, борьбы за идеалы, или же, напротив, можно усматривать в ней проявление тех же законов, под влиянием которых жили и другие народы и государства? Есть ли история Византии неправильно развивавшийся член всемирной истории, или же, напротив, она представляет собой органически развивающееся тело? Отрицательный взгляд на Византию высказывался многими даже из тех, кто специально занимается ее историей. Меньшинство, и то только в позднейшее время, начало указывать в Византии такие стороны, которые могут характеризовать живой и развивающийся организм. Признаки развития и смены идей обнаружены как в литературе, так и в искусстве, в обычаях и учреждениях. Мало‑помалу народилась потребность выразить в определенной формуле отношение византийской истории к всемирной и показать, какое же место принадлежит Византии в истории человечества.
Чтобы наметить искомую формулу, необходимо прибегнуть к сравнениям и сопоставлениям, а для этого важно указать тот круг исторических явлений, где между сравниваемыми фактами были бы наибольшая связь и взаимоотношение. Само собой разумеется, легче поддаются анализу факты западноевропейской истории, как факты вполне установленные и объясненные как по их значению и вытекающим из них последствиям, так и по преемственной связи и зависимости одного от другого. Это в особенности можно сказать о начальном периоде средних веков или о тех столетиях, когда новые народы постепенно занимали территории древнего Рима и полагали начатки своей государственности. Исходные моменты западноевропейской истории, иначе говоря, начальный период средней истории занимал внимание многих европейских ученых, и выводы последних дают готовый материал для наших целей. Остановимся на этих выводах.
Существует научная теория, по которой как характер нынешней французской нации, так и особенности политического устройства и быта французов объясняются преемством от народа, который жил прежде них на почве Франции. Это были кельты или галлы, давшие и стране имя Таллия. Имеется весьма живая характеристика этого племени в сочинении Юлия Цезаря, который 9 лет провел между галлами, успел хорошо узнать их и написал историю своих войн с ними. Он описывает галлов как народ в высшей степени легкомысленный, падкий до новостей, всегда действующий под первым впечатлением. Более всего они увлекались собой, отличались необыкновенным национальным тщеславием, заносчивостью и хвастливостью. Война была любимым их занятием, они вели войну для войны и военной славы. Бывало, раненый галл сам расширял рану, чтобы она казалась шире. Военное дело и искусство говорить громкие фразы – самые выразительные черты галлов. В политическом устройстве их древние указывают такие черты, которые сближаются с французскими. Галльское сословие военных людей, или всадников (equites), напоминает рыцарей, брейры, или племенные‑князья, содержащие многочисленную дружину, иногда доходящую до 10 000, сходны с средневековыми баронами. Клиентальные отношения одного племени к другому похожи на феодальную зависимость; могущественный класс духовенства, владеющего светскою властью, напоминает римское папство. Все эти черты дали происхождение теории, которая объясняет многие факты французской истории заимствованиями от кельтов. Заключения о близком сродстве нынешних французов с древними кельтами сделались, можно сказать, общим местом. И тем любопытнее эта научная, а в некоторых случаях и политическая теория, что прямой физиологической преемственности между этими двумя народами нельзя установить.
Как бы то ни было, самая блестящая характеристика французов, какую можно только указать, сделана под влиянием Цезаря. Такова страница Токвиля «Старый порядок и революция»: «Из всех явлений французской истории наиболее странным и наиболее необыкновенным кажется сам французский народ. Был ли когда на свете народ, более исполненный контрастов и более способный вдаваться в крайности, более руководящийся чувствами и менее принципами, стоящий то много выше, то много ниже общего уровня человечества, народ столь неизменный в главных своих чертах, что его легко можно узнать в рассказах Цезаря, и столь переменчивый в своих ежедневных помыслах и наклонностях, что нередко он сам для себя становился неожиданным зрелищем, и сам, не менее иностранцев, принужден изумляться при виде собственных дел своих; народ, более привязанный к своему дому и к своим привычкам и, вместе с тем, более способный все изменять и идти на край света, коль скоро он вышел из обычной своей колеи; непокорный по самой своей натуре и уживающийся с произвольным и насильственным правлением одного лица гораздо охотнее, чем с разумным и свободным правлением лучших граждан; никогда не свободный настолько, чтобы нельзя было поработить его, и никогда не порабощенный так, чтобы он не мог свергнуть с себя иго; не знающий границы ни в рабстве, ни в свободе; годный на все, но стоящий на высшей степени совершенства только в военном деле; народ, более преклоняющийся перед случаем, перед силой, перед успехом и блеском, чем перед истинной славой; более способный к героизму, чем к добродетели; к гениальности, чем к здравомыслию; к составлению колоссальных замыслов, чем к совершению великих предприятий: самая блестящая и самая опасная нация в Европе, попеременно возбуждающая к себе удивление, ненависть, жалость, страх, но никогда не равнодушие».
Нет сомнения, что эта блестящая характеристика французов, в значительной доле подсказанная Цезарем, представляет собой известное научное увлечение; во всяком случае, Токвиль и те историки, которые следуют его направлению, видят во французской истории развитие тех основных народных начал, которые характеризуют древних кельтов. Ни влияние Рима, ни германские поселения в Галлии, ни католическая Церковь не имеют с этой точки зрения существенного значения в построении французской истории и французских учреждений.
Такова сила фактов, представляющихся наблюдению при сравнении кельтов с французами, что перед ними не устоял высочайший авторитет прошлого века в исторической науке, Моммсен. В его характеристике древних кельтов можно между строками читать приговор современным французам: «При многих солидных и еще более блестящих качествах кельтская нация лишена той глубокой нравственной основы, на которой зиждется все великое и прекрасное в человеческом развитии. Кельты сильны двумя качествами: военным делом и красным словом. Такие свойства хорошего солдата и плохого гражданина объясняют нам тот исторический факт, что кельты поколебали все государства, но сами не основали ни одного. Что бы они ни начинали, все расплывалось, как весенний снег, и нигде им не суждено было создать своей культуры. В сильном круговороте всемирной истории, который безжалостно сокрушает все народы, не крепкие и не гибкие, подобно стали, кельты не могли долго держаться. Судьба их – исчезнуть, подобно дрожжам будущего развития, в политически превосходящей их национальности». Можно легко догадываться, что отрицательные качества кельтов у Моммсена противополагаются положительным свойствам германской нации, которая, как более крепкая и гибкая, дала перевес германским народным началам в новой истории. Таким образом, в общих чертах легко предугадать главные течения, господствующие в науке по отношению к западной истории. Особенности кельтского характера многих подкупают в пользу того мнения, что французская история со всеми ее отличиями в верованиях, в военном деле, в праве, в сословных отношениях и т. п. может быть объяснена из быта кельтов. Придерживающиеся такого воззрения, которое приобретает характер национальной французской теории, нашли себе весьма сильную поддержку в выводах романской школы, по которой сущность средневекового исторического развития сводится в главных чертах к истории романизации новых народов.
Рядом с этим направлением стоит другое, которое усматривает основные черты всего строя западной истории, не исключая и французской, в особенностях быта и характера жизни древних германцев. К счастью для этой школы, которую можно назвать немецкой, знаменитый римский историк Тацит (между 98–100 гг. христианской эры) описал германцев не только в подробностях их быта, но, что еще важнее, с замечательным сочувствием и восхвалением их народных черт. В высшей степени любопытно то, что у Тацита действительно можно находить такие свойства быта германцев, которые прямо могут быть применены к немцам средних веков. Особенно имеется в виду описание дружинного быта. «Окружать себя толпой избранных юношей считается достоинством, украшением во время мира, охраной на войне. Почет и слава не только в своем колене, но и у соседних народов тому, кто отличается числом и храбростью дружины. Во время сражения для предводителя считается позором не превосходить всех храбростью, и для дружины постыдно отставать от предводителя. Ибо ожидает бесславие и позор на всю жизнь того, кто остался на поле сражения живым, потеряв предводителя. Защищать и оборонять его, своими подвигами возвеличивать его славу считается священною обязанностью. Предводители сражаются из‑за славы, дружина – за предводителя. Если родное племя цепенеет в продолжительном мире и праздности, знатные юноши стремятся к тем, которые ведут войну, ибо не люб этому народу покой, в опасностях легче приобретается слава, да и нельзя иначе содержать большую дружину, как насилием и ввйной. Дружинники получают от предводителя коня и кровавую победоносную фрамею, жалованьем не пользуются, но имеют готовое содержание и помещение».
Приведенное место – находка для тех, кто пожелал бы генетически объяснить происхождение средневековых учреждений: отношение сеньора к вассалу, рыцарство и вообще тот характер личных отношений, которым так отличается средневековое устройство.
Из предыдущего можно усмотреть, что история французов и германцев основаниями своими покоится на двух теориях: с одной стороны, что романизованные кельты определили характер французов, а с другой – что тацитовские германцы заключают в себе существенные элементы для объяснения германской истории. В смысле исторической эволюции эти национальные школы представляют в себе сильно уязвимые места. Если существенные особенности средневекового строя даны формами жизни кельтов или германцев, то зачем понадобился длинный период развития в 8 или 9 веков, чтобы этим формам развиться в средневековый феодализм? Почему же сеньоры и вассалы с наследственными привилегиями и с присягой на верность частному лицу появляются в X в.? Наконец, существует такая научная теория, которая вообще не придает существенного значения индивидуальным отличиям и характеристикам народов; в основе ее лежит мысль, что все народы проходят одинаковые стадии развития. Сравнительно‑исторический метод, берущий аналогии в разных местах и из различных эпох, принес уже много важных научных результатов и стал применяться во всех ученых литературах. Для дальнейших целей наших он имеет особенную важность, и потому позволим себе указать существенные выводы, добытые представителями этого направления.
Прежде всего, говорят приверженцы упомянутого направления, нужно считать большой ошибкой то мнение, по которому история развития европейского человечества обрывается с падением Западной Римской империи и вновь начинается через некоторый период времени в истории новоевропейских народов. Эти новые народы не принесли с собой никаких культурных элементов, которых бы не было в Римской империи. Все, что представляли они в себе оригинального и самобытного, в общем было слишком слабо и неустойчиво и не могло противостоять правильно организованным и хорошо приспособленным общественным формам римской жизни. Напрасно, далее, думают, что Рим душил и теснил своих подданных. Напротив, императорский период благоприятствовал развитию провинций, вызвал в них богатую производительность и торговлю и сослужил высокую воспитательную роль для новых народов. Эти последние, осев в пределах империи, воспользовались готовыми формами общежития и стали к ним применяться. Типические особенности западной истории, например феодализм, рыцарство, зависимый труд земледельца и т. п., были подготовлены римским развитием, а не даны кельтами или германцами. Это направление, придающее главное значение в новоевропейском развитии римскому влиянию и отрицающее всякие перерывы в исторической эволюции, имеет особенный интерес по своим прикладным выводам. История западноевропейского развития и западной культуры признается всеобщим типом, с которым должны сообразоваться все исторические народы. Одинаковый напор варваров на рейнские и дунайские границы должен сопровождаться и одинаковыми последствиями на Востоке и Западе. Вся историческая эволюция новоевропейской истории направляется одним и тем же путем и проходит те же стадии. С этой точки зрения и феодализм есть всеобщий закон, которого не может миновать ни один исторический народ.
Нетрудно понять, что германская и кельтская теории основываются, по существу, на весьма несложных наблюдениях. В X в. во всех западных государствах наблюдается один общий уклад внутренней жизни: деревня и помещичья усадьба находятся между собой в тех же зависимых отношениях в Германии, равно во Франции и в других странах; помещик везде одинаково стремится стать государем. В этой тенденции мы видим утверждение того порядка вещей, который известен под именем феодализма, и который действительно служит самым существенным и всеобщим признаком западного развития. Господство и всеобщность феодализма на Западе в средние века, несомненно, были главным мотивом для западных ученых в построениях ими всей своей истории. Известия Тацита о германской дружине, об особом обряде вступления в дружину, наконец, о верности членов дружины своему предводителю так хорошо гармонировали с отношениями вассала к сеньору, с обрядом посвящения в рыцари и проч., что естественно было видеть начатки средневековых учреждений у германцев времен Тацита. Точно так же представляемая Цезарем картина политической борьбы у кельтов, в которой более могущественные князья, владея тысячами военных людей, достигали принципата, и в которой клиентельные отношения целых племен и сословий так напоминают феодальную зависимость целых территорий, естественно должна была подкупать в пользу предположения, что основы феодализма скрываются в быту кельтов, описанных Цезарем. Что касается романской теории, объяснение характерных явлений западноевропейского развития в ней исходит из признания всеобщности некоторых исторических законов.
Представители романской теории, или романисты, настаивают на том положении, что новые народы не могли ничего противопоставить римской культуре и невольно подчинились тем условиям быта, которые находили среди романизованных населений Италии, Галлии, Испании и частью Германии. Ничего не противопоставив романскому влиянию, новые народы ничего своего не привнесли в историю. Рим естественным путем пришел бы к той форме быта, какая характеризует средние века. Такое положение весьма пригодно к устранению крайностей упомянутых национальных теорий, но само по себе оно также не объясняет всего разнообразия явлений в истории. В основу этого положения поставлен закон естественного развития европейского человечества. В той мере, как новые народы воспринимали плоды римской образованности, они становились гибким и послушным материалом, который был формируем романизмом по его собственным склонностям.
Если поставим вопрос шире и будем вести речь о всемирной истории, то найдем, что указанные теории удовлетворительны для объяснения лишь частных историй, а не всеобщей. Успехами изучения всеобщей истории мы обязаны исключительно западным ученым. Понятно, что западноевропейские теории имеют и у нас широкое применение, влияя на разработку даже нашей собственной истории. Нужно ли говорить, что национальные теории представляют собой выражение национальных и политических тенденций; можно ли сомневаться, что в оценке факторов, влияющих на развитие европейской истории, западная наука дала преобладание тем, которые выражают западные народные начала? Но, конечно, нетрудно доказать, что западная история не вполне одно и то же, что европейская история, а тем более не всеобщая, и что в последней могут оказаться важными такие факторы, которые не имеют принципиального значения в первой. Если мы пожелаем установить общие схемы новоевропейского развития, то должны будем отнестись с одинаковым вниманием к фактам западно– и восточноевропейской истории, иначе наше построение будет односторонне и неверно. Так, если бы мы, желая указать особенности исторического развития славянского племени, собрали для этого материал только в польской истории, то наша теория была бы не верна в том отношении, что истории других славян могут представлять такие стадии развития, каких нет у поляков.
Западная историческая наука в своих построениях отправляется из двух, собственно говоря, наблюдений: одно дано изучением Западной Римской империи и отношений ее к новым народам, другое получается из истории германцев, французов, англичан и др. после эпохи Великого переселения; но этих наблюдений недостаточно для заключений об общих законах европейского развития. Кто считает их достаточными, тот смотрит на народы негерманской и нероманской расы как на ненужный служебный придаток, с которым не стоит много церемониться. В западных исторических системах нет места наблюдениям над историей Византийской империи и ее отношений к новым народам и над историей греков и славян, персов, арабов и других восточных народов после падения Западной империи. Самым очевидным и бесспорно важнейшим наследием, завещанным древним миром средним и новым векам, нужно признать самый факт существования в Европе романских народностей. Нынешние итальянцы, французы, испанцы и румыны не суть, конечно, потомки старых римлян, но они и не германские готы и лангобарды, не франки и не свевы и вестготы, это олатыненные, т.е. романизованные, германцы. Что разлагающийся якобы Рим императорской эпохи заключал в себе громадный запас жизненных сил, это видим из того, что новые народы не выказали сопротивления культурному римскому влиянию, и все были увлечены потоком романизации.
Нельзя думать, что романизация была распространяема только оружием и насилием; нет, римская власть давала и преимущества, которыми не могли не дорожить новые народы. Не вся сила римской политики заключалась в знаменитом девизе: divide et impera, т.е. умей разделить интересы подвластного населения и тогда легко будет управлять. Стало уже известно, что Рим многим и поступался в пользу подвластных населений, стараясь сделать малозаметной утрату национальной свободы и переход под чуждую власть. Принято говорить, что заслуга Римской империи состоит в том, что она романизовала новые народы. Это значит, что империя открывала новым народам доступ к тем благам культуры, которые были выработаны совокупными усилиями эллино‑римского мира; это значит, что Рим предоставлял своим подданным свободный доступ к образованию, к почетным должностям и поощрял их предпринимать административные, экономические и политические реформы в их собственных областях. Галлия и Испания давали Риму императоров, выставляли ученых и поэтов. Латинский язык становится господствующим языком образованных сословий в провинциях; римская вера сменяет народные верования, жертвенник Рима и Августа делается политическим и религиозным центром в городах варварских. Римское право и римская система землевладения без особенной борьбы завоевывают себе твердое положение в варварских землях. Но нужно быть осторожным при оценке области действия романизации. Римские постройки, театры, бани и т. п. памятники римской пластики, архитектуры и живописи находятся по всей области римского политического влияния до Трира, Страсбурга и Майнца. Здесь были опорные пункты, здесь стояли легионы, на долю которых падает значительная часть успехов распространения римского языка у германцев. Прочно также было римское влияние на Дунае, и тем любопытнее следы его на Балканском полуострове, что римское здесь господство было не так продолжительно. Итак, романизация должна быть признана могущественным фактором истории западных народов; но она, во‑первых, не в состоянии объяснить строй западноевропейской истории, во‑вторых, она не простирается на всю Европу.
В то время, как Запад в лице нынешних романских и романизованных народов воспринимал и усваивал себе разнообразные влияния Рима, Восток обнаружил значительное упорство в этом отношении, выставив против романизации поток местных особенностей: особую культуру, язык, право, словом, национальные особенности. На первом месте стоит, конечно, Греция, хотя и слабая политической силой, но гордая своей старой культурой, некогда возобладавшей даже в Риме, имевшая свой развитой язык и вековые исторические традиции. Рядом с Грецией нужно поставить восточные римские провинции: Малую Азию, Сирию, Палестину, Месопотамию и Египет. Не в том, конечно, нужно искать причину ослабления романизации в названных областях, что они меньше подвергались прямым воздействиям латинского языка или римского права, а в том, что греки, египтяне, сирийцы и другие народы оказались в состоянии выдержать борьбу с романским течением, выставив в отпор ему не менее жизненные национальные культурные течения. В той же степени была неудачна романизация в отношении к тем славянам, которые входили в сношения с империей. Славянам предстоял выбор между римско‑католическими влияниями и противоположными им; что выбор их склонился не в пользу романизма, этим, с одной стороны, определился характер их истории, с другой – намечались особенности исторического развития целой половины европейского человечества.
Восточная империя, отделившись от Западной, прежде всего отмечает свои исторические тенденции принятием греческого языка своим официальным языком, этим уже дано было внешнее выражение преобладанию эллинских элементов над романскими. Далее, Восточная империя разрешает проблему, которой не удалось разрешить Западной, – она ужилась с новыми варварскими элементами, вступив с ними в такой род соединения, который не удался на Западе. Наконец, Восточная империя по своему этнографическому составу и по своим учреждениям представляет в себе протест против того утверждения, что тип, по которому сложилась западноевропейская история, есть универсальный тип. И, конечно, было бы ошибочно строить теории исторического развития народов, исходя исключительно из фактов западной истории и пренебрегая восточноевропейской, т.е. целой половиной подлежащего изучению материала. Восточная империя перестает быть продолжением римской с VII и в особенности с VIII в., она становится с тех пор представительницей византинизма. На этой ступени развития она может быть сравниваема с Римской империей Карла Великого; как последняя образовалась из сочетания национальных германских начал и романских элементов, так и Византийская империя произошла из взаимодействия греко‑римских и разнообразных варварских элементов. Формальный параллелизм главных фактов западноевропейской и византийской истории может подкупить в пользу того мнения, что формы западного развития вполне соответствуют восточным. Но стоит обратить внимание на подробности, и дело получает совсем иной вид.
В отношениях новых народов к империи нужно различать двоякого рода случаи: или варвары насильно врывались в имперские области и располагались в них на временное или постоянное жительство, или же поселение совершалось по взаимному соглашению и договору. В последнем случае народ свободно располагался или в завоеванной им области, или в такой, которая ему была указана императорским правительством на известных условиях. Главной задачей империи в том и в другом случае было установить с варварами более или менее сносный род сожительства, соседства или союза. От фактического порабощения новых народностей, неудержимо напиравших на рейнские и дунайские границы, империя отказалась уже в IV в. Самым критическим моментом нужно считать начало V в., когда Восток и Запад одинаково находились в руках варварских предводителей. Это было время правления детей Феодосия Великого Аркадия и Пшория, но во главе стояли Руфин и Стилихон. Тогда в первый раз готы начинают смелые нападения на Италию. Аларих и Атаульф в 410 г. взяли Рим и сделались обладателями империи, тогда жедругие варвары прорываются за Рейн и овладевают Галлией. Аларих не остается в Риме («варвары боялись городов, как могил»). Атаульф униженно просит императора дать ему руку сестры его и указать, каким образом готы могут служить интересам Рима. А Феодорих Великий писал императору: «Богу угодно было, чтобы я научился правительственной науке в вашей империи. Наше королевство – подражание вашему; мы превосходим другие народы тем, что подражаем вам».
Империя несколько раз лежала у ног варварских победителей задолго еще до так называемого падения Западной империи, но престиж имени Римской империи наводил чары на завоевателей и гнал их из побежденного Рима. С этой точки зрения отношения одинаковы как на Востоке, так и на Западе. Разница та, что лишенный преимущества быть столицей империи Рим с половины V в. теряет свой престиж, и на том месте, где была империя, начинают зарождаться этнографические группы, которым предстояло выработать формы политической жизни. Между тем, столица Восточной империи пережила крушение Рима и должна была на Востоке и Западе продолжать по отношению к варварам дело империи. Несмотря на сильный поток романизации, увлекший своим течением новые народы, Запад теряет связь со своим центром и переносит исторический пульс на окраины, в кельто‑германские и германские области. На Востоке Константинополь оставался политическим, культурным и религиозным центром, к которому постоянно притекали свежие силы и у которого никто не мог оспаривать его первостепенного значения. Задача обновления древней империи принятием новых народов разрешилась на Востоке гораздо благоприятнее, чем на Западе. В этом отношении главнейше имеется в виду славянская колонизация. Византийская империя не только нашла способ воспринять в себя новые этнографические элементы, т.е. поставить варваров в такое положение, в котором бы они с наибольшей пользой служили целям империи, но еще представила опыт согласования романизма и эллинизма с началами, воспринятыми от новых народов.
Около времени падения Западной империи на Востоке был составлен особый законник, в котором римские правовые воззрения согласованы и применены к потребностям восточных провинций империи. В VIII в. составлен другой законодательный памятник, в котором не столько римское право применено к потребностям славянских населений, сколько переделан закон о сельском сословии согласно с новыми началами, внесенными в империю новыми подданными. Оба названные памятника имеют общее значение; они показывают, с одной стороны, какие преграды выставил Восток романизации, с другой – оба они служа г выражением византинизма и показателем заключающихся в нем понятий. Так называемый сирийско‑римский законник, открытый в 1880 г., имел широкое распространение на Востоке от VI до XIV в. Если припомним, что в том же VI в. Юстиниан предпринял задачу редактировать старое римское законодательство и собрать объяснения римских юристов, и если результаты его деятельности – Пандекты и кодекс – не получили абсолютного применения в Византийской империи, то виной тому был, между прочим, указанный выше сирийский закон‑Ник. Он составил собой непреодолимую преграду для распространения Юстинианова кодекса, так как был более практичен, а главное, применен к потребностям и интересам восточных народов. Таким образом, распространению римского права на Востоке была положена преграда в конце V в.
Подобная же переработка римского права в интересах разноплеменного состава империи наблюдается и в последующие периоды. Особенный интерес в этом отношении имеют следы славянского обычного права в византийском законодательстве. В законодательстве VIII в. являются совершенно неожиданные и труднообъяснимые из римского права новшества: свободное крестьянское сословие и свободное мелкое землевладение. Закон применен к потребностям населения, живущего в общине и владеющего общинной землей. Эти новшества в греческом законодательном памятнике, изданном византийским императором, характеризуют византинизм и показывают, что в нем заключены и славянские правовые воззрения, и следы славянского быта.
Итак, отдавая должное романизации в процессе образования западноевропейской государственности, мы, с другой стороны, не можем не придавать значения византинизму как организующему началу исторического развития на юго‑востоке Европы. Будем справедливы и согласимся, что, если романизм формирует франкское государство и лежит важным фактором в империи Карла В. и Оттонов, если римские правовые воззрения оказывают очень сильное действие во всей истории Запада, то, с своей стороны, византинизм становится идеалом славянского царства, к которому стремятся передовые славянские народы; с Юга византинизм доходит до Киева и Москвы, по византийским началам складывается историческая жизнь восточноевропейских народов. В связи с византинизмом стоит распределение Европы на две половины: православную и католическую. Словом, византинизм есть исторический принцип, действия которого обнаруживаются в истории народов юга и востока Европы; этот принцип заправляет развитием многих народов до настоящего времени и выражает особый склад верований и политических учреждений, и, можно думать, особый вид организации сословных и земельных отношений.
Когда мы обсуждаем какое‑либо событие политической, военной или дипломатической истории, всегда можем, разложив его на составные части, доискаться, до некоторой степени, причин, давших ему известное направление. Так, можем указать некоторые причины неуспеха Франции в войне с Пруссией, или до некоторой степени объяснить неудачный поход Наполеона I на Россию, или, наконец, наметить, хотя бы в общих чертах, причины наших неудач в войне с Японией. Но гораздо труднее дается понимание фактов, относящихся до внутренней истории. Здесь гораздо сложнее составные элементы, меньше заметна личная инициатива; здесь, наконец, не так легко определить причины, производящие то или иное сочетание фактов. Разумеем народные верования, обычаи, формы общественной жизни, умственное движение, прогресс и упадок и т.п. Сколько, в самом деле, данных нужно принять в соображение, чтобы объяснить себе, почему Франция так быстро оправилась после беспримерной в летописях войны?
И, между тем, фактам и явлениям, относящимся до истории культуры, нельзя не придавать решительного преимущества там, где речь идет о сравнительной оценке развития двух половин Европы. Убедительная сила их заключается в том, что сравнению могут подвергаться факты одной и той же категории, и притом не в одной, а в последовательных стадиях развития, от первичной формы до вполне законченной. Можно сравнивать философское и религиозное движение на Западе и Востоке, искусство и литературу, наконец, формы общественности и государственное и церковное устройство.
Мы возьмем для сравнения ряд фактов, относящихся к развитию общественности на Западе и Востоке; это даст нам случай высказать несколько соображений по поводу того исторического направления, которое переносит центр тяжести в истории на изучение экономических факторов народного хозяйства. Названное направление, или школа, оказало большую услугу в особенности тем, что выяснило первоначальные основания, на которых покоится средневековый общественный и политический склад. Сведя эти основания к неумолимому закону политической экономии, она придала, как кажется, слишком важное значение этому закону в ущерб наблюдениям, получаемым из истории Восточной Европы.
Западные летописи, законодательства и частные акты открывают одно замечательное явление средневековой жизни, которое одинаково повторяется во всех слоях общества. Более слабые в экономическом отношении, равно как ниже других стоящие по своим гражданским правам люди, дабы избежать разного рода житейских невзгод, поголовно стремятся отыскать себе защитника в лице богатого и сильного соседа. Это весьма распространенный акт коммендации, которым лица низших сословий и состояний принимали на себя добровольную, по‑видимому, зависимость, на самом же деле вступали в кабалу. Одни вступали в зависимость к королю, другие – к частным лицам. Кто искал защиты, тот обязывался к послушанию и разного рода повинностям и службе; кто обещал защиту, тот давал согласие оберегать интересы защищаемых. Этот обычай был таким общераспространенным и так согласовался с условиями жизни, что тогдашние законы, по‑видимому, не допускали иного состояния, как зависимое. «Каждый, – говорится в одном распоряжении Карла Великого, – имеет право после смерти своего господина рекомендовать себя другому». Или еще: «Всем дозволяется держать в своей коммендации свободных людей». Люди благородного происхождения и вообще привилегированные классы также не были свободны от этого акта коммендации с тою лишь разницей, что, когда знатный германец вступает в личную зависимость короля и дает ему присягу на верность, он выигрывает этим, ибо получает большие преимущества по военной службе, на его долю перепадает много благ по Управлению провинциями, по почетным назначениям и т. п. Точно так же пользуются уже от него преимуществами и выгодами и те лица, которые находятся у него в коммендации.
Таково всеобщее явление, происхождение и последствия которого в высшей степени важны для всей истории западного развития. В сфере Земельных отношений оно постепенно направляется к тому, чтобы подвести все крестьянское население в зависимое от помещика‑землевладельца состояние. На всем пространстве Европы, куда простиралась (Романизация, к VIII в. складывается один и тот же тип социальный и экономический: помещичья усадьба и кругом нее зависимые от помещика крестьянские селения, жители которых находятся в коммендации у помещика, отбывая разные натуральные и денежные повинности в его пользу. Часто бывали случаи отпущения на волю; из этого ясно, что существовало и обратное течение в жизни, которое возводило людей к свободе; но обстоятельства времени были так неблагоприятны, что свободный опять должен был искать себе господина и защитника. «Если тебе случится, – говорится в одном памятнике, – для защиты своих прав гражданских прибегнуть под покровительство Церкви или кого найдешь удобным, то имеешь к тому полную свободу».
В объяснении этой черты западного развития ученые не сходятся. Одни приписывают ее национальной особенности германцев, другие – кельтов, третьи объясняют влиянием римской политической и экономической системы. Римская земельная система императорской эпохи характеризуется господством крупного владения. В каждом значительном римском хозяйстве одна часть земли выделялась под помещичью усадьбу, а другая была разделяема на мелкие участки, которые были сдаваемы в арендное содержание. Управление хозяйством и крестьянским населением было поручаемо надзирателю, т.к. сам помещик жил в городах и в свою виллу редко заглядывал. Устройство римской помещичьей усадьбы (лат. villa) сделалось образцом для средневекового хозяйства. Право собственности на землю принадлежит помещику, в факте обработки чужой земли лежит идея зависимости. Кто сел на чужую землю и стал обрабатывать ее, тот вступил в зависимое положение к владельцу земли. Таким образом, римский патронат сменяется в занимающий нас период коммендацией.
Но вопрос несколько изменится, если обратить внимание на то обстоятельство, что в основании общего стремления к кабале со стороны отдельных лиц и целых классов лежат условия экономической тягости и недостатка средств к осуществлению гражданских прав. Те, которые относят указанное явление на счет римского влияния, правы лишь в том отношении, что усмотрели сходство в организации римской виллы и средневековой помещичьей усадьбы, но едва ли верно предположение о генетической связи той и другой систем. Один из видных представителей этой школы, англичанин Сибом{1}[здесь и далее в фигурных скобках указан номер литературного источника в списке библиографии, который приводится в конце данной книги. – Прим. автора документа], который последовательно провел свою теорию от начала истории до XIX в., нашел в акте коммендации и в системе римской виллы оправдание современного аграрного строя Англии. Он написал ученую книгу, в которой доказывает, что весь процесс социального развития, который только можно проследить по памятникам, состоит в постепенном освобождении земледельца от крепостной зависимости к господину, доказывая, что, чем дальше идти в глубь истории, тем дело было хуже. За 2000 лет история знает один тип крестьянского сословия – зависимый от помещика и сидящий на чужой земле; эволюция же заключается в том, что узы зависимости постепенно ослабевают и к XIX в. почти повсеместно разрушаются.
Позволим себе здесь историческую справку. Период великих потрясений и переворотов, истребления или изгнания целых народов, тот период, когда кочующий военный стан не мог располагаться в занятой стране на продолжительное время, а часто должен был уступать ее новому, более сильному кочующему войску – ужели возможно смотреть на этот период как на смену одной земельной системы другою? В эпоху переселения народов история имеет дело с кочующими войсками, у которых социальные отношения строились, конечно, не на поземельном владении. Организация германского войска основывалась на родовых отношениях; из них же должна быть объясняема и история их после переселения. Но всего труднее было бы примирить занимающую нас систему с тем наблюдением, почерпаемым из средневековых памятников, что акт коммендации есть переход из свободного состояния в несвободное, что, следовательно, был довольно значительный контингент свободных состояний, который терял свою свободу посредством коммендации.
Кто не слыхал о германской марке, т.е. о немецкой свободной деревенской общине, представляющей семейно‑родовую и территориальную административную и судебную единицу? В истории германской марки следует искать объяснения того порядка вещей, который побуждал свободного человека жертвовать своей независимостью; здесь же, с другой стороны, находит себе применение тот экономический закон, который требовал «соединения хозяйственных сил», организации крупных хозяйственных предприятий, «подчинения больших масс свободных мелких землевладельцев воле одного крупного собственника».
У нас в 40‑х годах прошлого века община была открыта Гакстга‑узеном, у немцев подобное же открытие сделал Маурер. Он выяснил, что марка есть свободная немецкая община. Она была основой социальной жизни германцев и много времени после эпохи переселения, в марковом устройстве жил многочисленный класс свободных земледельцев. Члены марки составляли между собой союзы по общинному владению землей, по отбыванию государственных повинностей и составляли из себя целые селения или деревни. «Свободные деревни, – говорит Маурер, – первоначально были весьма распространены повсюду. Эти деревни стали постепенно утрачивать свободу по мере того, как отдельные члены переходили в несвободное состояние». История разложения крестьянской общины в Германии весьма поучительна с точки зрения тех разрушительных сил, которые стремились к раздроблению, ослаблению и подчинению ее. Для Европы в настоящее время это имеет скорее научный и исторический интерес, у нас же в России – интерес современности, ибо и в законодательстве, и в науке, и в литературе вопрос об общине играет важную роль.
Процесс разрушения германской марковой системы составляет такое отдаленное прошлое, что о нем можно говорить с полным беспристрастием. С экономической стороны мелкому землевладению был нанесен сильнейший удар изменениями в условиях сельского хозяйства, последовавшими при Каролингской династии. В больших поместьях духовных и светских землевладельцев по собственному почину Карла В. Начинает практиковаться система больших запашек, расчистки лесов, Поднятия новин, требовавшая более сложных орудий обработки и вызывавшая искусственную организацию хозяйства с помощью труда зависимого населения. Было бы несправедливо утверждать, что крестьянская община не нашла в самой себе средств приспособления к изменившимся Условиям. Замечаются частные и соединенные предприятия крестьян, относящиеся к увеличению запашек и обработке незанятых земель, которые могли бы развиться до крупных размеров, если бы само правительство не положило тому предела. С другой стороны, происходит изменение в старой системе поселений небольшими погостами или отдельными хуторами: крестьяне скучиваются в больших деревнях. Эти явления в германской марке вызывались, конечно, необходимостью конкуренции с большими производствами продуктов в богатых усадьбах. Но артельные предприятия в общине не могли быть такими успешными, как у соседнего землевладельца, располагавшего капиталом, громадным количеством рабочих рук и усовершенствованными орудиями. Расширялась колонизационная деятельность марки, но с основанием новых хозяйств не выигрывала экономическая ее сила. В конце концов, оказалась бедность, потом пошли недоимки, долги. Свободный член марки был вынужден выходить из общин и вступать в зависимое положение к богатому соседу. Это направление в общественной жизни должно быть сведено к своим первоначальным и простым причинам: крайняя бедность и невозможность пропитания, недостаток защиты от притеснений сильных соседей, тяжелые подати, воинская повинность и, наконец притеснения от местного сеньора‑землевладельца, который творит неправый суд. Таковы были обстоятельства, точно указываемые в тогдашних кабальных и запродажных актах, которые приводили к коммендации.
Весь строй государства приближался к тому состоянию, в котором не оставалось места другим формам быта, кроме зависимости. В самой деревенской общине этот процесс выразился в обнищании одних и в непомерном обогащении других. На счет обедневшей массы возвышаются богатые крестьяне, которые становятся во главе общины и влияют на дела ее. Было нарушено равенство в земельных наделах, вследствие чего пострадал принцип равенства между членами марки. Соседние землевладельцы стали увеличивать свои поместья приобретением участков в общинной земле, а члены деревенской общины не в состоянии были дать отпора их притязаниям. Как скоро среди марки появлялась помещичья усадьба, эта последняя необходимо должна была стремиться к широким хозяйственным предприятиям, основывающимся на организации зависимого труда и капитала. Тогда в марке появлялись господская усадьба и зависимая от нее земля, рабы и крепостные крестьяне, сидящие на земле помещика. Этим решалась навсегда участь свободной деревенской общины. Переход маркового устройства в зависимое происходил иногда с соблюдением всех законных условий, т.е. члены общины вступали в отдельные договоры с землевладельцем, и вся марка правильно и законно входила в помещичью усадьбу.
Отмеченный социальный процесс происходил на глазах истории, своего большого напряжения он достигает в VIII и IX вв. Для существа дела, конечно, безразлично, как относится к нему та или другая научная школа: как к обычаю германской защиты, или кельтской клиентелы, или как к перешедшей в средневековую Западную Европу системе устройства римской виллы. Для нас гораздо важнее та наглядная понудительная сила экономических условий, которая разрушительно действовала на мелкое землевладение. И нужно заметить, что современники не только видели, как складываются земельные и социальные отношения, но и понимали, какие из того последуют результаты. В законах и распоряжениях Карла Великого очень выразительно отмечены жалобы бедных людей на хищничество сильных, которые отнимают у них участки и лишают свободы. Каролинги пытались защитить слабых против сильных, запрещали «графам, викариям и судьям скупать имущество бедных под обманным предлогом, тем более отнимать насильно и похищать его»; высказывали желание, чтобы «графы не понуждали свободных людей к рабскому труду»; объявляли недействительными кабальные записи, по которым свободные люди отдавали себя в коммендацию. Но императорские предписания не достигали цели. Посылаемые в провинцию ревизоры (миссы) доносили, что «безчисленное множество народа находится в угнетении, лишено имущества и свободы, и что графы и другие чиновники дурно исполняют законы». Но теперь уже дознано, что серьезной и решительной борьбы с возникающей земельной аристократией, о злоупотреблении которой здесь говорится, Каролинги не предприняли. Карл и сам был заботливый хозяин, и в его собственных поместьях происходили те же порядки, что у других крупных собственников{2}.
К тому же результату, т.е. к уравнению свободных земледельцев с рабами и подведению того и другого состояния в класс крепостных крестьян, вело усиление служилого сословия, как военного, так придворного и административного. Это сословие выросло и окрепло на пожалованиях населенными землями. При Карле Великом оно начинает только заявлять свои политические сословные тенденции, а при его преемниках без помехи осуществляет их. Землевладелец стремится быть придворным и административным органом, последние выбирались непременно из землевладельцев. Государственная служба, в особенности военная, вознаграждалась земельными пожалованиями (бенефиция). Дальнейшее социальное преобразование совершается под влиянием помещичьих притязаний служилого сословия. В общих чертах оно развивалось под влиянием системы бенефиций. Слово «бенефиция» латинского происхождения и сравнительно поздно заменилось германским феод или фьеф (feodum, fevum = fief). Известно, что бенефиция сначала обозначала временное и отчуждаемое владение. Она пережила довольно длинный период в этом состоянии непрочного владения, зависевшего от доброй воли жаловавшего; бенефиция приобретает значение важного социального фактора тогда, когда она делается наследственною в одном роде. Тогда на почве бенефициального владения начинается образование крупных поместий, развивающееся в двух направлениях: с одной стороны, округляются пожалованные земли, с другой – уничтожается чересполосица в виде мелких крестьянских участков, владельцам которых было не под силу бороться с крупным соседом. В особенности Церковь приобретала громадные земельные владения этим путем, так как церковная собственность и люди, принадлежащие Церкви, пользовались освобождением от государственных податей и повинностей.
Как мы видели, Каролинги старались приостановить падение мелкой поземельной собственности и поддержать свободных поселян. Но вмешательство правительственной власти имело роковое значение для крестьянской общины. Каролинги одной рукой восстановляли общину, Другой же наносили ей тяжкие удары. Известно, что до развития городовой жизни, до того времени, как торговля и промышленность сделались важным общественным фактором, земледелие служило единственным ресурсом в финансовой системе государства. В половине VIII в. произошло изменение в военном деле, пехота перестает играть первую роль, потребовалась военная служба на коне, вследствие чего значительно повысились расходы по военной службе. Государству негде было взять людей, бывших в состоянии нести конную службу; ресурс, из которого брались земельные пожалования, иссяк; крестьянская община подорвана в своих средствах. Тогда Каролинги решились по‑заимствоваться церковными земельными владениями и провели знаменитую секуляризацию (отчуждение церковных имуществ). Это была радикальная мера, приведшая многие монастыри в бедность и возвратившая государству чуть ли не треть всей тогдашней Франции. Но ввиду того, что эта мера была вызвана военными потребностями времени, она и послужила главнейше для военных целей. Отнимаемые от Церкви земли поступали в бенефиции светским лицам – с тою лишь разницей против предыдущей практики, что теперь бенефиция жаловалась за военную службу и под условием обязательного ее исполнения. Начало, положенное Карлом Мартелом и Пипином, было применяемо Карлом В. и сыном его Людовиком. И всякий раз, когда государство ощущало потребность в людях или в деньгах, оно снова обращалось к тому же источнику и снова раздавало участки церковных земель служилым людям.
Виновником этой радикальной меры, положившей на Западе основание феодализму, считается Карл Мартел. Ближайшие его потомки смотрели на его поступок как на величайшую несправедливость, за которую победитель арабов и спаситель всего западного христианства осужден в загробной жизни на вечное мучение. Есть средневековый рассказ («Видение Евхерия»), в котором повествуется, что раз к орлеанскому епископу по имени Евхерий явился во сне ангел и повел его обозревать загробные пространства. В аду они заметили Карла Map‑тела, и ангел объяснил, что франкский король наказан за вред, причиненный им Церкви. Проснувшись, Евхерий сообщил об этом св. Бонифацию и аббату С.‑Дени Флодоарду. Все трое отправились к гробнице Карла и, когда открыли ее, тела не нашли, а видели только огненного змея, вылетевшего из гробницы. Тогда все убедились, что Карл действительно мучился в аду. Важно в этом рассказе то, что он появился в IX в. и составлен с целью устрашить детей Людовика Благочестивого, желавших снова наложить руку на церковные имущества.
Правовое значение бенефиции совпадает с актом коммендации. Что коммендация делала с крестьянской общиной, подчиняя свободных людей власти помещика, то же делала бенефиция с владеющими классами. Именно, здесь нарождаются рядом с бенефицией сюзеренные и вассальные отношения. Припомним, что Каролинги воспользовались раздачей бенефиций для военных целей. Давая бенефицию служилому человеку, король требовал от него коммендации, вследствие которой становился сюзереном или сеньором, а получивший бенефицию – вассалом. Эти новые слова, сюзерен и вассал, характеризуют VIII и IX вв. Всякий свободный мог быть вассалом, но, с другой стороны, нет такого высокого общественного положения, которое бы не было совместимо с именем вассала. В 757 г. баварский герцог Тассило дал вассальную присягу королю Пипину, скоро затем такую же присягу дает князь славянского племени бодричей. Акт вступления в вассальные отношения заключался в следующем. Желавший сделаться вассалом должен был при торжественном собрании вассалов своего будущего сюзерена дать ему присягу на верность, для чего являлся с непокрытой головой и без оружия, преклонялся пред будущим сюзереном и целовал ему руку; последний возлагал руку на его голову и, выслушав присягу на верность, наделял его бенефицией. С тех пор устанавливались личные отношения верности между сюзереном и вассалом, эти отношения были выше всяких других. Главнейше вассал обязывался к военной службе по требованию и в интересах сеньора; количество людей, с которыми он должен был являться на войну, зависело от большей или меньшей доходности бенефиции; затем вассал должен был обращаться к суду сеньора во всех случаях, когда у него возникали дела с вассалами того же сеньора. Но за исполнением этих обязанностей вассал был вполне независим в своих владениях; там он был сюзереном, ибо мог иметь собственных вассалов и подвассалов. В VIII в. узы сеньората и вассалитета еще были не прочны; бенефиция жаловалась временно, всякое нарушение обязательств могло сопровождаться отнятием бенефиции и расторжением вассальных отношений. Натурально, что сильно заявляла себя тенденция достигнуть пожизненности и наследственности в праве владения бенефицией, и эта тенденция увенчалась успехом при детях Карла Великого (843).
Отношения вассала к сеньору не создавали еще феодализма, а только обусловливали его развитие. Это развитие направлялось двумя путями. С одной стороны, присяга на верность, даваемая вассалом сеньору, не исключала присяги на верность королю, но уже в первой заключалось предрасположение к умалению важности второй. Король прямо и непосредственно мог опираться только на верность прямых своих вассалов; непосредственно же от короны давались далеко не все бенефиции. Мог наступить момент, когда все сеньоры обратятся в сословие, преследующее сословные, а не государственные интересы; тогда король окажется без подданных, ибо сеньориальная система знает подчинение вассала сеньору, а не подданного своему государю. Тенденция же прямых королевских вассалов обратиться в замкнутое сословие завершается в X в. К этому времени становятся наследственными государственные должности, устанавливается наследство бенефиций, и сословие сеньоров становится крепким и замкнутым, преследующим сословные интересы. Королевская власть все более стушевывается, а на место ее вырастает административная и судебная власть сеньоров. Связи между королем и подданными рушатся, и на место их возникают связи между местным феодальным владетелем и зависимым от него населением. Большие области, управляемые наследственными администраторами, обращаются в замкнутые в себе территории с отдельным судом сюзерена, с своей финансовой системой, с своими денежными знаками, с своим войском, наконец, с своим местным государем. По подобию первых образуются меньшие территории с независимыми владельцами.
Вот результат, к которому пришло западноевропейское развитие в X в. Характеризовать его можно немногими словами. Сверху донизу постепенно понижающаяся лестница иерархических ступеней. Верхние слои держатся узами сеньората и вассалитета, нижние находятся в полном подчинении феодальной знати, которая раскинула свои корни по всей территории, подвергшейся влиянию романизации.
Несколько прекрасных страниц в III т. «Истории цивилизации во Франции» Гизо, посвященных описанию феодального замка и земледельческого населения кругом его, дают яркую картину средневековой жизни, которая переносит в новый и чуждый нам мир отношений. Никто не будет отрицать, что в феодализме мы имеем самый выразительный и самый существенный признак западной истории. По разнообразию факторов, входящих в его образование, по постепенности, с которой обнаруживаются в нем экономические, социальные и политические элементы, наконец по глубине влияния на все общественные отношения как частного, так и публичного права, феодализм представляет в себе много важного материала для сравнения.
В областях, зависевших в своем развитии от Византии, несомненно, должны были действовать на организацию общественной жизни те же экономические факторы, что и в областях с преимущественным римским влиянием. Но результат там и здесь оказался не одинаков. В Византийской империи от VIII в. и до турецкого завоевания наблюдается постоянно разделение земледельческого сословия на два класса: свободный и зависимый. Первый сидел на своих землях и лично отбывал денежные и натуральные повинности, не исключая и военной; второй обрабатывал чужую землю и находился в разных степенях зависимости от духовных и светских землевладельцев. Этим определяется основной фон картины восточноевропейского экономического и социального развития.
Говоря выше о преградах к распространению романизации на Востоке, мы ссылались на Крестьянский закон, изданный в VIII в. Этот закон должен послужить точкой отправления в истории экономического развития на Востоке. Кратко говоря, в этом законе находим отмену римских правовых воззрений на патронат: в нем нет и помина о помещичьей усадьбе и зависящем от нее крестьянском населении (patrocinium vicorum–servi и adscriptitii). Этого мы не найдем в тогдашних западных законодательствах. Но самым смелым и неожиданным нововведением в Крестьянском законе оказываются свободное крестьянское сословие и мелкое землевладение. Закон по существу своему есть земский полицейский устав и трактует об обычных проступках в земледельческом быту: о воровстве, потравах, увечье, порче межевых знаков и т. п. Но по духу своему и главному содержанию он применен к потребностям населения Византийской империи, живущего в общине и управляющегося своим обычным правом. Заметим здесь к слову, что почти все статьи этого закона встречаются в древнем русском законодательном памятнике – в уставе Ярослава.
Славянская община Восточной империи не напоминает ли германскую марку в западной истории? Конечно, да. Здесь мы получаем явное сходство факторов и с этим вместе намечаем основу, по которой должно идти дальнейшее развитие. Судьбы восточного социального развития, однако, направляются не тем путем, каким шло западное, и это тем любопытней, что экономическая среда, действовавшая разрушительно на марку, угрожала благосостоянию и византийской общины. Мы видели, что в VIII в. для германской марки был самый критический момент, и что Каролинги, хотя и понимали значение совершавшихся событий, не нашли нужным или возможным оказать поддержку сельской общине, вследствие чего мелкая поземельная собственность была поглощена крупной.
Такой же критический момент наблюдается в Византийской империи. Здесь он обнаруживается несколько позже, чем на Западе, именно в X и XI вв. Весьма живую, скажем даже, бьющую в глаза картину представляют относящиеся сюда современные источники: частные и официальные акты. Сословие властелей или динатов, как они называются в греческих памятниках, в X в. оказалось весьма опасным врагом крестьянской общины и мелкого землевладения. Пользуясь своим положением воевод, судей, сборщиков податей, эти властели обнаруживали очень вредное действие на крестьянскую общину, главным образом, вследствие своего помещичьего права. Они разоряли крестьянские дворы, производили вымогательства при сборе податей, в голодные и неурожайные годы выдавали крестьянам пропитание за высокие проценты или под залог имущества. Такой порядок вещей побуждал мелких землевладельцев продавать свои участки, закладывать или уступать по завещанию и по частным актам. Словом, нужда гнала свободных людей в кабалу, которая на Западе выражается актом коммендации. И на Востоке крестьяне вступали в зависимое положение к помещику, закладывались за него и переходили в разряд барщинных и крепостных. Опасность угрожала столько же от властелей, сколько и от того элемента, который вырос в самой общине, и который у нас окрещен именем «кулак».
Богатые крестьяне среди самой общины, пользуясь дурным экономическим положением соседей, скупали за бесценок земли и обращали в батраков тех, кто недавно был хозяином. Вот на это‑то зло и были обращены заботы императоров Македонской династии. Целый ряд очень любопытных мероприятий вскрывает нам законы этих императоров. Ряд мер был направлен к тому, чтобы поставить само сельское население в возможность бороться с экономическим злом; другой ряд мер предупреждает действие разрушительных элементов, т.е. направлен против самих властелей и кулаков. Чтобы предупредить распадение общины, закон установил неотчуждаемость земельного имущества у общины. Всякий раз, когда освобождался крестьянский участок за смертью владельца, или когда крестьянин хотел добровольно освободиться от своего земельного надела, на первое место по праву предпочтительной покупки выступали члены той же общины или волости. При этом закон указывает 5 категорий лиц и отношений в сельской общине, и только после отказа всех членов этих пяти категорий участок мог поступить в чужие руки.
Упомянутые категории важны для нас в том отношении, что показывают, Как слагалась и как была организована община в X в. Если освобождался крестьянский участок, то право на покупку его признавалось за следующими лицами: 1) ближайшие родственники, 2) домохозяева той же общины, 3) другие обыватели общины (бобыли, захребетники), 4) соплательщики и 5) члены союзных общин. Если никто из лиц названных категорий не согласится на покупку, тогда имущество отдается вольному покупщику. Можно думать, что эти случаи были весьма редки. Что касается мер, прямо направленных против властелей, они заключались в следующем. Властели часто ссылались на закон 40‑летней давности: кто докажет, что он 40 лет владел землей, закон против него был бессилен. Византийское правительство отменило 40‑летнюю давность, так что если бы крестьяне стали искать прав на землю и подтвердили свой иск свидетельскими показаниями, то властители изгонялись, невзирая на давность владения Далее было обнаружено, что многие купчие крепости на землю составлялись фальшиво, в угоду богатым, межевые планы фабриковались помещиками в прямой ущерб для крестьянской общины, – правительство не остановилось перед тем, чтобы объявить эти акты недействительными, когда дело шло о крестьянской земле. Наконец, радикализм правительства дошел до того, что оно возложило круговую ответственность за несостоятельность общины на крупных землевладельцев данной местности. Помещики были обязаны круговой порукой охранять интересы мелкого землевладения.
Прежде чем делать заключения о следствиях, достигнутых подобными распоряжениями, остановимся на характеристике мотивов и чувств, которыми диктовались подобные законы. Это, в самом деле, редкие в истории меры; Запад не может представить и тени подобия им. Вот, например, вступление к одному из законов, изданных в 934 г. (Романом Лакапином): «Есть люди, которые, отрицаясь от своей духовной природы и Создателя, заботятся только о земных благах и временном благополучии. От таких людей, с жадностью гоняющихся за богатством и подверженных страсти стяжания, происходят все бедствия отсюда всякие замешательства, отсюда все несправедливости, отсюда великие и долгие страдания и стоны бедных. Но за бедных стоит сам Господь, говоря в Писании: ради мучения бедных и воздыхания убогих Я восстану. Если же сам Бог, возведший нас на царство, восстает на отмщение убогих, то как можем мы пренебречь своим долгом, когда именно от одних очей царских бедняк ждет себе здесь утешения. Ради того, имея намерение поправить, что было недавно совершено или дерзко предпринято против отдельных лиц, мы издаем настоящий закон, который послужит к устранению и искоренению ненасытной страсти любостяжания так, чтобы отныне уже никто не был лишаем своего, и чтобы бедный не испытывал преобладания сильных». А вот что говорится о таких же мерах Константина Порфирородного: «Он видел, что жадность людей ненасытных распространяется все более, что сильные люди прокрались в средину провинций и сел и угнетают там несчастных крестьян, что властели посредством насилия и различных хитрых уловок приобрели себе многие поместья. Что же делает мудрый государь? Он определил, что все богатые, со времени его провозглашения самодержавным государем (944) приобретшие покупкою, дарением или насилием поместья и поля в селах, должны быть изгнаны без всякого вознаграждения».
Самым радикальным государем, принявшим суровые меры против властелей, был, несомненно, царь Василий II Болгаробойца, современник Владимира Св. Вот одно место из его закона: «Немало были мы обременяемы жалобами бедных по поводу 40‑летней давности и, много раз путешествуя и проходя области царства нашего, собственными глазами видели совершающиеся ежедневно в отношении к ним обиды. Разве не может властель, обидевший бедного, долгое время пользоваться своей силой и благосостоянием, а потом еще передать то и другое своим наследникам? Что же может в таком случае помочь бедному время? Разве не возможен такой случай, что патрикий, магистр или военный чин, обогатившийся на счет бедного, будет иметь своими потомками тоже властелей, иногда находящихся в родстве с царями и поддерживающих в продолжение 70 или 100 лет силу своего рода и свое благосостояние? Не должны ли мы сами вступиться, обуздать сильных, поддержать бедных в принадлежащих им правах, которые у них злым образом бывают отнимаемы или же похищаемы обманом? Когда богатые властели посредством покупки вторгаются в сельские общины, и когда потом их наследники вместе с имением в продолжение нескольких поколений получают по наследству силу и влияние своих предков, то, конечно, бедному нет возможности возбудить иск о возвращении отнятого у него насилием или обманом».
Сделанные выдержки красноречиво свидетельствуют, что здесь мы имеем дело с тем же экономическим явлением, которое наблюдается на Западе в VIII и IX вв. Там и здесь решался многознаменательный социальный вопрос: быть ли мелкой земельной собственности, или предоставить дело естественному процессу и воспользоваться крупным землевладением для государственных целей. В первом смысле вопрос решен на Востоке, во втором – на Западе. Византийские цари не только наметили процесс в начале его развития, но и изучили его во всех подробностях и вступили в упорную борьбу с высшей чиновной и служилой аристократией. Каролинги же действовали без надлежащей энергии и не приложили сердца к интересам изнемогавшей сельской общины. После Карла В. на Западе социальный процесс совершился безвозвратно в интересе поместного сословия. На Востоке, благодаря указанным выше мерам, крестьянская община была предохранена от разрушения. Задержав социальную эволюцию на первой, т.е. на экономической стадии, византийские цари несомненно предупредили тем развитие того порядка вещей, который последовал на Западе: в Византии не могло развиться сеньоратных и вассальных отношений, не могло образоваться феодальной системы. Византийская община не только пережила экономический кризис, но была поставлена в такое положение законодательными памятниками X в., что ее будущность была вполне обеспечена, и никакие разрушительные силы не могли сломить ее до турецкого завоевания. Сельская община служила государству, удовлетворяя его расходы и защищая его против внешних врагов.
Приведенные факты общественного развития, будучи сведены к конечным результатам, дают для Запада крупное землевладение и сословные притязания поместной и служилой аристократии; для Востока же – господство свободного мелкого землевладения и подчинение государственному принципу интересов поместного и служилого сословия.
К подобным же выводам можно приходить на основании сопоставления фактов и явлений, характеризующих другие стороны жизни романизованных и чуждых романизации народов. Таков ряд фактов, обусловивших развитие императорской власти на Востоке и усиление сословных, классовых и территориальных тенденций на Западе; таков же ряд фактов, стоявших в связи с развитием церковной власти и устройством Церкви на Западе и Востоке.
Судьбы германской марки и славянской общины дают случай сделать несколько прикладных выводов. Изучение крестьянской общины в Византии есть задача глубокой важности не только с точки зрения византинизма и постижения законов развития всемирной истории, но во имя ближайших нам интересов. Для Запада это вопрос арехологический, давно разрешенный и сданный в архив; у нас же это вопрос современный, он занимает и наше законодательство и обсуждается в журналах и газетах. Исход, который он частью получил, частью получит в ближайшем будущем в законодательном и административном порядке, не может не интересовать нас, ибо от этого зависит ближайшее экономическое и социальное развитие России. Что крестьянская община у нас разрушается, это ясно для всякого, кто хоть слегка знаком с литературой вопроса. Но следует ли придумать средства к предупреждению этого и стоит ли прийти на помощь крестьянской общине, – на этот счет высказываются положительные и отрицательные мнения. Большинство наших теорий относительно этого вопроса современности опирается на следующие данные: а) на пример, наблюдаемый в западной истории, причем этот пример рассматривается как неизбежный закон экономической эволюции; б) на сведения о русской общине, полученные из памятников и современных описаний. Что касается первого, то едва ли можно смотреть как на роковую неизбежность на те явления, которые последовали в социальном развитии Запада VIII и IX вв. Можно задать себе вопрос: как бы направилась социальная эволюция, если бы на Западе были применены законы царей Македонской династии, а на Востоке в X и XI вв. были императоры Каролингской династии? Что касается наших представлений об общине, выносимых на основании наблюдений над современной действительностью, здесь тоже мы не стоим на правильной дороге, так как у нас недостает ни перспективы, ни исторического изучения, переносящего центр тяжести на первичные стадии развития.
В самом деле, мы делаем заключения об общине на основании того, что она представляет после эпохи крепостного права, после реформ эпохи освобождения, и лишены средств воссоздать строй древнейшей общины. В этом отношении организация общины по памятникам византийского законодательства X в. и по позднейшим византийским и южнославянским писцовым книгам дает в высшей степени любопытный вклад в историю вопроса. Живучесть общины зависела главнейше от следующих условий: 1) от неотчуждаемости общинных земель, 2) от громадного излишка общинной земли против той, которая была разделена на дворовые участки. Этот излишек иногда превосходит в несколько раз (в 4) то количество, которое находилось в подворном владении, и составлял общинный экономический ресурс про черный день. Масса охотников могла всегда находить прием в общине в качестве припущенников, арендаторов и бобылей, вкупаться в общину, снимать в аренду ее земли и увеличивать тем экономические средства ее. Наконец, 3) живучесть общины зависела от того, что она была обширным и хорошо организованным целым: по памятникам видно, что
община состояла иногда из 30 или 40 деревень; таким образом, экономическая и платежная слабость одной деревни была восполняема другой, насилие богатого соседа над одним членом вызывало отпор со стороны других. Эти свойства древней общины нужно принимать во внимание при соображениях о том, случайное ли явление наша община, или особенность восточноевропейского развития.
Нельзя думать, что отмеченные здесь различия в историческом развитии Запада и Востока Европы имеют лишь случайное и преходящее значение, или что они ограничиваются только некоторыми историческими периодами. Должно, напротив, думать, что эти различия относятся к самому существу истории Западной и Восточной Европы, находя себе объяснение в характере, темпераменте и многочисленных физических и культурных особенностях населения. Подобные особенности характера не раз были отмечены византийскими писателями. Так, один просвещенный грек, живший в эпоху господства латинян в Константинополе после четвертого крестового похода, высказал следующее рассуждение о взаимных отношениях латинского Запада и Востока: «Нам не след теперь предаваться унынию, будем стремиться к добродетели и украшать себя образованностью. Тогда мы по сущности и справедливости будем властвовать над нашими повелителями. Захватив крепости и замки, они думают повелевать посредством насилия, отнимая у нас имущества и лишая жизни. Но такая власть ненадежна и непрочна, ибо не оправдывается ни природными, ни благоприобретенными свойствами. Никто же не скажет, что львы, леопарды или волки властвуют над людьми, хотя они когтями и зубами достигают того же, что и наши победители. И никогда не удастся им вполне господствовать над нами, хотя бы они присвоили себе все наши стяжания, хотя бы оставили нас нагими или коснулись бы самой плоти нашей»{3}.
Противоположности между западной и восточной культурой выражены следующим образом у писателя XII в. Никиты Акомината: «Латиняне считают раем ту страну, в которой суждено нам жить. Завидуя нам, они всегда злоумышляют против нашего рода и строят нам ковы. По обстоятельствам прикидываясь друзьями, в душе ненавидят нас, как злейшие враги. Между ними и нами утвердилась величайшая пропасть различия, нас разделяет самая резкая противоположность убеждений. Чрезвычайно гордые и надменные, они пользуются для своих целей мягкостью нашего нрава, приниженностью и скромностью»{4}.
Нельзя, кроме того, не принять в соображение, что занимающий нас вопрос о различиях в историческом развитии Запада и Востока столько же объясняется разностями в исторических факторах, сколько личной инициативой, субъективными тенденциями, а равно целями и побуждениями, управляющими волей исторических деятелей и классов общества. Если бы мы вычеркнули из истории эти последние элементы, а всю историческую эволюцию приписали бы неизбежным и неумолимым силам, действующим как закон и организующим человеческие общества с тою же свободою, с какой скульптор создает из бесформенной массы задуманную им фигуру, то история утратила бы свой нравственно‑поучительный и гуманитарный характер. Мы не можем отрешиться от мысли, что в созидании истории и в организации форм общежития исторические деятели имеют глубокое значение, и что задача исторических изучений состоит не только в том, чтобы понять и объяснить законы развития, но также и в том, чтобы показать, почему в одном случае люди спокойно склоняют голову под молотом неумолимых законов, в другом же обнаруживают протест и сопротивление
Личная инициатива и субъективизм сказываются не только в силе и группировке исторических факторов, но проникают в самую глубь истории и влияют на самое историческое творчество История пишется людьми, привносящими в свои создания национальные и политические чувства и симпатии Вследствие этого история является очень чувствительным показателем самосознания данного времени и народа, что придает особенный интерес изучению исторических систем Господствующая над нашими умами и управляющая нашей волей западноевропейская культура пленяет нас своими историческими обобщениями и выводами. Невольно поддаваясь часто высказываемому на Западе взгляду на расовые различия, мы бываем склонны проводить резкую черту между высшими и служебными им народами, между нациями, которые создают культуру, и народами, которые способны лишь подражать и перенимать. Вследствие этого мы должны удовлетворяться скромным уголком, отведенным во всеобщей истории Восточной Европы. А между тем не только мировая, даже европейская культура не свила себе гнезда в одном излюбленном месте, культурные центры перемещаются с места на место, и, по‑видимому, не существует в мире приобщившегося к культуре народа, который не участвовал бы в исторической эволюции.

Период I
(до 527 г.)
Элементы образования византинизма

Глава I
Византинизм и его культурное значение в истории

Почти во всех ученых европейских литературах существуют попытки объяснить культурное значение византинизма; делались подобные попытки и в России, и притом в нашей литературе настойчивее, чем где‑либо, проводилась мысль о всемирно‑историческом значении Византии.
Была даже пора – и это не так давно, – когда на русских возлагались надежды, что они возьмут на себя всестороннюю разработку темы о византинизме и культурном его значении и дадут разрешение занимавшей многих загадки. Но в настоящее время, когда изучением византийской истории и литературы усердно занимаются немцы, французы, англичане, итальянцы и другие народы, когда за границей появились специальные научные органы, посвященные византиноведению, нами утрачено, и, вероятно, бесповоротно, бывшее за нами право сказать новое слово в этой области.
Чтобы прийти к выяснению понятия о византинизме, надо отправляться от Византии. Византией назывался в древности греческий город на европейской стороне Босфора, при Мраморном море. В 330 г. христианского летосчисления римский император Константин Великий избрал этот город столицей своей империи и тем придал ему всемирно‑историческое значение. С тех пор Византия, хотя и богатая торговлей, но все же бывшая до того провинциальным скромным городом, начала украшаться великолепными дворцами, портиками и площадями. Со всех концов греческого мира сюда стали стекаться произведения античного искусства, начался большой прилив нового населения из европейских и азиатских провинций империи; торговля и промышленность, которой на Западе не благоприятствовала смутная эпоха народных движений, нашла приют на Востоке и сосредоточилась в Византии. Сделавшись столицей империи, Византия по воле Константина Великого приняла новое имя и стала называться Константинополем, Новым Римом. С тех пор слово «Византия» перестало служить выражением реально существующей действительности, обратившись в термин для обозначения политических, государственных, церковных и этнографических особенностей, носителем которых была Византийская империя. Наименование Восточной Римской империи Византийскою империей в средние века, в особенности со времени восстановления Карлом Великим (800) Западной Римской империи, возбуждает сомнения и возражения как со стороны реального смысла этого термина, так и со стороны хронологической. Известно, что сами обитатели Византийской империи не называли себя ни римлянами, ни эллинами или греками, а ромеями, так что Византийская империя официально носила наименование Ромейской. Отсюда ясно, что в строгом историческом смысле термин «византийский» так же имеет условный и искусственный смысл, как и другой термин, который иногда употребляется взамен первого, т.е. «восточно‑римский». Еще менее исторических оснований называть Византийскую империю Греческой империей или Bas Empire.
Как в имени Римской империи времени Каролингов и Оттонов лежит историческая фикция, ибо в действительности Римская империя германской нации ничего общего не имеет с империей Августа или Антонинов, так и Восточно‑Римская империя, составляя продолжающееся преемство императоров от Августа до Константина XII Палеолога, в действительности лишь условно и по соглашению может носить наименование Римской. Таким образом, центр тяжести в данном вопросе переходит к выяснению содержания термина «византинизм».
Термины «византийский», а в связи с ним «византинизм» имеют за собою традицию и обозначают такую совокупность понятий, по отношению к которым не существует разности мнений. Никто в настоящее время не будет сомневаться и не выставит серьезных аргументов против следующих выражений: византийские писатели, византийская литература, византийское искусство, византийская образованность. Если сделались обычными приведенные выражения, то нет сомнения в законности терминов: «византийская история», «Византийская империя» и даже таких выражений, как «византийская мораль» и т. п. Едва ли даже возможно заменить, например, выражения «византийские писатели» или «византийское искусство» каким‑нибудь другим выражением, которое так же хорошо обозначало бы сущность идеи, как это выражение. Несомненно, эпитет «византийский» придает смысл последующему слову, при котором он ставится, выражает особенный характер, специфические черты предмета. Когда произведение духа человеческого или отдельный индивидуальный поступок обозначается именем византийского, этим характеризуется не только качество произведения, но и принадлежность его к определенной эпохе; точно так же индивидуальное действие с предшествующим «византийский» весьма выразительно характеризует хитрость, коварство, неискренность, лицемерие, а также самомнение, дерзость и тщеславие и т. п. несимпатичные качества, отмеченные частью уже на первых страницах русской летописи.
Итак, если термин «византийский» имеет определенное и довольно общепринятое значение, то нам не представляется трудности определить значение выражения «византинизм», которое, несомненно, должно получить преобладание над соперничающим выражением «византийство». Под византинизмом прежде всего разумеется совокупность всех начал, под влиянием которых постепенно реформировалась Римская империя в V–VIII вв., прежде чем преобразоваться в Византийскую империю. Как на Западе организующим началом стал романизм, так на Востоке – византинизм; с этой стороны и может подлежать объяснению термин «византинизм». На Востоке романизм встретился со старыми культурами: иудейской, персидской и эллинской, которые не только оказали ему значительное противодействие, но, в свою очередь, имели на него разнообразные влияния. На почве римской администрации и правовых римских воззрений появляются наслоения и придатки особого рода, по канве эллинских философских воззрений вышиваются узоры манихейских, иудейских и иранско‑персидских идей и верований. Многообразные перемены вызвали германская и славянская иммиграции, произведшие реформы в социальном и экономическом строе и в военной системе империи. Под действием указанных новых начал реформируется Римская империя на Востоке, постепенно приобретая характер византинизма. Как выражение политических, культурных и философско‑литературных особенностей, византинизм проявляется в следующих признаках: 1) в постепенной отмене господствовавшего латинского языка и замене его греческим или, собственно говоря, византийским; 2) в борьбе национальностей из‑за политического преобладания; 3) в оригинальном характере развития искусства и в появлении новых мотивов, влиявших на создание новых памятников, равно как в своеобразных чертах литературных произведений, где вырабатывается постепенно новый и оригинальный метод под влиянием восточных культурных преданий и образцов. Крайним пределом первого периода выработки византинизма нужно полагать начало VIII в. Общеизвестны черты воздействия византинизма на исторические народы, с которыми империя приходила в соприкосновение. С указанной точки зрения византинизм имеет громадное значение как в западноевропейской, так и в восточноевропейской, в частности в русской, истории. Следует прибавить, что по отношению к восточноевропейской истории роль византинизма не окончена и по настоящее время. Константинопольская Вселенская Церковь есть прямая продолжательница в церковной области политических преданий византинизма: как Византийская империя ревниво оберегала эллинизм, препятствуя образованию инородческих политических организаций и концентрируя эллинские элементы, так и константинопольский патриархат приносит в жертву эллинизму идею Вселенской Церкви.
При оценке значения Византии во всеобщей и русской истории можно исходить из двоякой точки зрения. С одной стороны, Византия может быть рассматриваема как живой государственный организм, имеющий свою историю, в которой различаются периоды подъема и упадка. Жизнь этого организма продолжается от IV до XV в. С другой стороны, может представляться и та точка зрения, что Византия, как политическое тело, будучи погребена в эпоху турецкого завоевания Константинополя в 1453 г., не перестает, однако, жить, как отвлеченный принцип, в ее археологических памятниках, в оставленном ею наследстве и в чувствах и настроениях народов, которые подверглись ее культурному влиянию. Историческая Византия при этой точке зрения уступает место археологической.
Византинизм, как историко‑литературный термин, должен быть поставлен рядом с романизмом. Но, отдавая должное романизации в процессе образования западноевропейской государственности, мы, с другой стороны, не можем не придавать значения и византинизму, как организующему началу исторического развития на юго‑востоке Европы. Будем справедливы и согласимся, что, если романизм формирует франкское государство и служит важным фактором в империи Карла Великого и Оттонов, если римские правовые воззрения оказывают очень сильное действие во всей истории Запада, византинизм, с своей стороны, становится идеалом славянского царства, к какому стремятся передовые славянские народы. Византинизм идет до Киева и Москвы, под его
началами складывается историческая жизнь, т.е. государственное и военное устройство юго‑восточных славян; в связи с этим принципом стоит разделение Европы на две половины – православную и католическую, в каковых названиях столько же скрываются религиозные, как политические и этнографические различия. Словом, византинизм есть исторический принцип, действия которого обнаруживаются в истории народов юга и востока Европы. Этот принцип заправляет развитием многих народов и до настоящего времени, выражая собой склад верований и политических учреждений, равно как особый вид организации сословных и экономических отношений.
В последней четверти V столетия по Р. Хр. пала Западная Римская империя под напором германских варваров. Наследие всемирного римского обладания, звание императора и самая идея всемирной монархии, а также остатки античной образованности уцелели после этого только на Востоке – в Византийской империи. Особенно тяжела была для народов Западной Европы утрата идеи всемирной монархии. «Один Бог на небе, один царь на земле; нельзя небо представить без Бога, ни земли без императора», – так говорит западный писатель V‑го столетия. То обстоятельство, что императорское достоинство сохранилось в Византии, наполняло умы политических деятелей Западной Европы озлоблением. Неудивительно поэтому, что очень рано возникла на Западе мысль о том, что нужно во что бы то ни стало отнять императорское достоинство у византийских царей. Впервые удалось осуществить это королю франков Карлу Великому. Несмотря, однако же, на то, что империя была восстановлена на Западе, все очень живо ощущали, что это не совсем справедливое дело при существовании законного римского императора на Востоке; многие называли западных императоров самозванцами. Это продолжалось до тех пор, пока западные императоры не приобрели путем купли согласие на присвоение ими себе этого титула со стороны императоров византийских. Это первое хищение, которое сделал запад Европы от Византии. Второе хищение – церковное. В то время, как западные государи стремились присвоить императорский титул, римский первосвященник, вступив на путь честолюбивых притязаний на главенство, начинает свое соперничество с патриархом константинопольским. Враждующие стороны подвергают одна другую проклятиям и взаимным оскорблениям, и раздор заканчивается полным отделением Западной Церкви от Восточной.
С того времени Византия и все восточные христиане стали известны на Западе под именем схизматиков. Но и на Востоке не считаются православными христиане Западной Европы, подвластные римскому папе. Вражда церковная иногда переходила во вражду политическую. Особенно печальна из эпизодов этой борьбы история завоевания Константинополя крестоносцами в 1204 г., когда франки убивали восточных христиан и опустошали их страну с не меньшею жестокостью, чем это делали они по отношению к мусульманам. Трудно понять, как могли в такой степени озлобиться друг против друга христианские народы. Никто из западных христиан даже не хотел и думать, как все это жестоко и несправедливо. Лишь один русский путешественник, бывший в то время в Цареграде, сделал в Новгородской летописи правильную оценку этих кровавых событий, назвав подвиг крестоносцев преступным деянием. Более всего пострадали от хищения латинян святыни Византийской Церкви. Сохранившиеся на Западе письменные свидетельства очевидцев этих событий полны сообщений об этих грабежах. Бесстыдство доходило до того, что писатель‑очевидец ставил себе лично в великую заслугу то, что и ему удалось в присутствии таких‑то лиц присвоить ту или иную греческую святыню.
Впрочем, этими сведениями о хищениях еще далеко нельзя исчерпать тех заимствований, которые сделала Западная Европа от Византии. Много культурных заимствований от Византии перешло на Запад мирным путем. Сохраняя в своих недрах плоды античной цивилизации, Византия служила для западноевропейских народов обильным источником знаний и просвещения. До конца XII столетия о Византии смело можно сказать, что она стояла на недосягаемой для западных народов высоте в области богословия, философии и литературы. Это превосходство над собою Византии сознавали и некоторые из западноевропейских лучших людей. В доказательство можно привести то, что германские императоры IX и X столетий стремятся вступить в брачное родство с византийскими императорами. Вместе с греческими царевнами приходили тогда в Германию и греческие ученые. Каким уважением пользовалось греческое образование на Западе, видно из следующего места письма Оттона III кГерберту: «Ради Бога, побывай у меня. Сердце мое болит, потому что я не могу еще отогнать от себя саксонскую грубость и привить себе греческое просвещение». Самое богослужение латинской Церкви, церковные обряды, начала церковного права, – все это может быть рассматриваемо как заимствование от Византии. Несмотря, однако же, на это, латинские христиане питали к Византии далеко не благорасположенные чувства. Самый момент падения Византийской империи ознаменовался со стороны латинского христианства величайшей изменой общехристианскому делу. Византийские императоры посылали на Запад просьбы о помощи, но там начались споры о том, следует ли оказать эту помощь. Одни рассуждали, что нехорошо оставлять христианскую страну прд властью мусульман, а другие возражали, что ведь греки не истиннее христиане, и за этими спорами дали туркам разрушить империю, йе послав помощи грекам.
Таковы отношения, которые существовали между Византией и Западной Европой. Первая была рассадником культуры, а вместе с тем и предметом разного рода хищений и мирных заимствований, тогда как западноевропейские народы платили ей лишь завистью, недоброжелательством и жестокостями. Не то нужно сказать об отношениях Византии к Восточной Европе и к славянам.
Точно так же, как и народы Западной Европы, но только в гораздо большей степени, славяне часто приходили в соприкосновение с Византией. Долгое время Византия, нуждаясь по причине тяжких войн в людях для заселения своих земель, приглашала к себе германцев и славян, которые шли сюда широкой волной. Войска империи нередко были пополняемы славянами. Из среды их иногда бывали и администраторы империи, полководцы и даже один патриарх. В обычаях и законах империи есть возможность проследить влияние славянских правовых воззрений. Не говорим уже о том, что наши предки часто являлись под стенами Византии с военными целями, русские купцы почти всегда проживали в Константинополе и здесь находили прибыльный сбыт своих товаров. Эти частые сношения славян с Византией сопровождались разнообразными благодетельными последствиями для славянских племен. Византия просветила их светом христианской веры, она же дала им и основные черты государственного устройства, под влиянием Византии развились литература славян и их искусства. Просветив славян св. крещением, Византия дала им богослужебный язык· и письменность – заслуги неоценимые. Так смотрели на дело и сами славяне. Болгарский князь так говорил грекам: «От вас (бо) на все страны добрый закон исходит».
Какие культурные приобретения сделали русские от Византии? Хотя, как сказано выше, наша и иностранная литература представляет попытки осветить этот вопрос, но, к великому сожалению, это далеко не означает, однако же, что все по этому вопросу уже сказано. Наоборот, византийская история разработана пока очень мало. Причина такого явления понятна. Памятники византийской истории стали подвергаться научному исследованию очень недавно. Да и самая разработка не может идти вперед быстро по той причине, что она затруднена множеством неблагоприятных условий. Отсюда‑то и происходит, что многие факты из истории взаимоотношений Руси и Византии остаются совсем невыясненными. Между тем, достаточно вспомнить некоторые исторические факты и принять во внимание исторические традиции, чтобы прийти к положительным заключениям о силе и разнообразии византийских влияний.
Оглядываясь на прошедшую жизнь русского народа, мы видим, что наши предки издавна стремились в Византию, то вступая с ней в мирные сношения, то предпринимая на нее опустошительные набеги. Но вот сама Византия одерживает над ними величайшую победу, дав им христианскую религию. С этого времени наши воинственные предки употребляют свои силы уже не во вред Византии, а на помощь ей. Так, еще св. Владимир вскоре после своего крещения послал в Царьград отряд своих воинов с целью усмирить мятеж, который в то время подняли против императора его подданные. Как по торговым, так и по другим целям русские люди часто посещали Константинополь. Существует мнение, что русская колония в Цареграде имела и свою церковь. В этой‑то церкви, вероятно, и находилась икона Варяжской Богородицы.
Даровав св. веру нашим предкам, Византия сообщила им вместе с этим и массу других культурных приобретений: письменность, священный язык, богослужение, государственное устройство. Из Византии перешли к нам и знаки верховной государственной власти: герб, бармы и шапка Мономаха. Когда же пала Византийская империя, то сношения ее с Россией приняли уже иной характер. Тогда греки устремляются в Россию за милостыней, привозят к нам свои святыни и продают их. Теперь взаимоотношения Руси и греков теряют характер отношений равного к равному. Наши предки, между прочим, строго осуждают греков за распродажу святынь.
Итак, даже из того, что было сказано о культурном влиянии Византии на европейские народы в прошлые века, можно понять, что это влияние ее велико. Но Византия продолжает оказывать влияние на европейскую культуру и в настоящее время посредством своих памятников. Византийский труп подлежит всестороннему изучению, и к этому изучению весьма желательно привлечь возможно более рук. Большая часть памятников византийских времен еще не издана. Между тем, на одном Афоне до 10000 рукописей, да, сверх того, большая часть европейских больших библиотек имеет свои специальные отделы, содержащие в себе византийские памятники. Кроме литературных памятников, от Византии уцелело большое число памятников искусства: архитектуры и живописи. Изучение этих памятников идет очень медленно. Большинство из них находится под землей. Чтобы производить раскопки на местах нахождения их, требуется немало денег и труда. Но всего прискорбнее то, что очень часто на турецкой территории производятся тайные раскопки. Открытые таким путем древности столь же тайно распространяются и продаются в разных странах, а это очень вредно отражается на деле изучения древних памятников, потому что изучать их на месте открытия было бы гораздо плодотворнее для науки. Всесторонней научной оценки культурного значения Византии еще не было сделано. А между тем, ни для кого эта задача не представляет такой важности, как для нас. Для развития нашего исторического самосознания и для воспитания устойчивых взглядов на современные события нам следует серьезно считаться с тем, что оставила Византия в своих археологических памятниках и в своем наследстве. Византия для нас не отвлеченная только проблема, а реальный предмет, изучение которого во многих отношениях связано с русской историей.
По отношению к археологическим памятникам Византии русское правительство приняло весьма важную меру учреждением в Константинополе археологического института, ближайшею целью занятий которого поставило изучение христианских археологических памятников в пределах бывшей Византийской, ныне Турецкой империи. В изданных им в настоящее время 15 томах «Известий Р. А. института в Константинополе» можно видеть, какой богатый и интересный материал открывается для русской науки на Востоке. Что же касается практической постановки изучения Византии и популяризации византийской истории среди большой публики, в этом отношении сделано весьма мало. И трудно ожидать, чтобы в ближайшем будущем изменились к лучшему неблагоприятные обстоятельства. У нас нет научной византийской школы и, по‑видимому, глохнут и византийские традиции.
По отношению к оставленному Византией наследству мы напрасно стали бы себя обманывать, что в нашей воле уклониться от деятельной роли в ликвидации дел по этому наследству. Хотя вообще от наследника зависит принимать наследство или отказаться, но роль России в «Восточном вопросе» завещана историей и не может быть изменена по произволу, если только какое‑либо непредвиденное потрясение не даст нам способности забвения и не отшибет память о том, чем мы жили, к чему стремились и от чего страдали.
Вопрос о начале «византинизма» как культурного термина, вошедшего в образование Византийской империи, не может в точности совпадать с проблемой о начале истории Византии.
Из рассмотрения внешних фактов и внутренних отношений можно приходить к определенному выводу, что Восточная империя обнаруживает выразительный характер византинизма к началу VIII в. Что же касается исходных моментов, то хронологически указать их появление весьма трудно. Подобно тому как возможны колебания по разграничению древней истории от средневековой, еще с большими сомнениями следует относиться к попыткам характеризовать те или иные явления исторической жизни, как облеченные византинизмом, или как лишенные характера византинизма. В смысле объема и содержания исторического материала сюда должны быть отнесены факты, подготовляющие византинизм и характерные для эпохи византийской истории, хотя бы хронологически они входили в цветущую пору древней римской истории. Тот же самый этнографический переворот, как на Западе был могущественным деятелем при переходе от древней истории к средней, постепенно происходил и на Востоке, претворяя греко‑римские учреждения в византийские. В борьбе с готами, гуннами, аварами и славянами Восточная империя усвоила себе существенные элементы византинизма. Таким же организующим свойством для византинизма было христианство в том его проявлении, которое заключается в восточном православии. Здесь византинизм сказался в постепенном сосредоточении православия в эллинском племени и в отделении от господствующей Церкви Египта. Сирии, Армении; рядом с этим шли притязания константинопольского патриархата и принятие им титула Вселенский. Из этих общих указаний можно понять, что для историка не совсем легко определить дату, с которой он должен начать изложение своего предмета. Действительно, точка отправления для истории Византии заключается не в хронологических рамках, а в новой группировке фактов и в новых настроениях, какие намечаются у исторических деятелей. Самая существенная черта, которою резко отделяется древность от средневекового мировоззрения, и которою открывается византинизм, заключается, по нашему мнению, в иммиграции варваров в империю и в культурном и религиозном кризисе III–IV вв. Мы, таким образом, отправляемся в изложении византийской истории не от определенной даты, а от истории образующих византинизм составных элементов.

Глава II
Культурный и религиозный кризис в Римской империи, Иммиграция варваров. Перенесение столицы в Константинополь

Когда Константин Великий избирал незначительную в то время Византию своей столицей, этим актом он решил также вопрос об отделении Запада от Востока; в то же время этим намечались новые пути дальнейшего исторического развития для Западной и Восточной империй. Хотя ближайшие преемники Константина пытались некоторое время направлять к одной цели политику Востока и Запада, но уже со времени Аркадия и Гонория, т.е. с 395 г., Западная и Восточная империи не соединялись более под властью одного императора, но та и другая пошли своим собственным путем и испытывали различные судьбы. Путь, которым шла Западная империя до 476 г., обозначается внешними поражениями, внутренними бедствиями и смутами, приведшими империю на край погибели. Основанная Константином столица на Босфоре довольно успешно выдержала удары, под которыми пал мировластительный Рим, и дала – правда, довольно странный и мало еще понятный, но все же весьма интересный по своей живучести – политический организм, называемый Восточной или Византийской империей.
Наиболее важная для историка проблема в рассуждении Восточной империи заключается в том, что она так же была разъедаема теми же язвами, как и Западная империя, и что удары, под которыми пал Рим, не щадили и столицы Константина. В настоящее время настоятельно требует разрешения уже давно назревший вопрос о причинах, обусловивших разные судьбы Восточной и Западной империй. Если Рим неминуемо должен был пасть под влиянием разрушительных сил, и на месте Римской империи должны были возникнуть новые государства, то почему не постигла тогда же и подобная же участь Византию, в которой с не меньшей энергией действовали подобные же разрушительные силы? Когда идет речь о падении Рима, при этом разумеется громадной важности исторический переворот – переход от древнего мира в средние века, сопровождавшийся большими потрясениями как в нравственной, так и в материальной жизни общества.
К решению вопроса о причинах падения древнего мира подходили с разных сторон и решали его разнообразно. Наиболее распространенное мнение заключается в том, что древний мир состарился, пережил себя и не мог выдержать борьбы с новыми идеями, внесенными в мир христианством. Действительно, христианская вера внесла в жизнь новые Начала, которые всего более содействовали разрушению древнего мира как политического организма, покоившегося на началах греко‑римской религии. Но когда христианство победило Рим? Не при Константине Великом, потому что тогда язычество было еще главенствующим элементом в обществе и правительстве. Следует притом принять во внимание, что обращение к христианству новых народов продолжается в VI и VII, даже в IX и X вв. Нельзя также забывать, что христианство распространялось в империи мало‑помалу, и что с постепенностью шло и воспитание общества в новых идеях. Старелся же и ветшал древний мир независимо от христианства, так как если бы он не обветшал, то и христианство не нашло бы для себя той восприимчивой среды, какая была необходима для его распространения. Приверженцы старой веры далеко не без борьбы уступили место христианскому культу, и в то время, как христианство было уже господствующим вероисповеданием, язычество до VI в. держалось еще в некоторых провинциях. Итак, на вопрос, отчего пал древний мир, нельзя удовлетвориться ответом: от распространения христианства.
Когда мы обсуждаем какое‑либо событие политической ли, или военной, или дипломатической истории, мы имеем до некоторой степени возможность, разлагая его на составные части и следя за развитием подробностей, доискаться общих причин, вследствие которых рассматриваемое событие приняло такое, а не иное направление, гораздо труднее дается объяснение фактов, относящихся до внутренней истории. Здесь скрыты от наблюдения мотивы, приводящие в движение человеческую волю, и не так заметна личная инициатива, почему нелегко устанавливается связь между причинами, производящими то или другое влияние, и конечными следствиями. Сколько, в самом деле, нужно вскрыть чуть заметных факторов, чтобы понять народные верования, обычаи, формы общественной жизни, наконец, умственное движение и тому подобное, то есть именно те элементы народной жизни, из коих слагаются прогресс и упадок народов? И между тем разгадка этих интимных сторон государственной и общественной жизни есть конечная цель, к которой должен стремиться историк.
Входя в рассмотрение причин, приведших к падению древний мир, мы должны, конечно, считаться с христианством; но, как принцип духовного и морального свойства, христианство не может быть рассматриваемо как разрушительный элемент. Очевидно, следует искать факторов, содействовавших разрушению древнего мира и помимо христианства. Есть мнение, на первый взгляд отталкивающее своей кажущейся парадоксальностью, но на самом деле поразительное по своей реальной правде. Древний мир пал потому, что греки и римляне весьма мало обращали внимания на изучение природы (на естественные науки, химию и др.). Если бы Рим выдвинул против варваров порох и другие взрывчатые вещества, то никогда бы не был жертвою варварских вторжений. Эту мысль следует выразить несколько иначе, чтобы приблизиться к роковой действительности. Если бы древний мир был в состоянии выставить против варваров другие средства противодействия, кроме материальной силы своих легионов, то возможно, что высшая культура Рима одержала бы верх над варварами и подчинила бы их. Но военное дело, занимающее тысячи специалистов‑теоретиков и даже в средние века неоднократно подвергавшееся коренным реформам приспособительно к новым потребностям, вызываемым новыми условиями нападения и защиты, в древнем мире, где война не затихала ни на один день, не испытывало значительных реформ, так что ни в устройстве легиона, ни в системе вооружения, по крайней мере, от Августа до Диоклетиана, не было перемен. И нужно прибавить, что военное дело вовсе не составляло в этом отношении исключения. Недостаток духовной производительности есть существенная черта, характеризующая эпоху падения древнего мира – от Августа до конца III в. В государственном праве и администрации, в литературных произведениях, в хозяйственной деятельности – везде обнаруживается неподвижность, подражание унаследованным образцам и отсутствие живой, прогрессирующей и руководящей идеи. Только в одной области проявлялась работа мысли и эволюционное движение – в христианских общинах. Но и это движение, как теперь выясняется все с большею наглядностью и что должно быть здесь особенно отмечено, обязано своими успехами главнейше не чистым греко‑римским элементам, а Сирии и Африке, где было много семитических примесей.
Таким образом, в рассуждении того вопроса, который нас занимает, дело идет не об одном каком‑либо принципе и не о смене одних физических деятелей другими, а об общем кризисе, какой постигает иногда народы и государства, утрачивающие жизнеспособность, подобно дереву, неожиданно завядающему и не дающему ветвей. Речь сводится к тому, чтобы проникнуть в тайну государственной и общественной жизни древнего мира, когда угасла в нем духовная производительность и когда не стало в нем, употребляя выражение поэта, «ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда».
У Геродота{1} есть превосходный рассказ, который прекрасно поясняет нашу мысль. Периандр, коринфский тиран, раз отправил посла к Фрасибулу, милетскому тирану, чтобы спросить у него совета, как ему установить надежнейший и наилучший образ правления, иначе говоря, как ему лучше утвердить свою власть в Коринфе? Фрасибул вывел за город прибывшего из Коринфа посла, пошел на засеянное поле и, проходя по ниве, спрашивал посла о цели его прибытия и в то же время сбивал колосья, которые поднимались над другими и были выше всех, и продолжал это до тех пор, пока не истребил самой лучшей части нивы. Так он прошел по всему полю и отослал посла, не сказав ему ни слова. Возвратившись к Периандру, посол стал жаловаться, что отправили его просить совета у человека помешанного, который портит свое добро, и рассказал, как он был принят Фрасибулом. Но Периандр понял мысль мудреца и погубил в Коринфе или присудил к изгнанию тех граждан, которые возвышались над другими знатностью и влиянием.
Вследствие подобной политической мудрости, которая одинаково применялась в древности как в монархиях, так и в демократических и аристократических государствах, везде получался одинаковый результат: на той ниве, которая производила поколения людей, колосья получались все ровней, а жатва и достоинство и количество зерна все скудней. Как в Греции, так и в Риме история обильна примерами, иллюстрирующими сказание Геродота. Исагор, заняв Афины с помощью спартанцев, изгнал из города 700 неспокойных фамилий; Агафокл погубил в Геле 4000 ненадежных граждан. В Риме такое же значение имели проскрипции, при помощи коих укрепляются Марий и Цинна и далее триумвиры.
Империя утверждала свое влияние особенными мерами избрания сената и устранением опасных граждан. Преследованиям подвергались не только вожди партий, но и их родственники и потомство.
Выразительным примером той же практики в позднейшее время может служить новелла сына Феодосия Великого, императора Аркадия, против обвиненных в политическом заговоре. «Кто против нас составит заговор или кто примет участие в заговоре против нас – тот подлежит смертной казни, и его имущество конфискуется. Что касается детей, хотя и они должны бы разделять участь отцов, так как и в них можно опасаться унаследованной преступности, то мы даруем им жизнь; но они не имеют права на наследство ни от отцов, ни матерей, ни родственников, ни даже чужестранцев; пусть они вечно в бедности и нужде несут последствия отцовского позора, им нет доступа ни к государственной службе, ни к почестям»{2}.
Намечаются и другие причины, одинаково с указанными содействовавшие банкротству древнего мира. Следствием чрезмерных тяг остей военной повинности, лежавшей исключительно на гражданах, т.к. от нее устранены были рабы, вольноотпущенники и покоренные народы, было то, что ряды граждан среднего класса и крестьянского сословия значительно поредели, и что образовавшаяся в среде их пустота не заполнялась нарождаемостью. Лучшим примером может служить Лаконика. При вторжении персов она могла выставить 8000 воинов, столетием позже только 1500, а в 244 г. лишь 700. В императорскую эпоху эта область, считавшая прежде до сотни городов, имела один значительный город Спарту да до 30 жалких поселков. Пелопоннис в императорскую эпоху едва мог поставить 3000 воинов, а в битве при Платеях участвовало 7400.
Цензовые списки для II столетия до Р. Хр. дают для Италии от 337 до 394 тыс. способных носить оружие. При Августе можно было с трудом навербовать в Италии 45 тыс., а при императорах I и II вв. население еще более поредело: города Анций и Тарент были в развалинах, страна оставалась из‑за недостатка населения невозделанной. Было бы ошибочно приписывать это явление постоянным войнам и усобицам. Евбея не была театром военных действий с IV в., между тем вот какой порядок вещей засвидетельствован здесь в конце I в по Р. Хр. «Две трети земли, – говорит Дион, – лежат без обработки по недостатку рабочих рук. Я бы с удовольствием отдал даром под обработку свой участок, да нет охотников на него». Нет, главная причина убыли населения лежит в простом факте: в недостаточном приросте населения. Об этом явлении в II в. историк Поливий делает следующее замечательное наблюдение: «Если невозможно или трудно понять по человеческому разумению причины каких‑либо явлений по отношению к ним, то, может быть, кто‑нибудь, находясь в недоумении, будет ссылаться на божественную волю или на случай: таковы беспрерывные ливни и чрезмерные дожди или, напротив, засухи и холода, производящие порчу плодов, равным образом постоянные заразительные болезни и другое подобное тому, что нелегко поддается объяснению. Почему, по справедливости, следуя мнению большинства по отношению к таковым непонятным явлениям, умоляя и умилостивляя жертвами божество, спрашиваем оракулов: какими словами или какими действиями мы могли бы улучшить свое положение или достигнуть облегчения от угнетающих нас бедствий?
Что же касается таких явлений, причины которых, производящие известное событие, легко понять, то, по моему мнению, таковые не следует ставить в соотношение с божеством. Возьмем такое явление. В наше время всю Грецию постигло неплодие и вообще скудость населения, вследствие чего и города запустели, и произошли неурожаи, хотя не было у нас ни продолжительных войн, ни заразительных болезней. Итак, если бы кто по отношению к этому вздумал спрашивать богов, какими словами или действиями мы могли бы размножиться и лучше устроить жизнь в наших городах, то не оказался ли бы он подлинно безрассудным человеком, так как причина явления совершенно ясна, и устранение ее зависит от нас самих? Когда люди утратили простоту и сделались любостяжательными и расточительными и перестали вступать в брак, а если вступали, то с тем, чтобы не иметь больше одного или, в крайнем случае, двух детей, чтобы оставить им значительные богатства и воспитать их в роскоши, – вот при каких условиях постепенно усилилось бедствие. Ибо при существовании одного ребенка или двоих, в случае если один из них сделается жертвой войны или болезни, легко понять, что неизбежно жилища останутся пустынными и, как рои у пчел, подобным же образом и безлюдные города скоро впадают в бессилие. В подобных обстоятельствах нет нужды вопрошать богов о том, как избавиться от такового бедствия, ибо каждый в состоянии объяснить, что это вполне зависит от нас самих: или следует отречься от зависти, или определить законами для каждого обязанность воспитывать своих детей. Для этого нет нужды ни в предсказателях, ни в кудесниках»{3}.
Правительство вполне понимало угрожающую опасность, оно издавало законы против вдовых и холостых, определяло награды за многочадие, но принятые меры не приносили ожидаемой от них пользы. Военные люди, проведя в военных занятиях и вдали от родины лучшие годы жизни, под старость если и женились, то не производили детей. Независимо от того военная система, лежавшая на мелких земельных собственниках, отнимала у земли рабочие руки и поражала в самое сердце сельское хозяйство. Крестьянские участки поступали за долги в продажу и становились собственностью крупных землевладельцев. Совокупность указанных условий обезлюдила и ослабила древний мир.
Ввиду вышеизложенного едва ли можно оправдать довольно распространенные выражения: древний мир обветшал, состарился, выродился, – которыми пытаются определить сущность перехода от древнего мира к средневековью. Нужно принимать в соображение, что физической преемственности между древними и средневековыми народами вообще не может быть указано: не греки и не римляне играют роль после падения Западной Римской империи, хотя никак нельзя отрицать преемственности в идеях и воззрениях, т.е. тесной культурной связи между древним миром и средними веками. Древний мир оставил в наследство средним векам свою культуру; следовательно, самый процесс передачи культурного наследства и способы усвоения должны составлять для историка самое существенное в понимании и изложении переходной эпохи от древнего мира к средним векам.
Понимая этот процесс как постепенное перерождение, мы должны отвести самое главное место выяснению двух начал, под влиянием которых совершается перерождение древнего мира. Это перерождение медленно происходило под влиянием духовного и материального элемента. Один постепенно ослаблял философские и религиозные воззрения языческого мира, подготовляя умы для восприятия христианской религии; другой постепенно изменял самую физическую сущность обитателей древнего мира, вливая свежую струю варварской крови в слабеющие и переставшие размножаться поколения и народности.
С середины прошлого столетия выдвинута была мысль об изучении исторической и социально‑религиозной обстановки, в которой образовалась и утвердилась христианская идея. Эта мысль, составляющая основное положение так называемой Тюбингенской школы, привела к весьма важным выводам на почве изучения религиозной идеи в эпоху происхождения и утверждения христианства. Вера в языческую религию поколебалась в сознании древних народов, боги перестали удовлетворять религиозным потребностям, и наступила такая пора, когда опустелый Олимп ни для кого не представлял более ни отрады, ни успокоения. А между тем человечество не могло оставаться лишенным религии. Место языческого культа должна была занять другая вера. Это искание новой идеи, которым характеризуется философское движение в древнем мире, чрезвычайно богато последствиями, и на почве философской производительности добыты те заключения, которые приготовили древний мир к принятию христианской идеи. Мы разумеем здесь весьма продолжительный период поисков за новыми идеями, поисков утомительных и часто безнадежных, которые необходимо историку оценить и представить в надлежащем освещении, чтобы показать значение идейной борьбы в человеческом обществе. Весьма известно то обстоятельство, что древняя вера в божественную силу греко‑римских божеств была поколеблена задолго до того времени, как восточные божества стали приглашаться к участию в Олимпе.
В комедии Аристофана «Облака» есть место, где Сократ на сделанное ему замечание, чго в руках Зевса есть молния, чтобы поражать клятвопреступников, отвечает: «Дурак! Ты повторяешь бабьи сказки. Если Зевс поражает молнией клятвопреступников, то почему не попалил Симона, и Клеонима, и Феора – ведь это самые злые клятвопреступники. Вместо того он поражает собственные храмы, и шпиц Афинеи Сунийской, и высочайшие дубы. Что они ему сделали?» Если принять в соображение, что время жизни комика падает на 450–385 гг. до Р.Х., то можно еще удивляться, что вера в богов так долго держалась в греко‑римском обществе. Правда, правительство пыталось разными средствами поддержать и оживить религию и достигало в этом отношении некоторых временных успехов. Но философское мышление, направляясь к выяснению отношений человека к верховному существу, все более и более подрывало уверенность в верованиях, когда‑то имевших значение непререкаемых истин. Уже основные положения, выводимые из платоновского учения: идея единого и всесовершенного Бога, бессмертие души, воздаяние по смерти за совершенные в жизни деяния – заключали в себе выводы, несовместимые с старой верой и скорее приближающиеся к христианству, чем к язычеству.
Чем объясняется нетерпимость римского государства к христианам? Хотя нельзя думать, что христианство в смысле носителя новых идей представляло собой разрушительное начало, ибо буква убивает, а дух животворит; но по отношению к политическому и социальному строю древнего общества христиане, несомненно, представляли собой крайнюю оппозицию. При ближайшем соприкосновении с христианами римские администраторы и лица, стоявшие во главе судебных установлений, встречались с такими фактами, которые стояли в совершенном противоречии с общепризнанным и твердо установившимся строем. С точки зрения римского государственного закона почитание богов и исполнение обрядов религии было первым и основным требованием во всех делах, касавшихся христиан. Но эти сектанты, с точки зрения римского судьи, уклонялись от принесения жертвы, не воскуряли фимиама пред статуей императора и ссылались на какое‑то новое неизвестное божество, не принятое в римский пантеон. Кроме того, те же христиане позволяли себе уклоняться от государственной, в особенности от военной службы, открыто признаваясь: «Не могу носить оружие, потому что я христианин» («Non possum militare quia christianus sum»). Само собой разумеется, языческое общество не могло не усматривать в новой религиозной, с его точки зрения, секте явных врагов общественного порядка, хотя бы христиане не являлись открытыми нарушителями ни религиозных церемоний, ни общепринятых обычаев. В одном только случае христиане внушали к себе действительное подозрение, это относительно своих тайных собраний, которые прикрывались законными формами, но в существе не были легальными.
Не могло языческое общество примириться и с внешним поведением, а равно с нравственными воззрениями христиан: «Кто хочет за мной идти, тот должен покинуть отца и мать и все, что ему дорого». Христианство вносило разлад в семейную жизнь, нарушало доверие между супругами и между родителями и детьми. Нельзя без волнения читать историю св. Перепетуи, принадлежавшей к лучшему обществу, которую старик отец умоляет оставить новую веру и возвратиться к семье, к покинутому ею мужу и ребенку. В особенности никак не могло римское общество примириться с тем, что представлял собой Рим с его древней культурой и с высокообразованным обществом, и что рядом с ним представляли христианские общины. На одной стороне была высокая культура, победы, мировластительство, на другой же – невежество, простота, скудость и отсутствие всякой культурности. Совершенно основательно говорили христианам: как вы можете с вашим убожеством мечтать о перестройке мира, когда на нашей стороне и опыт, и численное превосходство, и богатства, когда на нашей стороне высокая культура. Цельс выразил эту противоположность между христианами и римским миром в следующем образе: «Вы, как тараканы в щели, судите о внешнем мире по своему кругозору. Нам, конечно, лучше судить с нашего широкого и открытого места о том, что есть и что должно быть, а не вам из вашей щели». Христианство подвергалось упреку даже и после того, как оно уже было объявлено господствующим в империи, в том, что оно, уничтожив древнюю культуру и освятив невежество и мрак, взамен само ничего не могло дать. Отцы и учители Церкви первых веков с особенной настойчивостью поэтому проводили мысль, что христиане должны черпать знание и образование в языческой школе и литературе (Бл. Августин). Основное положение книги Буасье «Падение язычества» заключается в оправдании мысли, что христианство не пренебрегало культурой и восприняло в себя все знание, добытое в древнем мире.
Переходя к выяснению того начала, которое постепенно изменяло самую физическую сущность древнего мира, мы становимся на более твердую почву, т.к. можем считаться с весьма конкретными и известными фактами. Но здесь не предполагаем вести речь о той неудержимой волне народных движений, которая залила древний мир и на его развалинах дала новые ростки, развившиеся в средневековые государства. На Западе и Востоке по одинаковым причинам правительство принимало на государственные земли чуждые народы: главная цель была в пополнении убыли в населении, в заботах иметь в провинциях достаточно людей, с которых можно было бы брать рекрутов и собирать подати. Мизия и Паннония во II и III вв. были вполне покрыты варварскими колониями, во Фракии поселено сто тысяч бастарнов. Констанций Хлор и Константин довели систему своих предшественников до крайних пределов, последнему приписывается поселение в империи 300 тыс. сарматов.
Постоянное и обильное пополнение провинций империи новыми народами вливало много новой крови в остатки старого населения и содействовало постепенному изменению самого физического типа древних народов. Восток, после окончательного разделения тогдашнего мира на две половины, меньше подвергался иммиграции варваров и представлял в восточных своих провинциях значительную преграду против вторжения чуждых этнографических элементов. Но затем, со времени Феодосия, германские готы наводнили столицу и провинции и подвергли Восточную империю действию того же внутреннего брожения, под влиянием которого разрушалась Западная империя. Хотя у восточных императоров нашлось довольно государственной мудрости, чтобы задержать процесс расчленения Византийской империи посредством постоянного обмена населения между Малой Азией и Балканским полуостровом, но обширные поселения славянских племен в европейских провинциях, равно как расположение лагерем в придунайских областях кочевых азиатских народов, вели к тому же окончательному результату, каким сопровождалось движение новых народов на Западную империю. Не могли, конечно, не оценить государственные люди IV в. то положение, которое создавалось ходом вещей: Восток имел больше устоев против расчленения, чем Запад, на Востоке не было такого неудержимого стремления к передвижению с места на место, какое было на Западе; Восток мог доставлять и войско, и продовольствие для него, и деньги. Нельзя не признать того обстоятельства, что как Византийская империя, так и сменившая ее Турецкая с Востока получали главные средства своего существования. Малая Азия оставалась житницей государства, когда Египет вышел из сферы влияния Восточной империи. Итак, ясно, что перенесение ближе к Востоку или на Восток правительственных учреждений и основание столицы империи на Босфоре было актом высокой государственной мудрости, обеспечивавшим продолжительную жизненность византинизму.
Выбор места для новой столицы, устройство Константинополя и создание из него всемирно‑исторического города составляют неотъемлемую заслугу политического и административного гения Константина. Не в эдикте о веротерпимости мировая заслуга Константина: не он, так его ближайшие преемники принуждены были бы даровать господство христианству, которое от того нимало не потеряло бы; между тем как своевременным перенесением столицы мира в Константинополь он в одно и то же время и спас древнюю культуру, и создал благоприятную обстановку для распространения христианства.
Исключительно важное торговое и военное положение Византии‑Константинополя на границе между Европой и Азией, господство над двумя морями, Черным и Средиземным, где находили себе блестящее развитие древние культуры – эти преимущества властного положения на Золотом Роге и Босфоре хорошо поняты и были оценены древними задолго до Константина. В анналах Тацита{4} есть прекрасное место следующего содержания. Когда греки спросили порфийского Аполлона, где он посоветовал бы основать новую колонию, он послал их в страну, лежащую против жилища слепцов. Слепцами предание считает здесь основателей мегарской колонии Халкидон, которые не сумели оценить важности противоположного берега Босфора. Действительно, в течение всего известного исторического периода Константинополь играл несравненную роль в смысле посредника торговых и вообще культурных сношений между Востоком и Западом. Понимая мировое значение Византии, Константин перенес сюда столицу империи, и его выбор оправдан историей. Торговым центром Константинополь оставался в течение всего о средневековья; военное значение его доказывается всей его многовековой судьбой. Многие ли европейские столицы могут похвалиться таким защищенным положением, как Константинополь? Между тем, ввиду темной эпохи, которая наступила с IV–V вв., когда варварские полчища нахлынули на слабеющую Римскую империю и уничтожили все завоевания в области науки, искусства и общежития, природой и техникой укрепленная Византия дала в себе приют культуре и умственной производительности. Если она и не приумножила приобретений, полученных от древности, то во всяком случае старательно оберегала их. Новоевропейские народы, постепенно сделавшись способными понимать блага культурной жизни, стали черпать полной рукой из ее архивов и библиотек.
В 328 г. начаты были перестройки и возведение новых зданий, 11 мая 330 г. праздновалось открытие новой столицы. Хотя новая столица становилась центром христианской империи, и хотя старое языческое богослужение в ней не должно было иметь места, но на украшение ее употреблены были лучшие языческие памятники из Рима, Афин, Александрии, из Малой Азии и с островов. Древние языческие храмы или переделаны в христианские, или обращены на общественные надобности. Изображения богов, потерявшие место в храмах, стали украшать площади, улицы, бани, портики.
Трудно выяснить, какими мерами привлечено было в Константинополь население Торговые преимущества, пособия, безденежная раздача хлеба и проч. должны были заохотить рабочее и промышленное население искать жительства в Константинополе. При Иоанне Златоусте в городе насчитывалось 100 тыс. христиан, но были во множестве иудеи и язычники, между ними до 50 тыс. бедных. Уже в V в. понадобилось раздвинуть стены и выстроить новые дома на освобожденных местах, но и при этом, по замечанию Зосимы, было опасно ходить по улицам за многолюдством и теснотой; тогда осушили морской берег, набили сваи и стали строить дома над водой. Городу дано было муниципальное устройство Рима, городской округ изъят от поземельной подати. Современник Юлиана Евнапий говорит уже о пьяном и ничем не довольном диме Константинополя и жалуется на Константина, который, лишив города природных жителей, перевел их в основанный им город.
В высшей степени любопытно обозначить план и очертания города Константина. Предание говорит, что император, идя с копьем вруках, намечал границы своей столицы, и, когда приближенные выражали удивление обширности размеров города, он сказал: «Я пойду до тех пор, пока не остановится некто идущий впереди меня». Старая Византия, занимавшая только часть мыса, вдающегося в Мраморное море, была незначительным поселком сравнительно с городом Константина, который, в свою очередь, в несколько приемов раздвигался вдаль, чтобы достигнуть той обширной площади, какая окружена сохранившимися доселе стенами. Граница основанного Константином города обозначена была земляным валом и стеной, которую с известной степенью вероятности можно обозначить так: в направлении от Золотого Рога к Мраморному морю стена начиналась или на линии старого моста, или несколько северней и шла в направлении к юго‑западу, пересекая большую улицу, существовавшую и в древности под именем Меса, в направлении между цистерной Аспара и храмом свв. Апостолов, затем склонялась к югу, проходя мимо цистерны Мокия, и доходила до моря в местности между Псаматией и Дауд Паша‑капуси, неподалеку от древнего монастыря Перивлепта, или Сулу‑монастыря.
Окружавшая древний город стена сослужила большую службу новой столице в эпоху переселения народов. Когда вестготы утвердились на Балканском полуострове, Константинополь сделался для них весьма заманчивой добычей. В 378 г., вскоре после поражения римских войск, они сделали попытку напасть на этот город, но его укрепления были выше военных средств, какими они располагали. И сам Аларих не рискнул осаждать столицу Восточной империи. Когда первоначальный город стал тесен, его раздвинул Феодосии, хотя первоначальные стены были оставлены и долго составляли линию внутренних укреплений, за которыми был новый квартал Эксокионий, или «За колоннами». При Юстиниане сильно пострадали от землетрясения феодосиевские и кон‑стантиновские стены. Затем в позднейшее время последние, вероятно, были уничтожены временем и частью употреблены на городские постройки{5}.

Глава III
Образование христианской империи. Церковная политика Константина. Православие и арианство

Христианская империя, заступившая место языческой, является самым существенным выражением средневекового византинизма. Процесс постепенного сочетания этих двух первоначально враждебных элементов – языческой и христианской империй – составляет один из поучительнейших эпизодов всемирной истории и поэтому заслуживает особенного внимания. Нечего и говорить, что нам предстоит тщательно выбрать из относящегося к нашей теме обширного материала наиболее выразительные факты, которые могут характеризовать христианство и империю как в период борьбы, так и в эпоху взаимного соглашения и объединения. Сначала империя более или менее игнорировала вновь возникшее верование, частью смешивая его с иудейством, затем, когда христианство стало обнаруживать значительное влияние в широких кругах общества, светская власть делала ряд попыток ограничить это влияние и принудить исповедников христианской веры к принятию язычества; наконец, император Константин и его ближайшие преемники пришли к сознанию необходимости поставить христианство под защиту империи.
Первый факт, характеризующий христианство как значительную силу, которая уже стала обращать на себя общественное внимание, относится к царствованию Нерона и стоит в связи с известным пожаром в Риме в 64 г.{1}
Нельзя сказать, чтобы пожары в Риме были редки: и до Нерона, и после него встречаем немало известий о пожарах в Риме. Но пожар, начавшийся в ночь с 18 на 19 июля 64 г., превзошел все другие по своим гибельным следствиям. Пламя показалось вблизи Circus Maximus; здесь было много деревянных лавочек, которые сообщили пламя ближним деревянным зданиям, а сильный ветер, раздувая пожар, перенес его и на цирк. Тогда уже не было никакой надежды на прекращение пожара, и в течение 6 дней и 7 ночей он истребил большую часть города, так что из 14 частей города только четыре пощажены были огнем. Как всегда, нашлись люди, которые, пользуясь общим бедствием, стали грабить и растаскивать то, что удавалось спасти от огня. Общее ожесточение, голод и нужда подняли народ, который требовал у правительства разыскать виновников пожара. Нерона тогда не было в Риме; узнав об опасности, он поспешил из Анция и лично принимал меры к тушению огня: один, без свиты показывался в различных частях города и, когда кончился пожар, употребил всевозможные средства к облегчению нуждающихся.
Базилики, термы и публичные здания открыты были для погорельцев, на Марсовом поле построены бараки; понижена цена на хлеб, и на окрестные селения наложена реквизиция в пользу погорельцев города Рима. Чтобы удовлетворить раздраженному чувству населения, римская полиция тщательно расследовала причины пожара. Лавочки, где началось пламя, принадлежали восточным купцам, преимущественно из еврейского племени. Они не пользовались и раньше расположением римлян, теперь достаточно было и легкого подозрения, чтобы объявить их поджигателями. Но известно, что народная молва стала обвинять в поджоге императора Нерона, и что он, будто бы для оправдания себя, привлек к ответственности ненавистных тогда евреев‑христиан. Рассмотрим это обстоятельство. Обвинение Нерона сначала основывалось на слухах, на молве и только у позднейших писателей передается как факт несомненный. Тацит, главнейший авторитет в этом вопросе, не решается прямо высказать: случайно ли произошел пожар, или по воле Нерона; никто не смел тушить пожар, говорит он, потому что многие угрожали начинавшим тушить, другие открыто раскидывали головни и при этом кричали, что им приказано так делать, может быть, они имели в виду наживу, а может быть, и по чьему‑либо приказанию. Сказав далее, какие меры принял Нерон для облегчения общественного бедствия, Тацит продолжает: «…но все это было бесполезно, потому что упорно держался слух, будто в то самое время, как горел город, Нерон вышел на домашнюю сцену и воспевал падение Трои». Далее, Тацит прибавляет: «Думали, что Нерон добивался славы построить новый город и дать ему свое имя». Описав затем дела благотворительности и религиозные церемонии, к которым по этому случаю обратилось правительство, наш историк прибавляет: «Но все это не могло заглушить молвы, что пожар произошел по его приказанию. Тогда‑то Нерон подверг виновных суровейшим наказаниям». Тут в первый раз мы встречаем имя христиан.
Не странно ли, что Тацит ни в одном случае не высказывает собственного воззрения, перечисляет только слухи и ни одного из них ничем не может подкрепить? Между тем он мог бы, если бы захотел, проверить действительность или ложность этой молвы, потому что тогда живы еще были современники и очевидцы пожара. Еще подозрительнее слухи эти оттого, что в пользу их Тацит не ссылается ни на одно свидетельство, как делает он в других случаях. Но если сравнить с неуверенными и осторожными выражениями Тацита подробный обстоятельный рассказ о том же Светония{2}, писавшего на основании Тацита, и, наконец, еще более полный и без малейших сомнений рассказ Диона Кассия{3}, то нельзя не прийти к весьма важным выводам: рассказ Кассия представляет иллюстрацию Светониева, Светоний же заменил только неуверенные и отрицательные выражения Тацита положительными, выбросив такие слова, как: «был слух», «казалось», и дал основание, по‑видимому, строго историческому факту, повторяющемуся в литературе и учебниках, будто Нерон поджег Рим. Что касается выражения Тацита: «Никто не тушил пожара» – это легко объясняется невозможностью тушить сильное пламя, пожиравшее деревянные, тесно сомкнутые строения; притом у него же говорится, что Нерон сам был в опаснейших пунктах и употреблял все старание прекратить пламя. Раскидывать же головни могли воры, вообще бродячий, бездомный люд, которому всегда выгодны общественные бедствия. И какие мотивы могли побудить Нерона к этому сумасбродному делу? Дион говорит – желание видеть падение своего отечества. Нельзя не припомнить здесь слов Светония, сказанных им о Тиверии{4}, потому что они как раз представляются подкладкой для фразы Диона. Тацит приводит другой мотив: Нерон будто бы желал славы основателя Рима и хотел назвать его по своему имени. Первое объясняется ex eventu, т.е. Нерон действительно не жалел средств на восстановление и украшение Рима; второе же противоречит истории – Нерон никогда не пытался переименовать Рим. Следует прибавить, что пожар начался в лучшей части города, которая хорошо была застроена; между тем для целей Нерона достаточно было выжечь предместья. С другой стороны, зачем бы так спешить ему из Анция, когда ему дали знать о пожаре? Мог ли Нерон так спокойно ночью без свиты ходить по городу, если бы он был виновником пожара и если бы знал слухи в народе?
Переходя ко второму обстоятельству, связанному с этим пожаром, – именно к обвинению христиан в поджоге, прежде всего приведем слова Тацита: «Итак, чтобы положить конец молве, Нерон подыскал виновных и предал их суровейшим мукам; это были те, которых народ за срамные дела их по ненависти называл христианами. Наименование их произошло от Христа, который в правление Тиверия казнен был прокуратором Понтием Пилатом. Подавленное на время пагубное суеверие снова обнаружилось не только в Иудее, колыбели этого зла, но даже и в Риме, куда со всех сторон стекается и чествуется все срамное. Некоторые на пытке указали сообщников, и затем, по их показанию, уличено было огромное множество не столько в преступлении по поджогам, сколько в ненависти к роду человеческому. Их губили с поруганием· покрывали шкурами зверей и отдавали на растерзание псам, распинали на крестах, сожигали и, если недоставало для того дня, заставляли их гореть ночью»{5} Следует заметить, что для расследования виновных в поджоге не было назначено отдельной комиссии, дознание производилось полицейскими средствами, между тем по вопросам веры обыкновенно дело переходило в сенат и решалось назначенной от него комиссией. По позднейшему свидетельству Ювенала, пытки и приговоры уличаемых назначал Тигеллин. Для нас важно здесь то, что религиозного мотива в этом гонении на христиан не было, иначе сенат взял бы на себя все ведение этого дела{6}. Как замешаны в процессе христиане – легко понять. В то время христиан еще не отделяли от иудеев, на христианство смотрели как на иудейскую секту{7}. Как христиане, так и иудеи жили в Риме в одной части города, занимались одними и теми же ремеслами и как всем язычникам, так и римской полиции известны были за исповедников иудейской веры с небольшими отклонениями. Брожение умов в Иудее тогда было сильное, оно сообщалось и римским евреям: взаимная ненависть разделяла христиан и евреев. Припомним, что пожар начался в той части города, где находились лавки восточных купцов; где же было искать полиции поджигателей, как не в ненавистном восточном квартале? Не оттуда ли выходили предсказания, что Иегова уничтожит язычников огнем, посланным с неба? Так, «привлечены к ответственности немногие, которые в пытках указали на массу сообщников». Преследование на этот раз ограничилось, впрочем, Римом и Иудеей; нет никаких оснований предполагать, чтобы оно распространено было на все провинции империи. Вообще в течение I столетия Рим не отличал христианства как новой веры и представлял его только иудейской сектой. В 95 г. Домициан приказал привести к себе внуков Иуды, брата Господня, как потомков из рода Давида и опасных претендентов на трон. Но, видя в них мирных поселян и слыша речь о духовном царстве, Домициан отпустил их с миром и прекратил начатое преследование.
В начале II в. римское правительство уже имело перед собой довольно организованную христианскую общину, которая, с одной стороны, тщательно оберегала себя от общения с иудеями, а с другой – резко отделилась от языческого римского общества и по своим религиозным воззрениям, и по общественной организации. Новое учение, «христианская секта», начало приобретать адептов даже в высших классах римского общества. Для характеристики положения христиан в эту эпоху мы имеем чрезвычайно важные официальные памятники – это письмо Плиния Младшего к императору Траяну и ответ императора Плинию{8}.
Плиний, занимая пост наместника в Вифинии (в 111–113 гг.), делал отчет о положении вверенной ему провинции и спрашивал мнения императора по затруднительным вопросам. Но обратимся к самому тексту письма. «Государь, – пишет Плиний, – для меня сделалось обычным обращаться к тебе во всех затруднениях. Ибо кто лучше тебя может направить меня в раздумье или наставить в неведении? Мне не случалось быть на следствиях о христианах, и я не знаю, о чем нужно расспрашивать и в какой мере наказывать их. Немало также затрудняет меня и то, нужно ли делать различие между возрастами; давать ли помилование в случае раскаяния, или уже нет места помилованию для того, кто раз был христианином; преследовать ли за самое имя, хотя бы не было других проступков, или должен быть наказуем проступок, заключающийся в самом имени? Я так обыкновенно поступал с теми, которых приводили ко мне по обвинению в христианстве. Спрашиваю их – христиане ли они? Если получается утвердительный ответ, предлагаю им под угрозой смерти во второй и третий раз тот же вопрос. Упорствующих приказываю казнить. Ибо в том я никогда не сомневался, какова бы ни была их вера, что упорство и непреклонное упрямство их заслуживают кары. Иных, одержимых тем же безумием, как римских граждан я приказал представить в Рим. Во время следствия, как это обыкновенно бывает, пришлось натолкнуться на разные неожиданности. Подано было письмо, в котором несколько лиц утверждали, что они не христиане и не были таковыми. Когда по моему требованию они прочли формулу воззвания к богам и возлиянием и курением почтили твое изображение, и кроме того, произнесли проклятие Христу, к чему никак будто бы не могут быть принуждены действительные христиане, – я разрешил дать им свободу. Другие, которых имена были намечены в индексе, назвали себя христианами, а потом изменили показание: были, говорят, но теперь уже не христиане, – кто за три года, кто больше, некоторые же за 20 лет перед тем оставили христианство. Все они поклоняются твоему образу и изображению богов и проклинают Христа. Давали показание, что вся вина их состояла в том, что они имели обыкновение сходиться в установленный день до восхода солнца, чтобы вместе помолиться Христу как богу и дать друг другу клятву, но клятву не на злодеяние какое‑нибудь; что они не повинны ни в каком воровстве, или мошенничестве, или любодеянии… что после того они расходились, сходились же опять для принятия пищи, самой обыкновенной и невинной, что все это они перестали делать после издания моего эдикта, которым, по твоему приказанию, я запретил сообщества и сходки. Я счел необходимым употребить пытки относительно двух прислужниц, которые называются у них диаконисами, чтобы распознать, в чем настоящая правда. Но и тут я ничего не нашел, кроме мечтательного суеверия, и потому, прекратив следствие, ищу у тебя совета. Я считаю этот предмет особенно важным ввиду массы обвиняемых. Ибо многие, всякого возраста, сословия и пола подвергаются опасности теперь и на будущее время. Это суеверие распространилось не только в городах, но и в поселках и деревнях. Но я думаю, что против него можно бороться решительными мерами. По крайней мере, несомненно то, что забытые храмы стали снова посещаться, возобновились священные торжества, почти совсем было прекратившиеся; там и здесь можно было видеть выведенных на продажу жертвенных животных, на которых прежде редко находился покупатель. Из этого легко понять, какую массу можно обратить на путь истины, если дать место раскаянию и помилованию».
Траян отвечал на это письмо: «Любезный Секунд! Я одобряю твои действия относительно тех лиц, которые обвиняются в принадлежности к христианству. Ибо в этом отношении нельзя установить ничего общего, что бы могло служить определенным правилом. Разыскивать их не следует; если же кто явно изобличен будет, то должен потерпеть наказание, но при этом, если кто будет запираться и скажет, что он не христианин, и докажет это самым делом, т.е. воззванием к богам нашим, таковой ради своего раскаяния должен получить помилование, хотя бы и оставалось подозрение относительно прошлого. По поводу анонимных писем не возбуждай преследования: это могло бы послужить дурным примером и не согласно с современными требованиями».
Из приведенных писем можно видеть, что в начале II в. светская власть, хотя и отличала христиан от иудеев, но еще не выработала определенных законодательных и полицейских мер к преследованию нового вероучения; находя, что христиане в сущности безвредны, что слухи о тайных собраниях их преувеличены и несправедливы, светская власть колебалась – следует ли принимать строгие меры, и к чему приведут они; мы видим тут борьбу чувства с долгом, буквы закона с силой общественного мнения. Собственно, с III в. уже обнаруживается решительное стремление вырвать с корнем новое вероучение; но, будучи прихотью некоторых императоров, это стремление не было обычной политикой светской власти и нередко сменялось терпимостью и благорасположением к христианству; так, при Александре Севере (222–235) христиане строят уже церкви.
Известно, что считается 10 гонений на христиан до эдикта веротерпимости Галерия в 311 г. Мы не будем останавливаться на них, ограничимся лишь краткими замечаниями. Если понимать под гонениями действительные репрессивные меры, принимаемые правительством против принципа христианства и приводимые в исполнение во всей империи, а не случайные вспышки народного нерасположения и своеволия правителей, тогда мы не насчитываем десяти гонений. Собственно, преследования были при трех императорах: Максимине (235–238), Деции (251) и Диоклетиане. Изложим обстоятельства этого последнего гонения. Главнейший источник для истории христианства при Диоклетиане и Константине – Лактанций и Евсевий. Сначала ритор в Вифинии, потом воспитатель Криспа, сына Константина В., Лактанций между другими сочинениями оставил и историю гонений на христиан, начиная от Нерона. Сочинение «De mortibus persecutorum» («О гибели преследователей») составлено не позже 323 г. и имеет тенденциозный характер. Лактанций желал показать современникам и потомству великие дела Божий в судьбах христианства: «Да знают все, как удивил Господь величие свое в истреблении и уничтожении врагов имени своего». Руководящая мысль в его изложении следующая: преследование христиан всегда сопровождалось страшными карами, постигавшими гонителей, или: император – дурной человек, ergo он гонит христианство, ergo его постигает бедственная кончина. Хотя указанная цель лишает автора объективности, тем не менее, имея в виду, что Лактанций не выдумывает фактов, а только своеобразно комбинирует их, что он жил в восточной половине империи в Никомидии и хорошо знал столичные события (Никомидия была центром тогдашней политики), сочинение его должно считаться важнейшим источником для церковной, а частью и политической истории времени Диоклетиана.
Евсевий, по прозванию Памфил, родился в 264 г. в Палестине, воспитывался в Антиохии, с 315 г. был епископом Кесарии. Он был приближенным и почетным лицом у имп. Константина, говорил ему похвальное слово на тридцатилетие и составил его биографию, умер в 340 г. Евсевию мы обязаны исторической хронологией – Παντοδαπή Ιστορία: этот труд сохранился только в отрывках и был продолжен Иеронимом (330–420). По церковной истории Евсевий составил Έκκλησιαστιχή ιστορία, где в 8 и 9 кн. повествуется о Диоклетиановом гонении, и отдельно монографию De martyribus Palaestinae. Евсевий писал свой труд по церковной истории в Кесарии (ок. 313 г.), западные события для него малоизвестны; также и о столичных делах он менее знает, чем Лактанций, зато он непосредственный свидетель того, как исполнялись императорские эдикты против христиан в восточных провинциях и в Палестине. Евсевий приводит содержание императорских эдиктов, но равную эдиктам достоверность придает местным повествованиям о святых и мучениках. Особенно важное значение имеет для нас VIII книга церковной истории, потому что сообщаемые в ней данные легко проверяются календарными отметками палестинских мучеников.
Хотя христианство в конце III в. не было еще терпимой верой, но распространение его шло весьма быстро; при Диоклетиане мы видим христиан уже во дворце. Живопись катакомб свидетельствует, что христианство обладало уже в это время высоким подъемом творчества и полагало основы христианскому искусству. Жена и дочь императора оказывали им благорасположение, между дворцовыми чинами и прислугой было немало христиан. Строились повсюду церкви, даже в Никоми‑дии, в виду дворца, высился христианский храм; за то и благословлял Бог все предприятия Диоклетиана и его соимператоров, говорят церковные писатели. Между тем язычество подготовляло последний удар христианству: неоплатоники выступили с полным запасом изучения древних писателей, они свели философское учение на теософию и мистицизм и, усвоив метод христианского вероучения, пытались обнаружить связь его с древнейшими мифическими воззрениями. Цезарь Галерий и Диоклетиан не чужды были этого нового направления. Но едва ли не главнейшая причина враждебного отношения Диоклетиана к христианству в 303 г. была чисто политического свойства. В преобразованной им империи всем сословиям и состояниям указана была своя государственная служба, от всех подданных ожидалось крайнее напряжение и выполнение тех или других общественных задач. Государству нужны были сильные и молодые люди: между тем толпы христиан того и другого пола избирают уединенную созерцательную жизнь, дают обет безбрачия. Христиане избегают государственной службы, совесть не позволяла им защищать отечество и вступать в ряды воинов{9}. Важнейшие государственные предприятия сопровождались еще ауспициями: христиане не принимают в них участия. Поэтому Диоклетиан еще до 303 г. принимал меры против христиан, и первый эдикт его не вызван никакими сторонними внушениями. Сам Евсевий в сочинении о палестинских мучениках приводит на то доказательства.
Источники не дают определенного известия ни о том, когда, собственно, началось нерасположение Диоклетиана к христианам, ни о том, чем оно было вызвано. Лактанций указывает на время перед зимою 302/03 г., Евсевий – на 301–302 гг. Лактанций видит причину гнева Диоклетиана на христиан в том, что раз при дворе не удалась жертва, и жрец указал на христиан, которые своими крестами прогнали демонов. Настолько же невероятна и другая причина: внушения Нигерия. Цезарь Галерий не мог иметь влияния на Диоклетиана в таком важном деле, как эдикт против христиан, император не мог руководиться случайными внушениями и капризами. Фактическая сторона состоит в том{10}, что 24 февраля 303 г. префект города с некоторыми офицерами и чиновниками явился в христианскую церковь в Никомидии. Они предали огню священные книги, позволили расхитить ценные вещи, найденные в храме, и приказали разрушить самое здание. На следующий день был объявлен эдикт о преследовании христиан. Содержание этого эдикта сообщают и Евсевий, и Лактанций, но сообщенные ими данные не согласны между собою. По меньшей мере, разноречие это странно у писателей, которые имели полную возможность читать и видеть эдикт как во время его обнародования, так и после в государственном архиве. Сопоставляя содержание эдикта по обоим известиям, мы находим, что на основании его, во‑первых, сожигались христианские книги и разрушались церкви; во‑вторых, христиане объявлялись лишенными гражданских прав и чести– άτιμοι; в‑третьих, рабы, остающиеся в христианстве, теряли всякую надежду на свободу. Когда эдикт был выставлен для всеобщего сведения, один христианин сорвал его и бросил с оскорбительной насмешкой над императором; он был взят, подвергнут пытке и казнен сожжением. В связи с этим обстоятельством находится пожар во дворце.
По словам Лактанция, Галерий, желая сильнее раздражить Диоклетиана против христиан, приказал зажечь дворец и потом обвинил христиан в поджоге; тогда начались пытки и последовали смертные приговоры против придворных евнухов и служителей. Евсевий, говоря о пожаре, не упоминает о подозрении против Галерия, не обвиняет и христиан (υπόνοια ψευδής). Наконец, имп. Константин, бывший в то время в Никомидии, оставил также свидетельство об этом событии, – только свидетельство несогласное с двумя предыдущими; именно: Константин в своей речи к отцам первого Вселенского собора приписывал пожар дворца молнии. Общего во всех известиях то, что вскоре после опубликования эдикта произошел пожар в императорском дворце, который имел следствием второй, более решительный эдикт против христианства. Современники и свидетели этого события не объясняют нам причины пожара, а если и говорят о ней, то несогласно и неубедительно. Диоклетиан в душе остался убежденным, что виновны в поджоге христиане, служившие в его дворце, вследствие чего и появился второй эдикт, которым повелевалось налагать оковы на епископов по всем церквам и сажать их в тюрьму; придворные слуги в Никомидии были подвергнуты, кроме того, суровым наказаниям и смертным приговорам.
Судить о жестокости второго эдикта и о приложении его в провинциях не совсем легко, потому что ни у Евсевия, ни у Лактанция нет полного изложения эдикта; тот и другой рисуют только картину – как принуждали христиан к жертвоприношению и как казнили их за сопротивление, но мы не имеем оснований сказать: рисует ли эта картина только то, что можно было видеть в Никомидии, или и то, что происходило в провинциях. У Евсевия в истории палестинских мучеников находим три мучения в 303 г. Но одно из них не подходит к эдикту, потому что Прокопий обвинен, собственно, в государственной измене за приложение к политическим событиям стиха Гомера: «Нехорошо многовластие, да будет один господин, один царь». На Западе Констанций Хлор, расположенный к христианству, не мог настаивать на строгом выполнении эдиктов. Притом наступал торжественный для империи год, именно юбилейный год; по случаю празднования двадцатилетия 17 ноября 303 г. издана была правительством амнистия в пользу заключенных и подсудимых. Хотя у Евсевия этот декрет рассматривался как всеобщая амнистия в пользу всякого рода преступников, но в этом можно усомниться, потому что и после опубликования амнистии видим отдельные случаи мучений христиан. С положением дела согласнее то толкование, что под амнистию подошли только политические преступники, и именно те христианские епископы и настоятели церквей, которых сажали в заключение не только за дела веры, но и по подозрению в политической неблагонадежности, т.е. амнистия уничтожила, собственно, второй эдикт. Относительно христианских узников в ней сказано: тех, которые принесут жертву, пускать на свободу, упорствующих же пытать. В самом деле, странно было бы допустить, что Диоклетиан, начав преследование против христиан в феврале, в ноябре того же года прекращает его, а потом опять издает эдикт о гонении.
Последний четвертый эдикт Диоклетиана падает на весну 304 г. В силу его все христиане понуждаемы были к торжественным жертвам в честь идолов. Во второй год гонений на христиан в Палестине пострадало десять мучеников. Вообще, не следует забывать, что Диоклетиан, вооружившись против христианства, не выходил из пределов законности и думал покончить дело с христианами, лишая их гражданских прав и устрашая пытками. Кровь христианская проливалась не в силу прежних эдиктов, но в силу местных условий. Там, где ожесточение против христиан было глубже и сильнее, конечно, не могло обходиться без казней и жестоких преследований. В Риме, например, раз в цирке поднялись крики: «Пора уничтожить христиан! Август, казни их!» Это совпадало с объявлением четвертого эдикта Диоклетиана. Там же, где возможна была снисходительность или где были лица, расположенные к христианству, как Констанций Хлор в Галлии, менее видим и казней.
После отречения Диоклетиана и Максимиана, когда первенствующим августом стал Констанций Хлор, Диоклетиановы эдикты, не теряя своей юридической силы, однако, слабее приводились в исполнение. Не говоря уже о том, что на Западе преследование почти совсем прекратилось, даже на Востоке не встречаем казней и мученических смертей. Евсевий указывает на мучение Аппиана, но он казнен был за то, что позволил себе личное оскорбление наместнику. Важное доказательство тому, что Констанций Хлор ослабил приложение Диоклетиановых эдиктов и на Востоке, находим в следующем: цезарь Максимиан, узнав о смерти его, 20 ноября 306 г. празднует день своего рождения приведением в исполнение приговора, состоявшегося еще во время Диоклетиана, по которому мученик Агапий отдан был в цирк на съедение зверям. В таком виде можно представить себе первые три года гонений на христиан. Смуты, начавшиеся в империи с 307 г. и выдвинувшие на Востоке Галерия, должны были отразиться как на всех государственных делах, так и на положении христиан. Авторитет императорской власти в провинциях падает, префекты и президенты, не боясь ответственности, по личным побуждениям и склонности, то суровее, то снисходительнее относились к христианам. От этого мы видим, что у Лактанция и Евсевия время Галерия и Максимиана по числу мучеников на Востоке представляется самым кровавым периодом гонения. Но при этом нельзя не заметить, что случаи бесчеловечия с христианами представляются внушенными не политикой и не законами, но безначалием, разнузданностью нравов и безответственностью властителей.
Седьмой год гонения оканчивался, но Галерий замечал, что усилия власти оказываются тщетными, что брань, внесенная в империю эдиктами о преследованиях, лишь ослабляет империю, но не христиан. В 310 г., находя ли себя бессильным против христиан или имея в виду другие цели, Галерий приготовил эдикт веротерпимости, опубликованный 30 апреля 311 г. в Никомидии. В силу этого эдикта отменялись репрессивные против христиан меры, христианам позволялось жить по своей вере, строить церкви с условием – не нарушать государственного порядка. Непосредственно за этим получено на Востоке известие о смерти Галерия.
С 313 г. империя имела двух только императоров: на Востоке Лициния, на Западе Константина. Дальнейшие вопросы о христианстве стоят в связи с именем западного императора. Восемь лет кряду действовали законы об угнетении христианства, в разных частях империи они имели неодинаковую силу напряжения. Но даже и там, где страсти местного населения и неблагорасположения властителей (на Востоке и в Риме) соединили свои усилия в борьбе с христианами, результаты далеко не соответствовали ожиданиям. Если и не придавать особенной веры вычислениям, колеблющимся между 1/2 и 1/20 частью всего населения империи{11}, то одна живучесть нового принципа, распространенность христиан по большим городам, стройная община, находящаяся в строгом повиновении у своих епископов, ставила уже новые вопросы императорам IV в.: речь могла идти не о том, быть или не быть христианству, а о том, пользоваться ему терпимостью только или главенством. Императору Константину оставалось не выбирать одно из двух, но принять то, что и без него готово было получить перевес, т.е. дать христианству не только равноправность с язычеством, но и главенство.
Нам трудно следить за внутренними отношениями Константина к христианству и определить время, в которое он пришел к необходимости дать торжество новой вере. По крайней мере, чудесные знамения, указываемые Лактанцием и Евсевием как причина переворота в душе Константина, не совсем убедительно доказывают подобный переворот. Имеем в виду известный рассказ об явлении Константину креста с надписью: τούτω νίκα. Β 312 г. Константин пошел в Италию против императора Максенция; силы его были слабы сравнительно с силами врага, он начал отчаиваться в успехе, пришел к мысли о высшей помощи, но колебался, у кого просить заступничества – у богов или у Бога? В этом раздумье он просил у Верховного Существа помочь ему. И вот в полдень на ясном небе Константин и его войска увидели крест с надписью: «Сим побеждай». Чтобы уверить читателя в истине этого рассказа, Евсевий прибавляет: «Мне сам император передавал это и подтвердил клятвой»{12}. На следующую ночь Спаситель явился Константину и повелел приготовить знамя с виденным изображением: знамя состояло из водруженного на древке золотого венца с монограммою из начальных букв имени Христа. Приготовленное таким образом знамя впоследствии получило название labarum, этимология которого не поддается объяснениям.
Таков рассказ Евсевия о том, как Константин обращен был к христианству. Не говоря уже о том, что возникает некоторое сомнение даже при чтении Евсевия, который ссылается на подтвержденное клятвою сообщение Константином такого факта, который могло засвидетельствовать все его войско; сомнение усиливается, если сравнить с приведенным рассказом свидетельство Лактанция. В 44 гл. кн. de mortibus persecutorum, сказав о прибытии Константина под стены Рима, Лактанций продолжает: наступал день восшествия на престол Максенция, и вот Константин во сне получил приказание сделать божественное изображение на щитах своих воинов. Он сделал, как было заповедано, приказав изобразить божественный знак на щитах воинов с главою поверх него. Из сопоставления этих свидетельств видим, во‑первых, что они разноречат в показаниях о времени чудесного знамения: по Евсевию, видение было перед войною, вообще в неопределенный период, по Лактан‑цию – накануне решительной битвы у Мильвийского моста; во‑вторых, по Евсевию, было заповедано приготовить новое военное знамя, по Лактанцию – новое изображение на щитах. Лактанциев рассказ еще и тем подозрителен, что не было возможности так скоро приготовить щиты, чтобы с ними на другой день вступить в сражение.
Допуская действительность видения, которое подтверждается еще третьим современным свидетельством{13}, на основании которого Константин сделал распоряжение об изменении в военном знамени или щитах, тем не менее, трудно видеть здесь прямое отношение к христианству. Уже одно то, что Евсевий умалчивает об этом в «Церковной истории», изданной в 326 г., подает повод думать, что тогда еще не считали возможным относить торжество христианства к 312 г.; два панегирика, сказанные по случаю победы над Максенцием, также не упоминают о христианстве Константина.
В память победы над Максенцием Константин воздвиг в Риме статую, на которой он представлен был с знаменем в руке. Хотя в известии Евсевия по этому поводу ясно намекается, будто вера в божественную помощь Христа побудила Константина изобразить на статуе знамение креста, однако ни в подписи на этой статуе, ни в надписи на триумфальной арке нельзя видеть никакого отношения к кресту, на котором пострадал Христос. Собственно, мы не знаем, когда была окончена эта статуя, когда сделана на ней надпись, – во всяком случае не в 312 г.; но нельзя не сравнить с нею ту надпись, которая сделана была на триумфальной арке не ранее, однако же, 316 г., к празднованию десятилетия Константина на римском престоле; она начинается словами «Instinctu divinitatis», в чем уже никак нет указания на Христа. Поэтому, оставляя под сомнением все вышеприведенные случаи, в которых стараются видеть указание на христианскую веру Константина, переходим к Миланскому эдикту веротерпимости, изданному в июне 313 г. Эдикт этот приводят почти сходно Лактанций и Евсевий. Содержание его следующее: «Мы, императоры Константин и Лициний, заботясь о благе и пользе подданных, установили относительно богопочитания, чтобы и христианам, и всем дана была полная свобода жить в той вере, в какой кто хочет, чтобы небесное божество было благорасположено к нам и ко всем, которые находятся под властию нашей… Определяем, чтобы христианам возвращены были конфискованные в казну или частным лицам отданные имущества, также чтобы были вновь отданы места Их собраний. Частные лица должны быть удовлетворены за это из государственных средств»{14}.
Вообще в силу этого эдикта христианство объявлено равноправным с язычеством, и уничтожены все Диоклетиановы постановления против христиан. По содержанию близок с этим эдиктом и акт 324 г., когда после победы над Лицинием Константин признал христианство единой истинной верой, а язычество заблуждением, хотя и последнее объявлено терпимым. «Для сохранения мира я постановил, чтобы и те, которые еще остаются в заблуждении язычества, пользовались таким же спокойствием, как и правоверные. Пусть и те, которые удаляются от послушания Богу, пользуются, если хотят, своими посвященными лжи храмами»{15}. Константин обращается лишь с увещанием к язычникам, чтобы они приняли христианство, и запрещает поклонение некоторым богам и частные жертвоприношения. В кодексе Феодосиевом можно находить правительственные распоряжения и предписания касательно язычества вплоть до самой смерти Константина (337): из них видим, что язычники имели свои храмы, жрецов, поступали в государственную службу и т. д.
Лучшим свидетельством того, что по отношению к христианству в Константине следует различать государственного мужа от обыкновенного человека, стремящегося по влечению сердца к разрешению религиозной загадки, служит воздвигнутый при нем памятник по случаю политического события первостепенной важности. Мы разумеем триумфальную арку в Риме, воздвигнутую римским сенатом в честь Константина после одержанной им блистательной победы над Максенцием близ Мильвийского моста{16}.
Этот величественный памятник, наскоро построенный и украшенный частью рельефами из прежних памятников (триумфальная арка Траяна), между прочим, в посвятительной надписи заключает в себе известное выражение «Instinctu divinitatis» вместо личного бога, а над этими словами открыто древнейшее выражение, впоследствии исправленное: «Nutu I. О. М.» (т.е. по внушению Юпитера, величайшего и прекрасного). Что касается украшений триумфальной арки, архитектурных и других художественных подробностей, то ни единой черты христианства в них не найдено. В общем здесь представлены, во‑первых, языческие жертвоприношения (медальоны), во‑вторых, исторические сцены, относящиеся к царствованию Траяна{17}.
Миланский эдикт веротерпимости, равно как личное расположение Константина к исповедникам христианской веры, оказал в громадной степени благодетельное влияние на распространение и укрепление христианской общины в империи. Еще языческие храмы привлекали к себе горячих приверженцев, и старый культ находил поддержку в правительстве, а между тем христианские писатели в полном сознании конечного торжества говорят уже о том, что сила креста наполнила вселенную{18}. Быстрый рост христианских общин и со стороны количественной, и со стороны их внутреннего могущества и общественного значения представляет собой наиболее любопытный факт. Но, конечно, нельзя не подумать и о том, что за этот успех христианской Церкви нужно было поплатиться на первых же порах. К обращению в христианство часто приходили не путем внутреннего убеждения, а вследствие искания выгод и преимуществ; принимали христианство для того, чтобы угодить императору, чтобы иметь успех при дворе, по своим делам и т. п. Нередко колебания решались и теми соображениями, которые частью заметны в обращении к христианству Константина, – что христианский Бог могущественней языческого, и что чрез Него можно получить больше благ.
Что касается специально внутреннего отношения Константина к христианству, то нельзя сомневаться, что близко знавшие его современники считали его за убежденного христианина, и что он после Миланского эдикта многократно проявлял свое исключительное внимание к Церкви и клиру: сносился с епископами, интересовался делами христианской общины, делал пожертвования на благотворительные учреждения Церкви. Начиная с 314 г., имеется ряд публичных похвальных слов в честь Константина, в которых обращение его к единому истинному Богу выставляется как его особенная заслуга. Христианство еще было только терпимым наряду с языческим исповеданием, закон еще не придавал ему преобладания над политеизмом, но фактически христиане уже получают преобладание: занимают высшие должности в администрации и в армии и постепенно придают государству новый характер.
Прекрасным христианским памятником, построенным самим Константином, нужно считать церковь св. Констанции в Риме. Этот храм в стиле античных построек украшен изящными колоннами, снабжен мозаиками{19}. С именем Константина соединена известная базилика Константина в Риме, отличающаяся своими величественными сводами, которые опираются на четыре пилона{20}.
Еще важней те постепенные перемены, которые происходят в христианской общине, в среде самих ее членов после эдикта веротерпимости. В начале IV в. христианская община выступает уже с довольно твердой организацией, Миланский эдикт открыл ей легальный путь для дальнейших успехов в языческом государстве, которое мало‑помалу и само начинает приближаться к христианской общине. Прежде всего следует иметь в виду устройство церковного клира, который приобретает корпоративный характер, находя в римских гражданских законах достаточную охрану для своих сословных привилегий. Еще во время гонений духовенство достаточно изолировалось от гражданскою общества; под благодетельным же действием эдикта веротерпимости оно сделало в том же направлении дальнейшие шаги. Константин освободил христианское духовенство от обычных повинностей, лежавших на римском гражданине{21}; утвердил за Церковью право принимать в свою пользу наследства по завещанию; обеспечил церковные учреждения богатыми приношениями из государственных средств в виде земельных участков, денежных и хлебных выдач. В особенности огромное значение имели для духовенства пожалованные ему судебные права, т.е. право решать возникавшие на почве обыкновенных отношений между христианами гражданские споры. Словом, Константин дал духовенству всевозможные гарантии своего расположения, разделив с ним до известной степени управление и сделав его послушным орудием в своих руках.
Прежде чем переходить к дальнейшим судьбам христианской Церкви при преемниках Константина, остановимся на некоторых явлениях церковной жизни в ближайшие годы после эдикта веротерпимости. Тяжкий период гонений сопровождался не только благородными подвигами самоотвержения, подъемом духа и нравственной дисциплины, но и вызывал и дурные проявления человеческого духа: уныние, измену, клятвопреступление. В особенности следует отметить дух нетерпимости, фанатической приверженности к форме и обряду и взаимной вражды. Эти свойства обнаружились уже и во время гонений при обсуждении поступков тех христиан, которые или отрекались от Христа, или выдавали язычникам священные книги. По отношению к внутренним раздорам в христианской общине Константин проявил много такта и государственной мудрости. Предоставляя епископам полную свободу действий, он старался держаться нейтральным в споре и если высказывался в пользу одного определенного мнения, то ни в каком случае не допускал насилия одной партии над другой. Его политическая мудрость не раз давала ему случай убедиться, что излишняя ревность и в особенности насилие создают упорство и настойчивость, с которыми слабая партия нередко получает преимущество над сильнейшей.
С подобными расположениями относился Константин и к величайшему церковному спору, возникшему ок. 318–320 гг. из‑за вопроса о божественной природе Христа по почину Ария. Арий был человек весьма образованный, искусный диалектик, строгий в жизни, общительный, но, вместе с тем, горд, честолюбив, неискренен и чрезвычайно хитер. Он вначале был в прекрасных отношениях со своим епископом. Недоразумения между ними возникли, по словам историка Сократа, по следующему случаю{22}. Однажды епископ держал беседу о таинстве Троицы и в частности утверждал единство Троичности. Бывший при этом Арий стал возражать, настаивая на той мысли, что если Отец родил Сына, значит последний имеет начало, и, значит, было время, когда Его не было – ην, οτε ουκ ην. Христологический спор возбудил в Церкви бурю волнений, образовались два враждебных лагеря, которые раздвоили христианское общество и внесли смуту в империю. Арий, уверенный в правоте своих воззрений на Слово как на создание (κτίσμα), отправил к некоторым епископам изложение своего учения и просил их высказаться по этому поводу. Ему удалось в короткое время привлечь на свою сторону многих приверженцев, и в особенности знаменитого Евсевия никомидийского, близкое лицо к императору, которое имело на него большое влияние, равно как на сестру его Констанцию, жену Лициния. Кроме Евсевия за Ария высказались некоторые египетские епископы и александрийское духовенство и еще несколько епископов: Павлин тирский, Феодот лаодикийский, Афанасий аназарбский, Григорий бейрутский. Созванный епископом Александром собор в Александрии в 320–321 гг. произнес отлучение против египетских приверженцев Ария и против всех разделяющих это учение. Арий, принужденный оставить Александрию, прибыл в Палестину и оттуда отправил письмо к своему покровителю Евсевию никомидийскому, который пригласил его в свой епископский город, бывший и временной столицей империи. Здесь Арию открылась еще более широкая возможность распространить свое учение, тем более, что Константин, занятый в 322–323 гг. войной с Лицинием, не имел времени обратить внимание на церковные споры. Одержав победу над Лицинием осенью 323 г., Константин, в качестве единодержавного властелина запада и востока империи, занялся христологиче‑ским спором. Он написал Арию и епископу Александру очень длинное письмо, сохраненное у Евсевия, в котором излагал свой взгляд на жгучий вопрос времени. Заметим еще, что письмо было отправлено с знаменитым епископом Осией кордовским, игравшим крупную роль в это время.
По его воззрению, арианский вопрос не представлял особенной важности и серьезности. Правда, Арий допустил ошибку, выведя на соблазн народа такие вопросы, о которых лучше было бы молчать. Но и епископу Александру не следовало бы относиться с такой горячностью к вопросу, и лучше было бы им взаимно извиниться и помириться. В сущности и разница в воззрениях противников весьма незначительна. Константин ссылается при этом на философские учения. Часто философы, принадлежащие к одной школе, бывают разного мнения относительно некоторых частностей, что нисколько не мешает им соблюдать единение в общем учении; тем более, говорит он, «для вас, служителей великого Бога, следует быть единодушными в вопросе вероучения. Возвратите мне, – заключает Константин, – спокойные дни и беззаботные ночи, чтобы я пользовался радостью и наслаждением спокойной жизни»{23}.
Ясно, что Константин не оценил тогда важности арианского вопроса, и что письмо его далеко не отличается такими высокими качествами, какие придают ему церковные историки. Когда император увидел, что попытка его примирить Ария с епископом Александром не удалась, и что в Церкви продолжаются беспорядки и смуты, он решился, может быть, по совету Осии, созвать Вселенский собор.
Как известно, деяний первого Вселенского собора не сохранилось, и даже можно сомневаться, были ли составляемы в свое время протоколы собраний{24}. Вследствие этого остается много неясностей как по отношению к обстоятельствам сознания собора, так и по предмету делопроизводства: как происходили заседания, и как собор пришел к своему окончательному решению по спорному вопросу о природе Христа и по другим, занимавшим к тому времени Церковь вопросам. Несомненными плодами деятельности этого собора следует считать символ веры, 20 канонов и соборное постановление. Св. Афанасий в 350 г. на вопрос друга: что происходило на соборе, не мог сообщить подробностей, из чего следует заключить, что протоколов не было.
Что касается способа оповещения епископов и времени открытия соборных деяний – и по этому поводу высказывались довольно разноречивые мнения. Собор созывался на 20 мая 325 г., но император прибыл только к 14 июня, символ был принят собором 19 числа, заседания заключены 25 августа. По всей вероятности, в промежутке между 20 мая и прибытием императора на соборе происходил обмен мнений между сторонами по главному вопросу. Арий был приглашаем на собрания и доказывал правоту своих мнений: ему удалось привлечь на свою сторону до 17 епископов и много лиц из низшего духовенства и светского общества. Партия православных имела во главе диакона александрийской церкви, ученого богослова Афанасия, и заместителя александрийского епископа, пресвитера Александра.
По прибытии императора состоялось открытие заседаний собора, описанное у Евсевия{25}. «Когда, – говорит он, – епископы собрались в назначенное для заседаний место, и каждый занял определенное ему сиденье, тогда вошел император, одетый в золотые одежды, украшенные драгоценными камнями. Все встали и сели тогда, когда он занял свое место Находившийся по правую от него сторону епископ встал и произнес краткое приветствие. Император затем отвечал в следующих выражениях: „Я горячо желал видеть вас собравшимися. Ныне мое желание исполнилось, и я благодарю высочайшее существо, Бога, который, излив на меня другие бесчисленные благодеяния, не лишил меня и этой милости – соединить вас всех и быть свидетелем согласия ваших чувств. Раздоры в Церкви Божией мне представляются более важными и опасными, чем внешние войны, и доставляют мне больше горя, чем все другое. После того, как Бог по Своей милости дал мне победу над врагами, я восприял намерение на будущее время, воздав благодарность Богу, наслаждаться общением с теми, кому Бог даровал чрез меня свободу. Узнав же о разделении между вами, я понял, что этим нельзя пренебрегать, и поэтому решился немедленно созвать вас, чтобы положить конец злу. Итак, приглашаю вас, любезные служители Божии, принять меры, чтобы пресечь все разногласия и покрыть миром ваши споры. Этим вы угодите Богу и сделаете приягное мне, вашему брату на службе Богу“. После этого собор приступил к своим занятиям по тем вопросам, на которые указано в речи Константина». Руководителем прений и председателем на соборе был Осия Кордовский и при нем два римские пресвитера. Чтобы выяснить положение партий на соборе, воспользуемся употребленным у Гефеле сравнением: «Употребляя обычные выражения в современных парламентах, мы можем сказать, что в Никее православные епископы с Афанасием и его приверженцами составляли правую, Арий со своими немногими друзьями левую, левый центр принадлежал Евсевию никомидийскому, правый центр – Евсевию кесарийскому. Известно, что представителем православного мнения и главным соперником Ария был ученый диакон александрийской церкви, знаменитый впоследствии отец Церкви Афанасий В догматическом смысле главный предмет разногласия сосредоточился на учении о Слове (Λόγος) или Сыне: происходит ли Он из существа Божия и имеет ли одну и ту же природу с Богом (ομοούσιος), как учила православная партия, или же Слово или Сын происходит из несущего и, как имеющий начало своего бытия: ην, οτε οόχ ην, – не единосущен Отцу, как утверждал Арий и его приверженцы. Это последнее положение нашло себе техническое выражение в термине δμοιούσιος – подобосущ‑ный, иначе создание и творение – κτίσμα, ποίημα»{26}. В нескольких словах позволим себе здесь выразить сущность православного и арианского учения не с богословской или философской точки зрения, с каковой оно трактуется в церковной истории, а с точки зрения общечеловеческого понимания и Мировой культуры. Если Христос, сошедший на землю и вочеловечивцщйся, есть Бог, то для человечества в этом дано большое утешение: Бог, сделавшись человеком, обожествил человечество и тем указал человеку бесконечную цель самоусовершения и стремления к совершеннейшему. Между тем, арианство, отправляющееся из признания во Христе существа сотворенного, небожественного по происхождению, не имеет в своем учении тех возвышающих элементов, о которых сказано выше.
Можно думать, что умеренность и осторожность епископа Осии много способствовали тому, что формула ομοούσιος нашла себе общее одобрение. После долгих споров и рассуждений, наконец, составлен был символ, текст которого сохранился в письме Евсевия. Все отцы, за исключением пяти, готовы были дать свою подпись под этим символом, как выражающим учение апостольской Церкви. Но из пяти колеблющихся, в числе коих был Евсевий никомидийский, три дали потом свое согласие, а остальные вместе с Арием были отлучены. Константин присоединился к представленному на его усмотрение соборному постановлению и – что представляется весьма важным – стал ревностным защитником соборного определения. Он приказал немедленно сослать Ария и двух епископов, не подписавших символа, в Иллирию и осудил на сожжение его еретические сочинения. Когда, наконец, были окончены все занятия, император пригласил членов собора к себе во дворец на угощение, причем каждый из отцов получил от него по подарку. Через несколько дней было еще заключительное собрание, на котором присутствовал и император.
Так как Никейский собор имеет громадное значение в истории I христианской империи, то позволим себе еще остановиться на церковных канонах, которые ведут от него свое происхождение. Для последующей истории в особенности получил громадное значение 6‑й канон, (смысл которого подвергается толкованиям и различным объяснениям) и по настоящее время, вследствие чего на основании его построено было (много таких выводов, которые, в свою очередь, были предметом ожесточенных споров. В истории Византии мы не раз встретимся со ссылками на 6‑й канон. Вот его содержание.
«Древний обычай, господствующий в Египте, да имеет силу в Ливии и Пентаполе, то есть епископ Александрии да сохраняет власть над этими областями, так как это же свойственно и епископу Рима Подобным же образом следует сохранять свои преимущества Антиохии и другим епархиям. То совершенно ясно, что, если кто сделается епископом без согласия своего митрополита, того великий собор не признает епископом. Но если избрание совершится общим согласием и по церковным правилам, и если при этом двое или трое будут противоречить по своим капризам, то право остается за большинством голосов». В смысле ближайших последствий Никейского собора следует отметить, что хотя император Константин, согласившись с постановлением собора, сослал Ария в заточение, но спустя немного времени совершенно перешел на сторону ариан и возвратил из ссылки самого Ария. В догматическом смысле Арий дал некоторое удовлетворение своим противникам вновь употребленным по отношению к Сыну выражением γεγενη μένος – происшедший вместо γεγεννη μένος–рожденный. Однако против принятия Ария в общение с Церковью был тогдашний главный страж никейского символа Афанасий, епископ александрийский. Но в 336 г., уже перед своей смертью, Константин дал официальное преобладание арианству, решившись подписать указ о ссылке Афанасия. При детях Константина арианство было господствовавшим на Востоке учением Церкви.
Смуты, вызванные арианским учением, имели далеко не преходящее значение. Они не прекратились за смертью главных деятелей, Афанасия и Ария, но продолжали долго еще разделять Церковь на два лагеря, причем правительство попеременно примыкало то к одному, то к другому. Вопрос церковного учения стал серьезным правительственным делом, арианская смута потребовала созыва многочисленных соборов, которые разрешала и постановления которых утверждала светская власть. Нет никакого сомнения, что этим нарушен был принцип независимости Церкви, которая пожертвовала своим нравственным достоинством из угождения перед светской властью. В свою очередь, и эта последняя, вступив в тесное общение с Церковью, предоставила ей значительную долю в гражданском управлении, лишив Церковь принадлежащего ей характера.
Константин подвергся большим упрекам за то, что он допустил вредное смешение Церкви и государства, и что не поставил строгого разделения между делами, принадлежащими кесарю и Богу{27}. Можно, конечно, пожалеть, что клир спокойно пошел по пути, на который толкнула его светская власть, и скоро начал присваивать себе то, что ему не должно было принадлежать. Церковь присвоила себе непосредственное влияние и воздействие на людей, предоставив государству казармы и сбор податей, как сильно{28} выражается Буркгардт. Самое соборное начало, которое имело такое широкое применение в первые века христианства, едва ли не было часто злоупотреблением предоставленным клиру правом – осуждать, лишать общения с Церковью и подвергать изгнанию и заточению несогласных с господствующей и поддерживаемой правительством церковной партией. Уже арианская смута могла представить неоднократные доказательства, что соборные определения нередко были диктуемы духом злобы и зависти, и осуждению на соборах часто подвергались столпы Церкви, как Афанасий, И. Златоуст. С государственной точки зрения подвергает осуждению соборы Аммиан Марцеллин: «Целые ватаги епископов разъезжали туда и сюда, пользуясь государственной почтой, на так называемые синоды в заботах наладить весь культ по своим решениям»{29}. Государственной почте этим причинен был страшный подрыв.
Константин, которого один из его ближайших преемников называет новатором{30} и разрушителем старых законов и древних обычаев, приобрел всемирно‑историческое значение вследствие своей церковной политики. Он первый оценил христианство как громадную нравственную силу, борьба с которой оказывалась уже не под силу правительству. Вследствие этого он решился ввести христианскую общину в государство и воспользоваться ее громадным нравственным влиянием для наиболее прочного утверждения в империи своей власти. Остается, однако, неясным вопрос о том, насколько Константин сам был затронут евангельским учением, и насколько в его церковной политике уделено было места нравственным принципам, вытекающим из проповеди Христа. Все, по‑видимому, приводит к тому заключению, что равноапостольный Константин воспользовался новым учением как средством для мировластительства и как политическим орудием, и что божественность евангельского учения мало коснулась его умонастроения и убеждения.
Беспристрастные светские историки (Евтропий и Аврелий Виктор) согласны, что Константин был гораздо лучше и благородней в первые десять лет правления, чем после. И, во‑первых, ничем нельзя оправдать его отношений к Лицинию и тем более извинить жестокий обман и клятвопреступление по отношению к нему. В 314 г., начав войну без достаточных оснований и победив Лициния в двух сражениях, Константин лишил его всех европейских владений, кроме Фракии. Затем в 323 г. снова Константин воевал с Лицинием и принудил его после потери войска и флота запереться в Никомидии. Сестра Константина, бывшая в супружестве за Лицинием, вошла в переговоры с братом и исходатайствовала для своего мужа под священной клятвой жизнь и безопасность. Но в 324 г. Лициний был умерщвлен по приказанию императора. Ничем также нельзя оправдать бесчеловечные поступки Константина по отношению к ближайшим членам своего семейства. Жертвой его подозрительности и жестокости в 326 г. пали сын его Крисп, племянник Лицини‑ан и, наконец, супруга Фауста. Историки, рассказывая о жестоких и ничем не оправдываемых поступках Константина по отношению к самым близким членам семьи, не находят ничего сказать в оправдание его, как только то, что политический успех и военное счастье способны портить и самых гениальных людей. Только одна сторона семейных отношений Константина возбуждает сочувствие – это любовное и почтительное отношение к матери, св. Елене. Она окружена была вниманием, пользовалась высоким почетом и проводила жизнь в благочестивых путешествиях по святым местам, в устройстве церквей и в делах благотворительности.

Глава IV
Язычество и христианство в половине IV века. Юлиан Отступник. Характеристика его царствования

В период от Никейского собора до вступления на престол племянника Константина Юлиана в 361 г. христианская Церковь имела все средства вполне окрепнуть и утвердиться в империи. Взаимное положение язычества и христианства в самой середине IV в. хорошо выясняется из сочинения христианского писателя Фирмика{1}, которое было назначено для императоров Констанция и Константа и имело целью поощрить их к конечному искоренению языческого богослужения. В высшей степени также характерно для оценки политического положения язычества то обстоятельство, что римский календарь на 354 г. не упоминает ни языческих праздников, ни жертв, ни религиозных церемоний. Словом, не может подлежать сомнению, что языческая религия шла к постепенному забвению. И, тем не менее, нашелся государственный деятель – правда, это был римский император, – который задумал вернуть историю назад, возвратив римский мир снова к языческому культу Предпринятая на себя Юлианом задача была неосуществима, в культурно‑историческом смысле даже вредна, но при всем том изумительная его настойчивость, нравственная дисциплина, высокая образованность, обаятельные качества его души и, наконец, самая авантюра его религиозной реформы, так трагически закончившаяся, надолго обеспечивают за Юлианом симпатию исследователей.
Мысль о возможности возвращения к языческому культу не должна представляться совершенно безумной. Напротив, она имела для себя некоторые основания в нравственных и религиозных воззрениях значительных слоев общества{2}. При сыновьях Константина принимаются меры к закрытию языческих храмов, но эти меры не везде достигают цели. В 341 г. Констанций издает закон против языческих жертвоприношений, но законом 342 г. повелевается сохранить те храмы вне Рима, с которыми связаны публичные игры{3}. Хотя префект Рима запретил жертвы в самом городе, но это запрещение не исполнялось. В Риме законы Константина возбудили против себя ненависть, особенно в высших кругах. На этой приверженности римского сената к старой религии основывались надежды на успех Магненция, когда он объявил себя императором. Первое, что сделал Констанций после победы над Магненцием, – это было запрещение жертв. В 353 г. он же издал эдикт{4}, которым повелевалось закрыть храмы и запрещалось посещать места культа под страхом смертной казни и конфискации имущества.
Сыну Константина была свойственна та же политика по отношению к религии, какая руководила самим Константином: религию не следует навязывать, кто хочет, может оставаться в язычестве и в своем доме следовать своей вере, не допускались тайные жертвы в ночное время, да и то не из религиозных, а из политических мотивов (магия, волшебство, гадание о будущих судьбах государства и императора). Вследствие этого язычество, в особенности на Западе, имело еще приверженцев. Хотя в 357 г. по приказанию Констанция из сената удалена была статуя Виктории, дабы не допускать в сенате языческих жертв, но в то же время римская аристократия осталась верна старой вере, и Констанций оставил в Риме весталок и жрецов, назначил новых на свободные места и приказал выдавать необходимые суммы на поддержание культа. В 358 г. император делает распоряжение об избрании sacerdos для Африки{5}. Как сыновья Константина объявили государственное обожествление своего отца, так сами Констант и Констанций сопричислены к divi и носили без всякого стеснения титул pontifex maximus.
Сообщим сначала биографические сведения об Юлиане. Fl. Claudius Julianus был племянником Константина Великого и происходил от Юлия Констанция, погибши о вскоре по смерти Константина Великого (337) во время военного бунта. Он родился в 331 г. и остался 6 лет по смерти отца, мать же потерял на первом году своей жизни. Где находился он со своим братом Галлом во время катастрофы 337 г., остается неизвестным, но несомненно, что он сохранил о ней ясное воспоминание. Юлиан получил хорошее воспитание, которым руководил евнух Мардоний, сумевший направить восприимчивые способности мальчика на изучение классических писателей и древней философии. По всей вероятности, первое время Юлиан жил близ Константинополя, может быть, в Никомидии, где епископ Евсевии наблюдал за ним и руководил его христианским религиозным образованием. Очень выразительными чертами отмечаются в характере Юлиана и в его последующих сочинениях два направления: разнообразные и широкие познания, почерпнутые в изучении древних писателей, и глубокая начитанность в книгах Священного Писания, чем он искусно пользовался в своей борьбе против христиан.
В 344 г. обоим братьям было указано жить в замке Macellum близ Кесарии Каппадокийской. Хотя условия жизни соответствовали высокому положению молодых людей, но Юлиан жалуется на недостаток общества, на постоянные стеснения свободы и на тайный надзор. Вероятно, к этому периоду нужно относить начатки вражды Юлиана к христианской вере. В этом положении братья оставались около 6 лет. Между тем бездетного Констанция весьма озабочивала мысль о преемнике. т.к. из прямого потомства Константина в живых оставались лишь два двоюродных брата Констанция, Галл и Юлиан, то император в 350 г. решился призвать к власти Галла. Вызвав его из замка Macellum, Констанций дал ему сан цесаря и назначил для его пребывания Антиохию. Но, как скоро оказалось, Галл не умел справиться с новым положением и наделал много ошибок, возбудив против себя подозрения в неверности императору. Галл был вызван Констанцием для оправдания и на дороге убит в 354 г. Теперь снова выступил вопрос о преемстве власти. По настояниям императрицы Евсевии, которая действовала в этом отношении вопреки планам придворной партии, Констанций решился возвратить Юлиану то положение, на какое он имел права по рождению.
Уже назначение Галла цесарем должно было благоприятно отозваться на судьбе Юлиана. Ему позволено было жить в Константинополе, и лишь широкий круг знакомства, какой скоро составился здесь вокруг Юлиана, побудил императора дать ему другое место для жизни и продолжения образования, именно город Никомидию. Здесь учил знаменитый ритор Либаний, которого, однако, Юлиану запрещено было слушать. Но здесь в период от 350 по 354 г. произошел с Юлианом тот нравственный переворот, который долго подготовлялся и который привел его к отрицанию христианства, получившего у него наименование галилейской секты. Чтение сочинений Либания, в особенности же знакомство и дружба с философами Максимом (из Ефеса) и Едесием произвели на Юлиана решительное и глубокое влияние. Названные философы соединяли с неоплатоновскими идеями мечтательность, извращенный идеализм. В тесном кругу друзей Юлиана осмеивали легенду о галилеянине и подготовляли молодого принца к реформаторской миссии в области религии. В год смерти Галла Юлиан был уже вполне сложившимся молодым человеком, ему было тогда 23 года. Приглашенный в Милан по смерти Галла, он хотя и не вошел в расположение императора, но все же получил свободу посетить Афины (355). Здесь Юлиан был в центре тогдашней культурной и умственной жизни, где в одно и то же время с Юлианом проходили курс наук великие деятели Церкви, Василий Великий и Григорий Нисский. Юлиан вынес из Афин знакомство со столпами древней падавшей культуры, великий жрец элевзинских мистерий признал его достойным высших степеней, что обозначало уже полный разрыв с христианством и возвращение к «отеческой религии», как часто выражался Юлиан.
Проведя в Афинах лишь несколько месяцев (от июля до октября), Юлиан снова был приглашен к императору Констанцию, и на этот раз его ждала полная перемена судьбы. Из роли студента, щеголявшего философской мантией, нечесаной головой и запачканными в чернилах руками, Юлиан неожиданно должен был обратиться в царедворца. 6 ноября он торжественно объявлен цесарем, и вместе с тем ему поручена была чрезвычайно важная в политическом и военном отношении миссия – управление провинцией Галлией. Через несколько дней после того он женился на сестре Констанция Елене и с небольшим военным отрядом отправился к месту своего назначения.
Юлиан смотрел на свое назначение как на присуждение к смертной казни. Положение Галлии было безнадежным, и, конечно, не молодому человеку, только что покинувшему студенческую скамью, было посильным умирение этой провинции. Все укрепления, выстроенные на левом берегу Рейна, были прорваны и разрушены германцами, города разорены и опустошены. Вся провинция была в беззащитном положении и готова была сделаться добычей варваров. Ко всему этому следует прибавить, что подозрительный Констанций не предоставил в распоряжение Юлиана достаточных средств и не определил отношение цесаря к высшим административным и военным чинам провинции, т.е. к префекту претории и начальникам военных корпусов. Это ставило цесаря в большое затруднение, в особенности в первое время, когда он начал практически знакомиться с военным делом.
Юлиан провел в Галлии пять лет и обнаружил такие блестящие военные дарования и достиг столь важных успехов в войнах с германцами, что Галлия была совершенно очищена от неприятелей, и германцы перестали угрожать римским городам и крепостям на левом берегу Рейна. Во время своих войн Юлиан захватил более 20000 пленников, которых употребил на постройку разрушенных городов, восстановил сообщение по Рейну и снабдил Галлию хлебом, привезенным из Британии на построенных им судах. В особенности блестящая победа была одержана при Страсбурге в 357 г., где сражались против Юлиана 7 королей, и где был взят в плен король германский Кнодомир.
Успехи Юлиана не могли не возвысить его авторитет и привлекли к нему горячие симпатии войска и народа. Император в особенности был недоволен усиливавшейся популярностью цесаря, «доблести Юлиана жгли Констанция», говорит историк Марцеллин{6}, хотя придворные подвергали насмешкам характер и наружность Юлиана и старались умалить в глазах Констанция его военные заслуги.
В 360 г. император приготовлялся в поход в Персию, где не прекращались военные действия, и где персы перенесли войну уже в римские области – Месопотамию и Армению. Азиатские войска предполагалось подкрепить европейскими, для чего Констанций потребовал от Юлиана посылки на Восток части его лучших и испытанных легионов. Это требование цезарь принял как знак недоверия к себе, потому что без войска он не мог держаться в Галлии; кроме того, галльские войска с большим неудовольствием приняли известие о походе на Восток. При этих условиях произошли в Париже, где было тогда пребывание цесаря, военный бунт и провозглашение Юлиана императором. Известия о происшедшем в Париже дошли до императора в Кесарии Каппадокийской. Если Констанций не находил возможным признать совершившийся факт и войти в соглашение с Юлианом, то предстояла междоусобная война, которая лишь потому не возгорелась, что император, занятый приготовлениями к походу, летом и зимой 360 г. находился в Малой Азии и только весной 361 г. мог начать движение в Европу.
После провозглашения августом{7} в своем письме к Констанцию Юлиан старался оправдать себя и предлагал войти в соглашение по поводу совершившегося. Но как Констанций потребовал от него полного и окончательного устранения от дел, а между тем войско клялось служить ему и поддержать его права, то Юлиан решился идти против Констанция войной. Он уже овладел альпийскими проходами, основал свою главную квартиру в Нише, принял под свою власть Иллирик, Паннонию и Италию и собрал громадные средства для войны, когда неожиданная смерть Констанция 3 ноября 361 г. освободила Юлиана от необходимости начать междоусобную войну. 11 декабря 361 г. Юлиан вступил в Константинополь как прямой и законный наследник римских императоров, сенат и димы утвердили избрание армии.
Оценивать деятельность императора Юлиана следует на основании тех фактов, которые относятся ко времени его единодержавия. Заметим, что в декабре 361 г. он был признан в достоинстве императора, а 26 июня 363 г. он умер, получив смертельную рану в битве сперсами «Лиз Ктесифона. На полтора года нужно разложить и его разнообразные меры, законодательные, административные и в особенности литературно‑полемические, для борьбы с христианством и восстановления язычества и, с другой стороны, обширные подготовления к персидской войне и победоносный поход его через Тигр и Евфрат, в самое сердце Персии, где происходили славные битвы Александра Македонского. Уже самая громадность этих предприятий может свидетельствовать, что в Юлиане история имеет дело с недюжинным человеком, а чрезвычайная краткость времени самостоятельного управления Юлиана империей должна служить объяснением, почему ни то, ни другое предприятие не было доведено до конца и почему в мероприятиях столь высокой важности, как религиозная реформа, не было согласованности и логической последовательности. Но прежде, чем переходить к оценке деятельности Юлиана, скажем несколько слов о полуторагодичном правлении его.
От декабря 361 по июнь 362 г. Юлиан провел в Константинополе. На этот период должны падать существенные распоряжения по замене христианского культа языческим, тогда же были составлены им главные возражения против христианства. Сначала император обещает быть беспристрастным, не насилуя совесть ни язычников, ни христиан, но, когда он увидел, что реформа не идет так успешно, как ему желалось, в его действиях и распоряжениях появляются страстность, раздражение и нетерпимость. От половины июля 362 до марта 363 г. император провел в Антиохии частью в приготовлениях к походу в Персию, частью в составлении инструкций для утверждения языческого культа, частью, наконец, в изготовлении литературных произведений (Мисопогон). От марта до конца июня 363 г. Юлиан ведет войну с персами. Это обширное военное предприятие было задумано и обставлено всеми средствами, какие только могла предоставить империя. Было собрано значительное войско (свыше 60000), приняты меры к заготовлению военных запасов и продовольствия, приглашен вспомогательный отряд от армянского царя, заготовлен огромный флот на Евфрате для доставки вооружения и запасов. Но условия, в которых приходилось на этот раз вести Юлиану войну, были далеко не те, с которыми он был знаком в Галлии. Оказалось много непредвиденных затруднений, которые тем больше увеличивались, чем дальше римское войско уходило от римской границы в Месопотамию. Прежде всего Юлиан на своем пути уничтожал города и селения и истреблял запасы, которыми не мог воспользоваться. Большим подспорьем был флот, сопровождавший армию по Евфрату и переведенный каналом в Тигр, но Юлиан решился предать его огню, находясь близ Ктесифона, и тем лишил себя весьма важных вспомогательных средств на случай отступления. Отказавшись от осады Ктесифона, Юлиан направился на север Персии, и здесь персидская конница начала сильно теснить его со всех сторон, опустошая местность, по которой шло римское войско, и томя его голодом и всяческими лишениями. При таких условиях 25 июня 363 г. Юлиан неосторожно выступил в передовую цепь войска и был поражен в бок неприятельским копьем. На следующий день он умер от полученной раны.
Основная идея Юлиана, приведшая его к разрыву с передовыми воззрениями той эпохи, может быть до некоторой степени понята из обстоятельств, в которых проходило его детство и юношество, из характера окружавших его людей, наконец, из его философских воззрений.
Характер Юлиана как политического и религиозного деятеля привлекает внимание европейских ученых уже с давнего времени, и следует прибавить, что интерес к его личности не ослабевает с течением времени, а более и более возрастает. И не в том нужно искать объяснения того, что литература об Юлиане возрастает с каждым годом, чтобы открывались новые источники для этого времени, которые бросали бы новый свет на Юлиана, – нет, самая личность этого императора обладает особенной притягательной силой и условия, в которых ему пришлось жить и действовать. Уже современники и ближайшие к его времени писатели не могли не возбудить интереса к Юлиану тем, что описали его в самых противоположных и разноречивых чертах. Попытки примирить эти противоречия привели к постановке вопроса о том, каким источникам следует более доверять: языческим, которые восхваляют Юлиана, или христианским, которые не находят достаточно сильных выражений, чтобы выразить все презрение и негодование к Юлиану. И в новейшей литературе можно заметить два течения в оценке деятельности Юлиана, зависящие от того, каким источникам – эллинистическим или христианским – оказывается больше доверия. При этом выяснено, что главные противоречия в известиях касаются именно религиозных вопросов и церковных дел, а как христианские источники на первое место ставят церковную и религиозную политику Юлиана, весьма мало касаясь гражданской и военной истории, то вообще трудности при оценке характера Юлиана и доселе продолжают иметь свое место. Оказывается, однако, что и языческие источники отличаются в значительной степени односторонностью. Именно, известия Либания, Аммиана Марцеллина и Зосимы основываются, главным образом, на дневнике Юлиана и на его письмах и мелких сочинениях. А эти последние не только слишком субъективны, часто пристрастны и пропитаны духом полемики, но и прямо противоречивы. Так, при оценке политики императора Констанция Юлиан совершенно не то говорит в своих похвальных словах, что в письме к афинянам, а эта разница зависит от того, что похвала написана при жизни Констанция, а порицание – по смерти.
Тем не менее, посредством внимательного изучения источников и сопоставления между собой известий разных писателей до известной степени удалось вникнуть в процесс развития идей Юлиана и в его душевное настроение. И можно утвердительно сказать, что чем лучше и полнее освещается материал, тем более выигрывает характер Юлиана. Можно признать, что оба его предприятия: и попытка восстановить падающее язычество, и персидский поход – были построены на ложных основаниях и обусловливались мечтательными взглядами Юлиана на свою миссию и провиденциальное призвание в жизни. Он глубоко верил и в свое назначение покорить весь мир, и в свою миссию восстановить почитание языческих богов и возвратить мир к изящным формам. Хотя реальная действительность не соответствовала его фантастическим представлениям, но он честно и убежденно шел к решению задач, которые считал для себя обязательными. Указанный трагизм положения объясняет тот неослабевающий интерес, с которым историки обращаются ко времени Юлиана. Прибавим к этому скромный, почти аскетический род жизни, целые ночи, проведенные без сна в ученых или административных занятиях, строгое выполнение обязанностей культа, ежедневные утром и вечером жертвы на домашнем алтаре, часто кроткое перенесение обид и оскорблений, наносимых ему лично, – разве не должны эти качества привлекать симпатии к Юлиану?
Религиозный переворот в Юлиане не есть случайный и неожиданно совершившийся факт, – нет, он подготовлялся постепенно и выработался в определенное и сознательное убеждение под влиянием обстановки, обучения, школы и профессоров, которых он слушал. Прежде всего следует отметить, что Юлиан получил греческое – эллинистическое – образование, латинский язык и литературу он мало знал, писал же исключительно на греческом. Может быть, этим частью объясняется малый успех его декретов и распоряжений Юлиана мало знали на Западе как религиозного реформатора. Он вполне преклонялся перед эллинскими понятиями и верованиями и с детства зачитывался Гомером и Гесиодом, любовь к коим внушил ему его воспитатель Мардоний. Еще мальчиком он увлекался естественными явлениями природы· солнце и звезды приковывали к себе его внимание как живые, вечные и обнаруживающие влияние на человека силы. Но страшная фигура Констанция – убийцы его отца и брата и ближайших родственников – и шпионы, которыми Юлиан был окружен, держали его в постоянном страхе и не позволяли свободно развиваться его склонностям. Он должен был исполнять христианские обряды, ходил в церковь, читал священные книги и даже был некоторое время в должности церковного чтеца.
Юлиан имел уже около 20 лет, когда в 350 г. по случаю назначения Галла цесарем и ему была предоставлена некоторая доля свободы. Находясь в Константинополе и затем в Никомидии, Юлиан, вообще имевший особенную склонность к книжным занятиям, с особенным усердием слушал уроки риторики и философии. Несомненно, наибольшее влияние оказали на него лекции ритора Либания, красноречивого и талантливого оратора и убежденного приверженца старой веры. С Либанием император соединен был самыми тесными узами дружбы, и самая лучшая характеристика Юлиана принадлежит Либанию{8}. Но коренным образом мировоззрение Юлиана изменилось под влиянием философских систем, в которые он был посвящен своими учителями. В Никомидии, Пергаме и Ефесе Юлиан ознакомлен был с неоплатоновской философией. Здесь он слушал знаменитых тогда философов и особенно подвергся влиянию Эдесия, ученика Ямвлиха, и Максима, который произвел глубокое влияние на Юлиана, введя его в теургию и волшебство, т.е. ознакомив его с наукой о тайных обрядах (σύμβολα, συνθήματα), которыми можно вызывать духов. Это считалось высшим знанием и венцом философского образования. Взгляд на душу как элемент божественного происхождения, который постоянно стремится освободиться от тела как из темницы и соединиться с божественным началом, особенно наглядно выражен в предсмертной речи Юлиана, передаваемой Амм. Марцеллином (XXIV, 3, 15).
Возможность возвыситься до созерцания божества посредством освобождения от уз материи привела Юлиана к мысли, что он действительно получает внушение от богов, и что все его поступки освящены божественной волей. Отсюда понятно, как мало он обращал внимания на реальную жизнь, и как его настроение всегда было приподнятым. В его воображении древняя религия рисовалась в ее прекрасных аллегориях, в поэтических образах, роскошных праздниках и процессиях, которые пленяли его ум. Христианство было в его глазах верой невежественных людей, религией мертвецов и гробов. Он часто выражал ту мысль, что языческая вера воспитывает героев, а христианская – только рабов.
Становясь все увереннее в себе и понимая, что никакой мир с Констанцием для него невозможен, Юлиан послал в сенат резкую и обличительную речь против него, в которой поносил его и раскрывал его недостатки. Когда Тертулл, бывший в ту пору префектом города, читал ее в курии, высшая знать выразила свое благородство верным и благожелательным отношением к императору. Раздался общий единодушный возглас: «Aucton tuo reverentiam rogamus», т.е. «Предлагаем с уважением говорить о своем благодетеле»{9}.
Нельзя не обратить внимания и на то обстоятельство, что христианское общество и христианские учреждения далеко не имели в глазах Юлиана той обаятельной силы, как язычество. Прежде всего христиане находились между собой в ожесточенной борьбе из‑за религиозных разномыслии. Историк Аммиан Марцеллин (XXII, 5) говорит, что и дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях. Независимо от того, христианская община заключала в себе далеко не лучших людей того времени. Когда христианство стало господствующей религией, многие находили выгодным принимать христианство не по убеждению, а из интереса Говоря о распущенных нравах тогдашнего высшего общества, Амм. Марцеллин{10} отмечает одну черту, которая особенно была распространена в тогдашнее переходное время и весьма невыгодно рисовала вновь обращенных. Одни из них живились грабежом языческих храмов и, пользуясь каждым случаем, где можно было что‑нибудь приобрести, поднялись из крайней бедности до колоссального богатства. Отсюда пошло начало распущенной жизни, клятвопреступлений, равнодушие к общественному мнению, дикое обжорство пиров, широкое употребление шелка, развитие ткацкого искусства и особенная забота о кухне. Несомненно, этими чертами характеризуется тогдашнее высшее общество, и аскетически настроенный Юлиан не мог разобраться, что здесь представляло исключение и что входило в общее настроение.
Таким путем можно до известной степени объяснить процесс отчуждения Юлиана от христианства и усвоения языческого мировоззрения. Полная языческая система Юлиана могла проявиться лишь после смерти Констанция. В одном письме, относящемся ко времени движения его из Галлии к Константинополю, он говорит, что войско приняло языческий культ, и что открыто и публично приносятся жертвы богам.
Посмотрим, какие меры принял Юлиан для проведения своей системы.
Рассматривая церковную политику Юлиана в краткий период его управления империей, мы должны прежде всего отметить, что все его распоряжения по восстановлению язычества касаются Востока и не затронули западных провинций, т.е. проникнуты эллинистической тенденцией, и что все его письма, указы и эдикты, касающиеся христианства, будучи изданы в краткий полуторагодичный срок, не могли иметь строгого систематического применения, вызвав лишь смуты и волнения и показав недостаточность оснований для предполагавшейся реформы. Сравнивая между собой относящиеся сюда материалы, мы не замечаем в них ни единства руководящих идей, ни строгой последовательности и систематичности; напротив, усматриваем настроение нервного человека, подчиняющегося внушениям минуты. Он выступает сначала со всеми признаками терпимости по отношению к христианам. «Пусть, – говорил он, – галилеяне веруют в своих мертвецов, мы не будем силой привлекать их к культу богов». Будучи сам убежденным язычником и веря в превосходство культа богов, он открыто стал во главе этого культа, объявив себя, однако, толерантным и в отношении христианства, ожидая, что Восток пойдет за ним к древней отеческой вере. Замечая, что не оказывается того общего увлечения язычеством, на какое он надеялся, Юлиан пользуется всяким случаем дать понять христианам, что он считает галилейскую веру неправой и видит в ней вредное заблуждение, язычеству же отдает предпочтение как единственно разумной и для государственного блага полезной религии. Затем, как будто забывши все заявления о толерантности, император начал преследовать христианство, обнаруживая крайнюю раздражительность и нетерпимость по отношению к борцам за веру, и в то же время делает попытку дать преобладание языческому культу и реорганизовать государство на языческих основах. В этом смысле Юлиан не останавливался и перед такими фактами насилия, какие допускались лишь во времена тяжких гонений, например конфискация имущества в пользу языческих храмов, преследование вождей христианских, обещание государственной помощи под условием принятия языческого культа и, наконец, законодательное воспрещение христианским профессорам преподавания в школах (указ 17 июня 362 г.). Можно думать, что на том пути, на какой вступал Юлиан в конце своей жизни, христианство и язычество неизбежно должны были дойти до кровавого столкновения, и естественная эволюция, неизбежно направлявшаяся к торжеству христианских идей, могла бы встретить значительные препятствия.
Несомненно то, что Юлиан не заметил в христианстве его лучших начал и не оценил того, что в язычестве не было более того живого духа, который мог бы состязаться с христианством. Эта мысль прекрасно выражена у одного византийского писателя{11}. Будто бы Юлиан послал раз своего учителя и врача Оривасия в Дельфы восстановить храм Дельфийского Аполлона. Оривасий, приступив к исполнению возложенного на него поручения, получил следующий оракул, чрезвычайно хорошо рисующий настроение умов по отношению к языческой вере: «Скажите царю, что прекрасный дворец разрушен, что Аполлон не имеет более ни святилища и вещего лавра, ни говорящего источника, что замолкла журчащая вода»{12}.
Оракул мог бы быть истолкован в том смысле, что никакими человеческими силами нельзя поднять уже сыгравшее свою роль язычество, что народились новые условия для новой религии, и что будущее принадлежит тому, кто поймет новые условия и не будет пренебрегать ими. Между тем Юлиан, укорявший христиан в приверженности к культу гробниц мертвых, не заметил того, что не христиане, а он сам стоит на ложном пути, стараясь воскресить хотя изящный, но уже потерявший жизненность и для большинства утративший привлекательность языческий культ.
В окружающей Юлиана обстановке, конечно, были достаточные элементы, вооружавшие его против христиан. Но мы должны здесь подчеркнуть, что и среди христиан, даже между высшими представителями клира, находились такие, которые легко мирились с языческими воззрениями и для которых были безразличны как языческие верования в богов, так и христианская вера в мучеников. Лучшим примером служит письмо Юлиана, где говорится о троадском епископе Пигасии, перешедшем в язычество и получившем в языческой религии жреческий сан{13}. Мы приведем этот документ, прекрасно рисующий тогдашние настроения.
«С Пигасием мы едва ли бы вступили в сношения, если бы не знали, что и прежде, будучи епископом галилеян, он почитал богов. Приглашенный явиться к блаженному царю Констанцию, я держал путь через эти места и раз ранним утром из Троады пошел в Трою через агору. Епископ встретил меня и, когда я пожелал осмотреть памятники города (καί βουλομένω την πόλιν ίστορεΐν) – а это был у меня предлог для посещения священных храмов – предложил себя в проводники и повел меня повсюду. Слушай же дела и слова, по которым всякий поймет, что он был не чужд почитания богов. Там есть святилище Гектора, где стояла медная статуя в маленьком храме, при нем под открытым небом стояло изображение великого Ахилла. Ты помнишь место и знаешь, о чем я говорю. Заметив, что жертвенники еще хранят следы жертвоприношений, и что статуя Гектора обильно полита благовониями, я обращаюсь к Пигасию с вопросом: „Что это? Разве троянцы приносят жертвы?“ – „Что же дурного, – ответил он, – если они почитают хорошего человека и своего согражданина, как и мы кланяемся своим мученикам“.– „Пойдем, – сказал я, – к святилищу Афины троянской“. Он очень охотно повел меня и открыл храм и, как бы рисуясь, с полным вниманием показал мне сохранившиеся статуи, причем не позволил себе ничего такого, что обычно делают в таких случаях эти нечестивцы: не делал знамения на нечестивом челе и не шептал про себя, как они. Ибо высшая степень богословствования у них заключается в этих двух вещах: шипеть против демонов и делать на челе крестное знамение. Затем он пошел со мной до Ахиллия (до жертвенника Ахилла) и показал гробницу его, вполне сохранившуюся. Был слух, что она была раскопана им, но он подходил к ней с большим благоговением, – это я сам видел. Я слышал от тех, которые ныне весьма к нему враждебно настроены, что тайно он воздавал поклонение солнцу. Ужели ты не поверишь моему свидетельству, и разве я назначил бы Пигасия жрецом, если бы он соделал что нечестивое против богов? Если могло случиться, что он или из честолюбия, или – что часто говорил нам – с целью спасти жертвенники богов покрывал их рубищами и притворно принимал на себя безбожное звание, то, несомненно, он никогда и нигде не позволил себе поругания святыни… По моему мнению, не его только, но и других, переходящих к нам, следует принимать с честью, дабы одни охотней следовали нашим призывам, другие же менее находили поводов к злорадству…»
Открыто приверженцем старой языческой религии Юлиан выступает после провозглашения его императором. Находясь на пути к Константинополю летом 361 г., он писал, между прочим, своему другу философу Максиму: «Мы служим богам открыто, сопутствующее мне войско предано их культу{14}. Мы публично приносим в жертву быков и многими гекатомбами воздаем богам благодарность» Любопытно небольшое замечание в конце того же письма к характеристике Юлиана: «Боги повелевают мне во всем наблюдать по возможности святость, и я охотно повинуюсь им». Личная чистота и до аскетизма доходящая воздержанность и нравственная дисциплина – это было всегдашним правилом Юлиана, от которого он не отступал. Он не только титуловался pontifex maximus, но и старался на самом деле стать во главе культа. Ежедневно утром и вечером он совершал жертвы солнцу и, чтобы никогда не лишать себя этого, приказал устроить жертвенник в самом дворце. Где бы он ни находился, прежде всего наблюдал праздничные дни языческого календаря и был крайне недоволен, если при храмах не находил торжественной службы и богатых жертвоприношений. Любил сам носить дрова к жертвеннику, подводить жертвенное животное к алтарю, изучать внутренности и по ним узнавать волю богов. И все это не было формой, а глубоким убеждением, которое, впрочем, находили слишком неуместным даже близкие к нему люди{15}.
По мысли Юлиана, империя должна была быть разделена в церковном отношении на более или менее обширные области, подчиненные верховным жрецам или архиереям. Сохранилось несколько законоположений этого рода и писем императора, которые характеризуют его церковную политику.
Входя во все подробности культа, как подлинный pontifex maximus, Юлиан так рисует идеального жреца: он должен беречься не только постыдных дел, но и остерегаться непристойных слов Жрецу Юлиан запрещает читать Архилоха, Иппократа и избегать древних комиков. Вместо того ему следует изучать гимны богов, заниматься благотворительными делами, чем так искусно пользуются нечестивые галилеи, агапами привлекая в свою секту неопытных. В особенности широко нарисована его религиозная политика в письме к верховному жрецу Галатии по имени Арсакий, составленном в 362/63 г.{16}
«Эллинизм еще не делает тех успехов, каких мы желали, из‑за небрежности нашей. Боги посылают нам прекрасные блага выше наших желаний и надежд. Ибо кто прежде мог мечтать о такой громадной перемене? Зачем же мы остановились на мысли, что этого достаточно, и не подумаем о том, какие средства способствовали успеху нечестивой веры (την άδεότητα): благотворительность к чужестранцам, попечение о гробах мертвецов и притворная чистота жизни. Каждую из этих добродетелей нам следует осуществлять с особым вниманием; и не тебе только одному следует быть таковым, но и всем жрецам Галатии. Стыдом или убеждением побуждай их к добродетели, иначе лишай их священных должностей, если они с женами и детьми и служителями не служат примером богопочтения и если не удерживают своих служителей, детей и жен от нечестия по отношению к богам и предпочтения галилейской веры эллинству. Наблюдай, чтобы жрецы не посещали театра, не ходили в питейные дома и не участвовали в каком предприятии или занятии низком и постыдном. Кто будет исполнять требования, поощряй; ослушников же гони с мест.
В каждом городе устрой достаточное число странноприимных домов, чтобы чужеземцы воспользовались нашим гостеприимством, и не только те, которые принадлежат к нашей вере, но все, кто нуждается в помощи. Мной приняты меры относительно средств к содержанию. Ежегодно на всю Галатию будет отпускаться 30 000 модиев жита и 60 000 ксе‑стов вина; пятая доля из этого назначается для бедных и для служащих при жрецах, остальное в пользу иностранцев и нуждающихся. Ибо стыдно подумать, что между иудеями нет нуждающихся, и что нечестивые галилеи содержат и своих, и наших, а наши оказываются лишенными помощи от своих. Внушай приверженцам эллинизма вносить свою долю на эту общественную потребность и приучай эллинские поселения приносить в пользу богов начатки плодов и старайся, чтобы все эллинствующие учились благотворительности, объясняя им, что к этому издавна направлены мои заботы. Не ходи часто в дом правителей области, чаще сносись с ними письменно. При посещении ими города никто из жрецов не выходит навстречу, но когда они входят во храм, встреча бывает в притворе. Ни один воин не может войти с ними внутрь храма. Как скоро кто вошел в священную ограду, становится частным лицом. Ты один имеешь власть в храме, – таков божественный закон. Я готов помочь жителям Пессинунта, если они умилостивят матерь богов. Не оказывая ей почтения, они не только заслуживают порицания, но и нашего нерасположения. Итак, сообщи им, что если они желают от меня милости, то должны всенародно поклониться матери богов».
Таково же еще письмо архиерею Феодору{17}, назначенному главным жрецом в Азии: «Я хочу поручить тебе дело и мне дорогое, и для всех весьма важное, именно – главное начальство по всем религиозным учреждениям в Азии, епископскую власть над жрецами в каждом городе и право суда над ними. Первое качество, какое требуется в этом положении, это – мягкость, доброта и человеколюбие по отношению к достойным…» В этом письме важно место, где говорится о противоположности язычества и христианства. «Замечая, что божественные законы со временем пришли в пренебрежение и в уничтожение вследствие возобладания богатства и роскоши, я пришел к убеждению, что следует озаботиться восстановлением их с самого основания. Видя господствующую у нас холодность по отношению к религии, я глубоко страдал при размышлении об этом. В то время как приверженцы ложных учений оказываются так ревностными, что готовы пожертвовать за свою веру жизнью, выносить всякую нужду и голод, лишь бы не вкусить от свинины или от удавленины, мы же оказываем такую холодность к богам, что совсем забыли отеческие законы…»
Юлиан вскоре заметил, что возвращение к паганизму идет не так быстро, как он рассчитывал, и как уверяли его друзья. Даже в глухих местах, например в Каппадокии, где язычество, казалось, всего менее затронуто было новыми идеями, Юлиан нашел много христиан. «Умоляю Зевсом, – пишет он к философу Аристоксену, – приходи к нам в Тиану и укажи нам в Каппадокии настоящего эллина (т.е. язычника). Доселе я вижу только несогласных приносить жертвы богам и немногих желающих, но которые не умеют взяться за дело»{18}. То же малое одушевление по поводу открытия языческих храмов встретил он в больших городах, например в Антиохии и Александрии. До некоторой степени он мог еще питать надежду на то, что обширная организация благотворительности по образцу христианских общин и государственная помощь, оказываемая преимущественно перед христианами язычникам, помогут торжеству его плана, но вскоре он должен был убедиться, что на стороне христиан более твердости, самопожертвования, готовности переносить всяческие лишения, а на стороне приверженцев языческого культа – холодность, равнодушие и недостаток одушевления.
Трагизм в деятельности Юлиана и начинается с той поры, когда он понял, что ему придется встретить на пути к осуществлению своей задачи непредвиденные препятствия. Сознание этих трудностей раздражало его и лишало равновесия, он забывал тогда основное правило своей религиозной политики: не насиловать убеждения и не идти против справедливости, и позволял себе такие меры, которые характеризуют религиозный фанатизм и крайнюю нетерпимость к тем, кто держится иных убеждений. Предполагая – и не без основания, – что в христианском клире находится главное препятствие для торжества его задушевной идеи, Юлиан не щадил средств, чтобы унизить наиболее популярных епископов (Афанасий, Тит из Востры), объясняя их твердость лишь низменными эгоистическими побуждениями.
Наиболее ярким выражением его раздражения служит письмо к жителям Востры{19} от 1 августа 362 г., где повелевается изгнать их епископа: «Мне бы казалось, что представители галилейской религии должны питать ко мне больше благодарности, чем к моему предшественнику. Ибо при нем многие из них подвергались изгнанию, преследованию и темничному заключению, и даже множество так называемых еретиков было погублено, именно в Самосате, Кизике, Паф‑лагонии, Вифинии и Галатии и во многих других областях до основания разрушены целые деревни. В мое же царствование напротив: изгнанные возвращены из ссылки, лишенные имущества получили все свое назад по нашему закону. И, тем не менее, они доходят до такого бешенства и безумия, что в раздражении пользуются всевозможными средствами, чтобы производить смуту в народе, противясь богам и не повинуясь нашим человеколюбивым законам. Мы не позволяем никого из них против воли приводить к жертвенникам и провозглашаем громко, что кто желает участвовать с нами в омовениях и жертвах, должен сперва принести очистительную и умилостивительную жертву богам. Народ, обольщаемый клириками, волнуется. Ибо те, которые господствовали доселе .., упорно отстаивают прежние права: право суда, писания завещаний, присвоения чужих наследств, и для удержания за собой всего они пользуются всеми мерами, чтобы волновать народ и доводить его до возмущения. Посему мы постановили объявить всем димам посредством настоящего приказа, чтобы они не делали смут по внушению клириков и не оказывали неповиновения властям. Мы позволяем им делать собрания и совершать обычные молитвы.
Настоящий указ мы посылаем специально городу Бостре, так как епископ Тит и клирики в своем докладе возводят обвинения на народ в неповиновении клиру и в возмущении. Вот относящееся сюда место в докладе: «Хотя христиан было столько же, как и эллинствующих, но, подчиняясь нашим увещаниям, никто не нарушил порядка». Таковы слова о вас вашего епископа. Смотрите, не вашему доброму расположению он приписывает вашу порядочность, но как бы против воли, говорит он, вы сдержаны были его увещаниями. Гоните же его из города как вашего обвинителя и будьте между собой в единении. Ни те, которые находятся в заблуждении, да не нападают на дома и не грабят тех, кто правильно и благочестиво служит богам по исконным обычаям, ни истинные почитатели богов да не вредят тем, которые находятся в заблуждении скорей по неведению, чем сознательно. Нужно убеждать людей словом и поучением, а не бичами и не обидами, и не телесными наказаниями. И снова, и снова я рекомендую приверженцам истинного богопочитания не наносить никакой обиды народу Галилеев и не позволять себе по отношению к ним ни насилий, ни оскорблений. Следует более жалеть, чем ненавидеть людей, ошибающихся в делах величайшей важности. Величайшее из благ – это, конечно, богопочтение, и, напротив, нечестие есть величайшее из зол. Достаточному они себя подвергают наказанию уже тем, что, отвращаясь от богов, ищут помощи у трупов мертвецов».
Выраженные здесь рассуждения о том, что не следует наносить ни обиды, ни оскорблений народу из‑за приверженности его к галилейской секте и что следует убеждать людей, а не побуждать телесными наказаниями, стоят в совершенном противоречии с тем, что сказано Юлианом выше относительно епископа Тита: гоните его из города, как вашего обвинителя. Точно в такой же степени жестоки распоряжения Юлиана относительно Афанасия александрийского, самое имя которого император не может хладнокровно произнести.
В 362 г. Юлиан писал губернатору Египта: «Ты еще мог бы не извещать меня о других вещах, но никак уже не умолчать об известном противнике богов Афанасии, так как тебе давно уже известны наши об этом решения. Клянусь Сераписом, если до декабря этот безбожник не будет выслан из Александрии или даже совсем из Египта, то я наложу на твое ведомство штраф в 100 литр золота. Ничем не можешь доставить мне больше удовольствия, как изгнав из египетских пределов Афанасия, этого сквернавца, который в мое время смеет совершать крещение над знатными женщинами!»{20}.
По тому же поводу отправлен в Александрию следующий указ: «Мы разрешили галилеянам, подвергшимся изгнанию при блаженном Констанции, не возвращение в церкви их, а лишь доступ в отечественный город. Между тем мне стало известно, что дерзкий Афанасий со свойственной ему наглостью завладел вновь епископским троном к большому неудовольствию благочестивого александрийского народа. Вследствие чего приказываем ему оставить город в тот же день, как будет получен настоящий указ. Если же он останется в городе, то его постигнет жесточайшее наказание»{21}.
В этих последних распоряжениях чувствами Юлиана, конечно, управляла уже страсть, в данном случае он был далек от справедливости и становился злым и жестоким. Когда христиане жаловались на несправедливый суд и конфискации имущества, он отвечал: «В вашем законе говорится: кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему верхнюю одежду; без имущества вам легче идти в царство небесное». Христиане жаловались на устранение их от начальственных должностей, а император с насмешкой соворил: «Закон запрещает вам употребление меча, вам следует сносить несправедливости, чтобы угодить Богу»! Из презрения к христианам он оказывал покровительство евреям. Как общая мера против христиан, возбудившая упрек Юлиану даже среди его почитателей и глубоко затронувшая интересы христиан, должен быть признан эдикт, коим воспрещалось христианским профессорам преподавание в школах. Аммиан Марцеллин (XXII, 10, 7) говорит об этом: «Жестокой мерой и достойной вечного забвения было то, что он запретил учительскую деятельность риторам и грамматикам христианского исповедания» (еще XXV, 4, 19–20).
Вот как резонерствует Юлиан по отношению к мотивам этого распоряжения{22}: «Правильное преподавание заключается не в складной речи и красивых словах, а в том, чтобы учитель обладал здравым расположением мыслей и имел верные понятия о добре и зле, о благородных и постыдных вещах. Кто одно думает, а другое внушает своим слушателям, тот столько же погрешает против педагогики, как и против честности. И если по отношению к незначительным предметам выражается противоречие мысли и слова, это еще терпимое зло; но кто в важных предметах одно мыслит, а противоположное тому внушает на уроках, не поступает ли он как плутоватый торговец и обманщик, который учит тому, что считает дурным, и привлекает к себе учеников ложным восхвалением того, что сам признает нехорошим. Итак, требуется, чтобы все, кто берется за преподавание какого‑либо предмета, отличались скромным поведением и душевным направлением, согласным с общественным строем. И преимущественно перед всеми, по моему мнению, таковы должны быть те, которые приставлены для преподавания наук молодежи, и которые объясняют древних авторов: риторов, грамматиков и софистов. Ибо они имеют претензию обучать не красноречию только, но и нравственности и даже тому, что они называют наукой о политике (την πολιτικήν φιλοσοφίαν). Воздавая им похвалу за такие прекрасные занятия, я бы еще с большим чувством уважения отнесся к ним, если бы они не оказались мыслящими совершенно иначе, чем преподают на своих уроках. В самом деле, разве, по воззрениям Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота, Фукидида, Исократа и Лисия, боги не являются творцами всякого знания? Разве они не считали себя жрецами одни Гермеса, другие Муз? Я находил бы нелепым, чтобы те, которые объясняют указанных писателей, позволяли себе отвергать чтимых ими богов.
Я не требую, чтобы они переменили свои воззрения перед слушателями, но предоставляю на их свободный выбор: или не преподавать то, что не считают серьезным, или, если желают продолжать преподавание, должны прежде всего собственным примером убедить слушателей, что Гомер, Гесиод и другие, которых они толкуют и которых обвиняют в нечестии и заблуждении по отношению к богам, на самом деле не таковы. Если они держатся и получают выгоду от тех сочинений, которые принадлежат тем писателям, то ясно, что этим показывают себя такими жадными до прибыли, что готовы на все из‑за нескольких драхм. До сих пор были многие уважительные причины не посещать храмов богов, и страх, висящий над всеми головами, оправдывал скрытность по отношению к истинным мыслям о богах. Поелику же боги предоставили нам свободу, то мне кажется недостойным учить людей тому, что не считается здравым. Но если преподаватели почитают мудрыми тех писателей, которых они объясняют, пусть попытаются подражать их чувствам к богам. Если же держатся того мнения, что высокочтимые боги ложны, пусть идут в церкви Галилеев объяснять Матфея и Луку. Таков закон для начальников и учителей. Всякий юноша, желающий учиться, не будет встречать препятствия. Ибо не считается разумным отвлекать от лучшего пути юношей, еще не сознающих хорошо, по какой дороге идти, и вести их против воли из‑за страха на путь, которым шли отцы. Хотя было бы справедливо их лечить против их воли, как поступают с сумасшедшими, но мы даем снисхождение всем, находящимся в этой болезни. Ибо, по моему мнению, лишенных разума следует учить, а не подвергать наказаниям».
Юлиан весьма внимательно отнесся к вопросу о профессорах в учебных заведениях и выразил отношение к нему серьезным законодательным актом{23}. Поднятый здесь вопрос о направлении преподавательского класса имеет и для нас почти современное значение, поэтому мы позволили себе сделать такие большие выписки из писем Юлиана. Законом, На который выше сделана ссылка, он установил следующее: «Магистры и доктора наук должны отличаться прежде всего нравами и затем красноречием, но как мы не можем лично быть в каждом городе, то приказываем, чтобы желающий быть профессором приобретал это звание не сразу и не самовольно, а по одобрению и постановлению и декрету курии, каковой декрет должен быть препровожден затем к нам, дабы кандидат допускаем был к преподавательской деятельности в городах по нашему распоряжению».
Широко начитанный в книгах Священного Писания, он пользовался своими знаниями весьма искусно в литературной борьбе. В не дошедшем до нас сочинении κατά χριστιανών («Против христиан») он дает злую сатиру на некоторые места Ветхого и Нового Завета{24}.
Юлиан сравнивает библейское учение о мире с языческим, сопоставляет Моисея с Платоном и, между прочим, так иронизирует над рассказом о творении мира. «Бог сказал: „Не добро быть человеку одному, сотворим ему помощницу“. И, между тем, эта помощница не только ни в чем ему не помогает, но даже обманывает и становится причиной лишения для прародителей райской жизни. Вероятно ли, чтобы Бог не знал, что то существо, которое дано человеку в помощь, сделается для него источником бедствий, а не радостей? А на каком языке змей говорил с Евой, и чем эта басня отличается от греческих мифов? А запрет делать различение между добром и злом – разве не верх нелепости? Бог якобы запретил человеку самое высшее, что составляет сущность и главное качество человека, – пользование разумом. Разве не существенное свойство разума различать зло от добра?»
Не менее ядовито издевается Юлиан над рассказом о строении башни и о смешении языков{25}. «Почему, – говорит он, – этому рассказу можно больше придавать веры, чем гомеровскому повествованию о великанах Алоадах (Оте и Ефиалте), взгромоздивших три горы одну на другую, чтобы достигнуть неба?» Переходя к раздорам в христианской среде и к нетерпимости христиан к еретикам, Юлиан посылает христианам следующий упрек: «Вы разрушаете храмы и алтари, вы душите не только тех, которые остаются верны культу их отцов, но и тех из вашей среды, которые, как вы говорите, заражены ересью и которые не так, как вы, обожают того мертвеца. Но ни Иисус, ни Павел вам не оставили на этот счет указаний, и это потому, что они не думали, что вы завладеете таким могуществом. Они довольствовались тем, что совращали служанок и рабынь, а через них женщин и мужчин, подобных Корнилию и Сергию (Деян. X, 13). Покажите мне, что в царствование Тиберия или Клавдия к их вере обратился хоть один порядочный человек, и тогда считайте меня пошлым лгунишкой».
С большим жаром Юлиан вооружается против почитания мучеников. «Вы, – говорит он христианам, – все наполнили могилами, хотя нигде нет прямого повеления воздавать поклонение гробам. Вы дошли до такого развращения, что не хотите обращать внимание на прямые слова Назарея: горе вам, книжники и лицемерные фарисеи, вы походите на выкрашенные гробы; снаружи гробница красива, а внутри наполнена костями мертвецов и всяческой нечистотой. Если Иисус говорит, что гробы полны грязи, как можно призывать на них Бога?»
Что наиболее казалось Юлиану в христианстве противным – это его мнимая враждебность культуре и идеалам современного языческого общества. Христианская община на первых порах пополнялась, главным образом, из низших классов общества, отсюда вытекало обычное заключение, что христианство несовместимо с чувствами и настроениями высших образованных классов. В кругу Юлиана смеялись над христианами и с презрением говорили: «Нам, язычникам, принадлежит наука, а вам – невежество и варварство». Этой мысли уделяет Юлиан несколько мест в своем сочинении «Против христиан». «Вы, – говорит, – конечно, понимаете разницу между вашим и нашим образованием. В вашей школе вы никогда не сделаете человека ни мужественным, ни добродетельным, между тем при нашей системе всякий становится лучшим. Посмотрите на ваших детей, которые воспитываются на чтении ваших священных книг. Если в зрелом возрасте они не будут рабами, сочтите меня лгуном и маниаком».
За полгода до своей смерти, находясь в Антиохии, где делались приготовления к персидскому походу, Юлиан составил (в феврале 363 г.) знаменитый свой памфлет Μισοπωγων («Ненавистник бороды»). В этой сатире на нравы антиохийцев, с которыми вообще император нередко ссорился во время своего пребывания в Антиохии, он часто возвращается к своей внешности и к своей частной жизни. Сочинение Μισοπωγων представляет весьма важный памятник для характеристики Юлиана, между прочим, и потому, что здесь император отвечал на сплетни и анекдоты, распространявшиеся на его счет в антиохийском обществе и переходившие даже в мелкие листки, тайно распространяемые. Поэтому названное сочинение заслуживает того, чтобы привести из него несколько отрывков.
«И хотел бы я похвалить себя, да не могу, порицать же есть бесчисленные поводы, хоть бы начать с лица. Природа не дала мне ни большой красоты, ни величественности, ни привлекательности, и я по своей нелюдимости прибавил еще эту большую бороду как бы назло природе, что она не дала мне красоты. И вот в ней разводится вошь, что в лесу звери, и я испытываю то неудобство, что не могу свободно ни есть, ни пить из опасения захватить волосы вместе с пищей. Насчет поцелуев уж я не жалею, хотя и в этом случае борода служит большой помехой, так как препятствует плотно прижать губы к губам. По вашим словам, из моей бороды можно вить веревки: я готов предоставить ее в ваше распоряжение, если только можете ее вырвать, и если только вашим нежным рукам не будет больно. Но у меня не только длинная борода, я мало ухаживаю и за головой, редко стригусь и обрезываю ногти, и руки мои часто запачканы чернилами, а если вас интересует знать и дальше, то грудь моя покрыта густыми волосами. Будучи таковым по внешности, я непривлекателен и в образе жизни: по моей грубости не хожу в театр, а по моей необразованности не допускаю во дворце представлений, кроме новогодних, да и то как бы внося подать немилостивому господину, ибо и находясь в театре я имею вид исполняющего долг. Скажу и еще более странную вещь.
Я не люблю цирковых представлений, как должник судебного разбирательства, и редко посещаю их, только в праздничные дни. В моей частной жизни я провожу бессонные ночи на подстилке из соломы и довольствуюсь скромной пищей, едва утоляющей голод. С детских лет я веду войну с моим желудком и не позволяю ему наполняться пищей. Вследствие этого со мной редко случалась рвота. Помню один случай со времени назначения моего цезарем. – Кельтская деревенщина легко мирилась с моими нравами. Но такой цветущий, счастливый и населенный город, как Антиохия, имеет все основания гневаться на меня, ибо в нем много танцовщиков и флейтщиков, а актеров (μίμοι) больше, чем граждан, и у всех отсутствие всякого уважения к власти. Стыдиться свойственно людям малодушным, а таким храбрым, как вы, позволительно веселиться с утра, ночью искать наслаждений и самым делом показывать презрение к законам. В самом деле, закон страшен через исполнителей, так что, кто оскорбляет власть, тот попутно нарушает и законы. И вы стараетесь везде показать, как вам мало дела до закона, в особенности на площадях и в театрах…»
«Попытаюсь сделать нападение с другой стороны. Ты любишь, говорите, посещать храмы, нелюдимый, грубый и злой человек! За тобой стремятся в священную ограду народ и магистраты, тебя встречают с шумом рукоплесканий, как в театре. Но тебе не угодишь и этим, ты обращаешься к народу с речью и начинаешь порицать его, это он для молитвы не ходит в храмы, а ходит лишь по случаю твоего прибытия и производит беспорядок в священном месте… А можно ли хладнокровно выносить то, что ты проводишь свои ночи в одиночестве и не допускаешь ничего, что бы смягчило твой дикий нрав? Худшее же то, что такая жизнь составляет твое удовольствие, и что тебя забавляют общие проклятия. Тебе бы следовало быть благодарным к тем, которые дают тебе хороший совет в летучих листках (εν τοις άναπάστοις): брить бороду и делать все приятное для народа, любящего повеселиться, давать ему зрелища, мимов, плясунов, бесстыдных женщин, мальчиков по красоте женоподобных, мужчин, у которых выбриты не только щеки, но и все тело, задавать праздники, но ради бога не религиозные, их так довольно, что хоть отбавляй…
Прекрасно, мудрые граждане, вы забавляетесь серьезными вещами и поощряете в этом других. Ибо ясно, что одним издевательство доставляет удовольствие, другим приятно слушать. Поздравляю вас по случаю такого согласия, в этом вы составляете единое общество, ибо считаете неприличным и неудобным принимать серьезные меры против беспутства ваших юношей. По вашему мнению, отнять у людей свободу говорить и делать, что им вздумается, значило бы посягать на самое существо свободы. Имея твердое убеждение в необходимости абсолютной свободы, вы прежде всего предоставили необузданную вольность вашим женам, чтобы они были вам более доступны, а затем вы им отдали на воспитание ваших детей из боязни, чтобы мы не наложили на них очень суровую дисциплину, и не обратили их в рабов, и не научили уважать старших и почитать начальников. Что же делают ваши жены? Они привлекают детей к своей вере, полагая в этом высшее счастье. Вот в чем, мне кажется, состоит ваше счастье: в отрицании подчинения богам, закону и нам как блюстителям законов. Но с нашей стороны было бы нелепостью гневаться на ваш так себя освободивший город, если сами боги не обращают на него внимания. Да будет вам известно, что и боги участвуют с нами в поругании со стороны города.
Вы говорите, что ни X, ни К не сделали городу никакой неправды. Хотя ваш ребус трудно разгадать, но некоторые из горожан раскрыли мне его смысл: одна буква означает Христа, другая Констанция. Позвольте сказать вам откровенно, что Констанций уже тем нанес вам обиду, что не убил меня, а назначил цесарем. Что касается Христа, вы его почитаете вместо Зевса, Аполлона и Каллиопы. Хотя жители Емеса тоже любят Христа, но я не сделал им ни разу обиды, из вас же многие, если не все, имеют со мной счеты: сенат, состоятельный класс и народ. Последний недоволен мною в большинстве, если не весь, предавшись безбожному учению, за то, что я придерживаюсь отеческих обычаев, богатые досадуют за то, что я не позволяю им продавать товары по высоким ценам, все они из‑за театральных представлений, – и не за то, что я других лишаю иХ, но что так мало о них забочусь.
Напомню и другой случай, подавший повод к неудовольствию, и опять‑таки, как обыкновенно, я буду порицать себя и обвинять. В десятом месяце бывает большой праздник, совершаемый в Дафне. Из храма Зевса Кассия я спешу на тот праздник, ожидая здесь встретить роскошное и богатое торжество. Я уже воображал себе священную помпу, Изображения богов, возлияния, хороводы, курение фимиама а юношей вокруг жертвенника в благоговейном настроении и в прекрасных белых одеяниях. Но, когда я вступил в храм, Не нашел ни курения, ни приношений, ни жертвы. Я был поражен и воображал себя вне храма, и что вы ожидаете от меня, как первосвященника, условного знака. Когда же я спросил, какой жертвой город чествует божество в этот день, жрец ответил: «Я принес с собой священного гуся, но город не приготовил ничего». По этому случаю я обратился в сенат со следующей довольно резкой речью: «Удивляюсь, что такой город с таким малым вниманием относится к богам, как какая‑нибудь деревня на границах Понта. Владея громадным земельным имуществом, город пожалел принести курицу отечественному богу в годовой его праздник, когда богам угодно было рассеять мрак безбожия, между тем как ему следовало принести быка с каждой филы или, по крайней мере, со всего города сообща принести в жертву вола. Каждый из вас на свои праздники и на угощения тратит значительные суммы, я знаю многих, затративших большие деньги на праздник Маиумы (майский праздник), а за ваше счастье и благо города никто не захотел принести жертвы, один только жрец… Каждый из вас позволяет своей жене всем жертвовать в пользу галилеян, которые, питая бедных на ваши пожертвования, совершают поистине безбожное дело по отношению к нуждающимся. Вы же, показывая пример такого непочтения к богам, даже не понимаете всей важности проступка. К нашим храмам не приближается никто из бедных, потому что он не найдет там милостыни. По случаю дней рождения вы устраиваете обеды, ужины и пиры, а в этот годичный праздник никто не принес богам ни масла в лампу, ни возлияний, ни жертв». Вот что я говорил сенату…
Но самое важное, что возбудило вашу ко мне ненависть, состоит в следующем. Только что я прибыл в ваш город, народ, угнетаемый богатыми, стал кричать в театре: «Все поднялось в цене, на все дороговизна». На другой день я беседовал с богачами и старался убедить их пожертвовать несправедливыми прибытками и оказать милость гражданам и чужестранцам. Они дали обещание позаботиться об этом, и я ждал три месяца, но они ничего не сделали. Увидев, что жалобы дима справедливы, и что дороговизна товара происходит не от недостатка его на рынке, а от жадности торговцев, я установил таксу на каждый предмет и объявил ее всем. Всего оказалось в достатке: и вина, и масла, и прочего; было мало лишь хлеба, так как засухи прошлого года уничтожили посевы, но я послал в Халкиду, в Иераполь и окрестные города и собрал 40 000 мистров, когда вышел этот запас, дал еще в разное время 5, 7 и 10 тысяч модиев, предоставил вам весь египетский хлеб, продавая его по дешевой цене, т.е. за 15 мистров вы платили то же, что прежде за 10. Что же делали ваши богачи? Они тайно продавали заготовленный ранее хлеб за дорогую цену и обременяли народ. Таким образом, причина вашей злобы в гом, что я не допустил продавать на вес золота вино, зелень и овощи и не позволил, чтобы лежащий в складах богачей хлеб неожиданно обратился в серебро и золото. Я знал и тогда, что мои распоряжения не всем понравятся, но я мало заботился об этом, – я имел в виду благо обижаемого народа и чужестранцев, явившихся сюда ради меня и моих архонтов. За что же, ради богов, мы находимся в немилости? Не за то ли, что пропитываем вас на свой счет, чего прежде не бывало ни с одним городом; или за то, что увеличили список сенаторов, что, захватив воров на месте преступления, не подвергли их каре?..»
В заключение приведем еще любопытный текст или, лучше, анекдот, сохраненный позднейшим писателем{26}. Епископ Халкидона Марис, пораженный слепотой, раз встретившись с Юлианом, стал его жестоко порицать, называя обманщиком и отступником. Юлиан сказал ему: «Отойди, несчастный, и оплакивай свою слепоту, ибо тебя не исцелил Назорей, которому ты воздаешь поклонение». Этот же ответил: «Благодарю Господа моего Христа, даровавшего мне то утешение, что я не вижу твоего бесстыжего и безбожного лица».
Для характеристики Юлиана как человека следует обращаться к тем же, большею частью, пристрастным источникам, по которым мы пытались ознакомиться с его церковной деятельностью. Либаний в похвальном слове Юлиану выражается, что риторика обратила к богам его героя. Мы бы предпочли здесь выражение школа, как более понятное в наше время. Может быть, в связи с личными школьными воспоминаниями легче объяснить закон его, воспрещающий христианам преподавание. Юлиан увлечен был поэзией языческого культа, реальная же скромность христианства казалась для него соблазном и безумием. В попытках оживить фикцию старого мировоззрения Юлиан растратил свой острый ум, красноречие и необычайную начитанность. Но только что он умер, вся его система рухнула, и язычество уже не в состоянии было оказать противодействия христианским началам. По его смерти открылся, однако, вновь ожесточенный спор между его приверженцами и противниками из‑за оценки характера его деятельности. Одни превозносили его до небес, другие топтали в грязь и всячески унижали его личный характер. Нужно полагать, что Либаний в своем преклонении пред Юлианом набрасывает слишком яркие краски, сравнивая, как мы видели выше, своего героя с богами. Менее повышенный тон в характеристике историка Аммиана Марцеллина{27}. Он указывает такие черты, которые действительно свойственны были Юлиану и засвидетельствованы с разных сторон. Таковы его умеренность и самообладание. Он довольствовался самой скромной пищей и мало спал. Подкрепив кратким сном свое тело, он сам лично проверял караулы и пикеты, а затем обращался к занятиям науками. Он был глубокий знаток в науке военного дела и гражданского управления, весьма тщательно вникал во все судебные процессы и являлся непреклонным судьей. О его мужестве свидетельствует множество битв, он был чрезвычайно вынослив к холоду и зною.
Если теперь обратиться к христианским писателям, то получим иное впечатление. По смерти Юлиана в церквах были публичные молебны. Это был дракон, чудовище, Навуходоносор, Ирод, страшное пугало, преследующее народ Божий. Он был апостат по природе, жестокий и самый гнусный из людей. С коварством он принимает вид той дьявольской змеи райской, которая живет в его груди.

Источники для изучения времени Юлиана 

Juliani Imperatoris quae supersunt, rec. Hetrlein 2 vol. Lipsiae, 1875–1876.
Juliani Imp‑ris librorum contra christianos rec. Neumann, Teubner, 1880.
Libanii sophistae orationes et declamationes. Jo. Jac. Reiske, Altenburgi, 1791–1797.
Ammiani Marcellini rerum libri, rec. Gardthausen. Lips., 1874–1875.
Кулаковский и Сонни. Аммиан Марцеллин. Перев. с латинского. Вып. I, II. Киев, 1906–1907.
Zosimi comitls et ex advocati fisci historia ed. Mendelssohn. Lipsiae, 1887. Teubn.
Церковные историки Сократ, Созомен и Феодорит.
Gregorii Theologl vulgo Nazianzeni (ap. Migne), Cyriili Alexandrini contra impium Julianum (ap. Migne).
Chabot. Cronigie de Michel le Syrien, patriarche Jacobite d. Antioche. 1. Paris, 1899.

Пособия

Tillemont. Memoires pour servir a l'histoire ecclesiastique. II ed. Paris, 1701–1712. Vol. VII.
Vie de l'empereur Julien. Amsterdam, 1735, I–II partie. (Вероятно, De la Bletterie, которого сочинение цитируется по парижск. изд. 1946 г.)

Затем из обширной литературы об Юлиане, которая указана в сочинении Miicke, Fl. C1. Julianus. 2 Bande. Gotha, 1867–1869, и в книге Vollert. Kaiser Jukianus religiose und philosophische Ueberzeugung. Gutersloh, 1899, укажем лишь некоторые издания.
Talbot. Oevres completes de I'empereur Julien. Traduction nouvelle. Paris, 1863.
Hecker. Zur Geschichte des Kaisers Julianus. Eine Quellenstudie. Kreuznach, 1886. Оценка источников.
Schwarz. De vita et scriptis Juliani imperatoris. Bonnae, 1888 (для хронологии).
Gardner. Julian the philosopher and emperor and the last struggle of Paganism against Cristianity. London, 1895.
Realencyklopadie fur protest. Theologie. Herzog‑Hauck. Том IX появился в 1901 г. С. 609–610, обзор и классификация литературы.

Глава V
Церковная и государственная политика в конце IV в. Феодосий Великий. Дело о жертвеннике Победы, Иммиграция варваров. Принятие их на службу империи

Кратковременное царствование Юлиана прошло как страшный ураган, мало затронув Запад. Существенного вреда христианской Церкви и в восточной половине империи оно не могло нанести уже вследствие недостаточной обдуманности и малой последовательности сделанных Юлианом распоряжений, а равно и потому, что местные власти не имели времени применить их на практике. После Юлиана не было охотников поддерживать его церковную политику.
Во второй половине IV в. самым выразительным явлением в области религиозной жизни было разделение христианского мира на два враждебные лагеря: исповедников Афанасиева учения, т.е. никейского символа, и приверженцев учения Ария. Особенно ревностным защитником арианства на Востоке был император Валент (364–378), о котором до сих пор свидетельствует водопровод его имени. Ко времени трагической смерти его все епископские кафедры находились в руках ариан, даже кафедра константинопольская замещена была арианином Димофи‑лом. Положение внушало серьезные опасения еще и потому, что кроме численно и официально преобладавшей арианской партии, на Востоке было еще значительное число разных сект и учений, образовавшихся на почве философских воззрений на существо тогдашнего христологиче‑ского вопроса. Со смерти Константина занявшая господствующее в империи положение христианская Церковь более 40 лет была разъедаема внутренней враждой, что не могло не унижать ее в глазах приверженцев языческого культа. В 379 г. западный император Грациан назначил своего полководца Феодосия августом, т.е. сопричислил его к императорской власти и дал ему в управление восточную половину империи. С тех пор судьбы Востока в политическом и церковном отношении стали направляться к одной цели, и произведенные в конце IV в. государственные и церковные реформы соединены с именем Феодосия, получившего прозвание Великого.
В церковном отношении деятельность Феодосия может быть рассматриваема с двоякой точки зрения: а) по отношению к старой римской религии, б) к разнообразным сектам и учениям среди христиан. В том и другом смысле Феодосии держался идеи религиозного единства и во всех отношениях давал преимущества христианству пред язычеством и никейскому символу пред арианством и другими учениями. В этом отношении законодательные его акты отличаются редкой ясностью и определенностью. С прибытием в Константинополь в 380 г. он прежде всего озаботился устройством церковных дел. Господствующее положение занимали, как выше сказано, ариане, которым принадлежали все церкви в столице и высшая церковная власть в лице епископа Димофила. Между тем христианская община, стоявшая на стороне никейского символа, хотя и значительная по числу, находилась в приниженном состоянии. Знаменитый Григорий Назианзин, управлявший православной общиной, собирал для богослужения свою паству в скромном частном доме, где была устроена домашняя церковь во имя Воскресения Христова – известная св. Анастасия. Феодосии немедленно и радикально по прибытии в Константинополь изменил положение дел. В 381 г. издан им знаменитый эдикт по церковным делам, которым было наложено запрещение на все религиозные собрания публичного характера, за исключением собраний приверженцев никейского символа. Признав все прочие вероучения еретическими, Феодосии по отношению к арианству выразился в упомянутом эдикте очень сильно: «Об ядовитом арианском кощунстве да не будет и слуха». Не желавшие подчиняться этому закону объявлены были вне Церкви и потеряли право иметь свои собрания. Все христианские церкви в столице и по всей империи переданы епископам, придерживавшимся никейского исповедания Этим законом положен был конец господству ариан в Церкви{1}.
В связи с этими распоряжениями, весьма решительно рассекавшими настоятельные и давно уже назревшие вопросы, Феодосии предпринял меры к немедленному созванию собора для обсуждения церковных дел. Второй Вселенский собор состоялся в Константинополе в мае 381 ι. На нем были представлены главнейшие восточные епископы, из них известнейшие были: Мелетий антиохийский, Тимофей александрийский и Кирилл иерусалимский. Председательство имел Мелетий, а по смерти его – Григорий Назианзин и затем Нектарий. Первый вопрос, предстоявший обсуждению собора, касался замещения епископской кафедры в Константинополе после удаления арианского епископа. По желанию императора и большинства членов собора епископская кафедра была предоставлена Григорию Назианзину, но ненадолго, т.к. Григорий отказался и предложил вместо себя Нектария. В догматическом отношении этому собору принадлежит окончательное решение вопроса о третьем лице св. Троицы и окончательная редакция второй части символа, начиная с восьмого члена веры. Деяния собора утверждены императором в июле месяце 381 г. Кроме того, второму Вселенскому собору принадлежит составление нескольких церковных канонов, из коих особенное значение получил третий канон, усвоивший константинопольскому епископу право чести вслед за римским епископом. Этот канон читается так: «Константинопольский епископ должен иметь преимущественно чести вслед за римским епископом, так как Константинополь есть новый Рим»{2}.
Не менее настойчиво и неуклонно шел император Феодосии в борьбе со старыми языческими верованиями. Хотя языческий культ уже распоряжениями Констанция был лишен государственной поддержки, будучи признан притом неразумным суеверием{3}, тем не менее он держался еще между консервативными элементами населения как в больших городах, так в особенности в отдаленных и глухих провинциях. Конечно, нельзя думать, что старая вера без борьбы уступала место христианству. Хотя попытка Юлиана оживить язычество потерпела полное поражение, но с переходом к христианскому мировоззрению соединялась такая ломка тысячелетней и гордой своими успехами культуры и верований, вошедших в плоть и кровь классического мира, что было бы трудно допустить, чтобы язычество отказалось от всяких надежд на возврат к старому.
Еще в течение целых столетий можно будет там и здесь встретить остатки приверженцев языческого культа, но для изучающего историю культурного перелома в конце IV в. любопытно проникнуть в настроение современников, ознакомиться с мотивами, руководившими приверженцами старой веры. В этом отношении трудно найти более выразительный литературный факт, чем дело о жертвеннике Победы, возникшее в римском сенате по случаю предъявленного к нему правительством требования – удалить из курии этот символ языческого культа. Вопрос возник еще при императоре Констанции, который потребовал удаления из сената статуи Победы и прекращения языческого обычая приносить перед заседаниями жертву. При Юлиане распоряжение Констанция было отменено, так что до 383 г. римский сенат, может быть наполовину состоявший из язычников, удерживал в зале заседаний символы языческой религии. Император Грациан приказал восстановить повеление Констанция относительно жертвенника Победы, но сенат отправил к императору легата в лице сенатора Аврелия Симмаха с просьбой отменить повеление. Грациан не принял миссии, чем нанес сенату сильное оскорбление.
В 384 г. сенат во второй раз решился ходатайствовать о жертвеннике, и на этот раз пред преемником Грациана, четырнадцатилетним Валентинианом. Истолкователем желаний сената был сенатор и префект Аврелий Симмах, записка которого представляет громадный интерес как памятник, бросающий живой свет на умонастроение языческой партии в занимающую нас эпоху. Действительно, нельзя без волнения слушать эту последнюю песню умирающего язычества, которое робко и жалобно просит милости у юного императора в пользу религии, которой его предки обязаны славой и Рим своим величием{4}.
После краткого вступления в этой записке читается: « Я являюсь перед вашими величествами в двояком качестве: как ваш префект ходатайствую о делах государственного порядка, а как легат сената защищаю гражданские интересы. Между теми и другими нет разногласия, ибо люди перестали уже верить, что можно довериться благорасположению придворных, если между ними нет единодушия. Можно ли допустить, чтобы частные раздоры наносили вред государству? По справедливости, сенат преследует тех, кто славе государей предпочитает личное могущество, а наша забота – быть на страже благополучия вашего величества. В самом деле, чьи интересы мы защищаем, если заботимся о сохранении древних учреждений, о законах и обычаях отечества, о славе времен, которая тем выше, если и сами императоры остерегаются нарушать обычаи предков. Итак, мы ходатайствуем о сохранении религиозного строя, в котором благоденствовало государство. Рассуждая о государствах того и другого исповедания веры, мы находим, что одна часть чтила отечественные обряды, другая, более к нам близкая, не отменяла их. Если вера, которой следовали древние, не может служить примером, то да послужит таковым попущение ближайших императоров!
Найдется ли такой малообразованный человек, который был бы равнодушен к алтарю Победы! В нем наша безопасность на будущее время и наше спасение против всего необычайного. Воздадим, по крайней мере, символу ту честь, в которой отказываем божеству. Ваша вечность многим обязана Победе и многим будет одолжена впереди. Пусть пренебрегают ею те, кому она не принесла пользы; вы же не можете отвернуться от дружественного существа, даровавшего вам триумфы. Могущество ее для всех составляет предмет желания, и никто не может отказать в поклонении тому, что признает для себя желанным. Если бы было какое оправдание для удаления религиозного символа, то следовало бы не касаться того, что служит украшением курии; Умоляю вас, предоставьте нам передать в зрелом возрасте потомкам ту святыню, которую восприняли в детстве. Обычай имеет громадную власть, поэтому и не могло долго оставаться в силе распоряжение божественного Констанция об удалении алтаря Победы. Божественная и славная вечность ваша должна позаботиться и о том, чтобы в будущем не пришлось исправлять ваши распоряжения. Где мы будем давать присягу на соблюдение ваших законов и повелений, какой религиозный обряд устрашит злую волю от дачи ложного свидетельства? Конечно, божество все наполняет, и для вероломного не найдется безопасного убежища, но присутствие священного предмета всего больше сдерживает от преступления. На этом алтаре покоится согласие всех, он знаменует общую верность, и ничто не придает большого авторитета нашим решениям, как всесильная клятва, данная в собрании сенаторского сословия. Тогда откроется свободное поле для клятвопреступлений, и об этом следует внимательно вам подумать, так как в публичной присяге кроется вся ваша безопасность.
Но, скажут, так поступил и божественный Констанций. Будем подражать лучше другим деяниям этого государя, который никогда не позволил себе повторить ошибки, сделанной предшественником. Ибо последующего исправляет сделанная предыдущим ошибка, и из порицания предшествующего рождается критика примера. Итак, да будут приняты к подражанию другие достойные деяния того же государя. Он ни в чем не нарушил привилегий священных девственниц, щедро наделял жреческие коллегии, не жалел издержек на римские религиозные торжества и по всем улицам Вечного города ходил с членами сената, весело и радостно глядел на святилища, читал на фронтонах храмов имена богов, расспрашивал о строении, восхвалял строителей. Сам следуя другой религии, нашу он сохранил для государства, ибо каждому свойствен свой обычай, у каждого свой обряд. Божественное провидение дало различным городам различных приставников; как при рождении распределяются души, так каждому народу даются определенные судьбой гении. Присоединим и пользу, которая особенно приближает к человеку богов, ибо если весь смысл вещей сокрыт, откуда же лучше исходит знание божественной воли, как не из памяти и документов о благоприятных событиях? Итак, если целая вечность придала авторитет религии, то должна быть соблюдаема верность стольким векам и почитаема вера родителей, которые имели счастье воспринять ее от своих отцов.
Вообразим, что здесь присутствует сам Рим и обращается к вам с такими словами: высокие государи, отцы отечества, благоволите принять в уважение мои годы, до каких я дошел в благочестивом обряде, и разрешите мне пользоваться отеческими священными обычаями. Сей культ подчинил всю вселенную моим законам, эти священные обряды спасли меня от Аннибала и прогнали от Капитолия сенонов. Ужели для того сохранены мои дни, чтобы на старости подвергнуться мне позору? Итак, просим, дайте мир богам, отечественным и национальным героям. Справедливо, чтобы мы были соединенными в том, чему все отдают поклонение. Все мы смотрим на те же звезды, все живем под одним небом, тот же мир обнимает нас; что за дело, каким путем кто ищет истины, и разве можно одной дорогой придти к раскрытию этой величайшей тайны!
Но это – бесполезное словопрение. Мы же обращаемся к вам с мольбой, а не спорим. Какую выгоду получила священная казна, что весталки лишены своих прерогатив? Ужели самые щедрые императоры решатся наложить руку на то, что допускали наиболее скупые? В том как бы вознаграждении за обет чистоты нужно видеть один лишь почет: как ленты на голове служат украшением весталки, так жреца отличает свобода от государственных повинностей. Речь идет о пустом имени иммунитета, потому что от расходов они гарантированы своей бедностью. Итак, те, которые отнимают у них что‑либо, еще более содействуют к похвале их, ибо по справедливости возрастает цена девства, посвященного государственному благу, если оно не имеет вознаграждения. Не старайтесь делать такой экономии с государственным казначейством: у добрых государей казна растет не на счет жрецов, а из военной добычи! И эта жалкая прибыль разве уравновешивает причиняемую ею обиду, тем более, что скупость чужда вашего обычая, но тем несчастней участь тех, у кого отнято обычное содержание.
Фиск удерживает имущества, завещанные весталкам и жрецам последней волей умирающих. Умоляю вас как жрецов правосудия, возвратите святыням вашего города то, что идет им по частным завещаниям. Да будет воля завещателя тверда и неизменна, как вырубленная топором, и да знает завещатель, что при щедрых императорах завещание его пребудет твердо, уже бывшие примеры доставляют беспокойство умирающим. Разве римская религия лишилась защиты римского закона? Какое имя дать присвоению иму‑ществ, которые никакой закон и никакой случай не делают выморочными? Получают вольноотпущенники, рабы не лишаются преимуществ, доставляемых завещаниями, только благородные девственницы и служители культа исключаются из прав по наследованию. Что за удовольствие посвящать чистое тело на службу государству и небесной защитой поддерживать вечность империи, на ваше оружие и на ваши знамена наводить благорасположенную доблесть и предпринимать за общее благо молитвы, если не пользоваться общими с другими правами?
Пусть не подумает кто, что я защищаю только религиозный вопрос. Нет, из нарушений подобного реда произошли все несчастия в римском государстве Древний закон почтил скромным обеспечением и справедливыми привилегиями девственных весталок и служителей богов. В неприкосновенности это преимущество оставалось до тех пор, пока жалкие банкиры не обратили идущие на содержание священной чистоты средства в плату низшим служителям. Следствием этого был общий голод, и скудная жатва обманула ожидания провинциалов, но вина не в земле, нельзя жаловаться и на ветер, не спорынья повредила посевам, и не сорные травы убили хлеба: святотатство иссушило почву! Ибо настояла необходимость погибнуть всему богоотступничеству. Жизнь поддерживается лесными произведениями, и голод снова привел простой народ к плодам додонского дерева. Испытывали ли подобное несчастие провинциалы, когда служители религии окружены были почетом? Когда дубовыми желудями питались люди, когда коренья трав шли в пищу? Было ли время, когда при голоде, постигавшем ту или другую область, не выручал общий урожай, и когда у народа и священных дев были одинаковые средства пропитания? Ибо даваемые на содержание служителей религии средства обеспечивали урожаи, и сбор хлеба всегда превышал потребление.
Но может кто‑нибудь сказать, что казенного содержания лишена не государственная религия. Не могут разделять добрые государи того мнения, что раз пожалованное из казны частному лицу может быть почитаемо собственностью фиска Государство состоит из отдельных лиц, что исходит из государства, то обращается в достояние отдельных личностей. Хотя вы всем владычествуете, но за каждым сохраняете то, что ему принадлежит, и вами самими управляет правда, а не произвол. Итак, посоветуйтесь с вашим великодушием, может ли оно считать государственным достоянием то, что раз дано частным лицам. Доходные статьи, раз определенные в честь города, перестают принадлежать жертвующему, и что в принципе было бенефицией, обычаем и временем обращается в обязательство.
Ваше милосердие должно оказывать покровительство всем вероисповеданиям, а наипаче тому, которое покровительствовало вашим предкам. Мы ходатайствуем за ту религию, которая сохранила империю божественному родителю вашему и даровала ему законных наследников. Сей божественный старец смотрит с вершины звездного круга на слезы священников и жалеет о нарушении обычая, который сам он охотно соблюдал. Предоставьте же и божественному брату вашему исправить чрез вас данный ему нехороший совет, покройте тот факт, которым он по неведению сделал неприятность сенату».
Амвросий Медиоланский, узнав о содержании этого ходатайства сената, весьма встревожился и поспешил принять самые энергичные меры, чтобы ослабить действие записки Симмаха. Он убедил императора не оказывать пощады язычеству и настоял на том, чтобы ходатайство сената оставалось без удовлетворения. Приведенный памятник остается, тем не менее, весьма интересным историческим документом, который выразительно рисует настроение лучших умов языческого общества и бесспорно преобладающее положение христианства.
Эдикты Феодосия первоначально назначались для восточной половины империи, но с 388 г. они получили приложение и на Западе. В 391 г. издан известный Миланский эдикт, которым всякие жертвоприношения и все религиозные обряды в языческих храмах были объявлены преступлениями против императора, за которые полагались денежные штрафы и конфискация имущества. В 393 г. в последний раз были отпразднованы Олимпийские игры, и вскоре затем перевезена была в Константинополь статуя Зевса Олимпийского, знаменитое произведение Фидия. Мероприятиями Феодосия нанесено было окончательное поражение языческой партии, преемникам Феодосия оставалось лишь применить к жизни изданные им законы.
Между всеми восточными городами Александрия уже давно представляла собой центр учености и религиозно‑философских систем и умозрений. Хотя христианский элемент был довольно распространен в городе, и епископ Александрии даже на Западе пользовался большим уважением как столп правоверия, тем не менее и язычество имело здесь много приверженцев. Это лежит частью в существе восточного воззрения на веру в богов, которое никоим образом не удовлетворялось простым бессознательным принятием и передачей старых традиций, но стремилось переработать их чрез религиозно‑философские доктрины и старую веру примирить с требованиями новой на основании научного и логического мышления. Языческая культура в IV в. с успехом отстаивала себя против христианских веяний в Египте, и знаменитый храм Сераписа в Александрии, Серапий, оставался центром языческого культа. При храме была большая библиотека. Просвещенные язычники и тысячи пилигримов стекались сюда для обмена мыслями и по религиозным побуждениям. Христианский епископ Александрии не мог безразлично относиться к этому языческому святилищу. Таковым был в 391 г. известный ревнитель православия Феофил. Этот воинственный князь Церкви в тесном союзе с монахами, для которых Серапий был бельмом в глазу, получил от императора позволение на месте развалившегося храма Вакха построить христианскую церковь и по этому случаю устроил по городу процессию со статуями богов. Начался бунт в городе, язычники выступили против христиан. Порядок был восстановлен с большим трудом тогда, когда император рескриптом, данным в Аквилее, приказал разрушить Серапий и, вместе с тем, запретил отправление языческого культа. Любопытно, что на строительном материале найдены были знаки креста, кои христианами были истолкованы как предвещание о последовавшей катастрофе Серапия{5}. Уже без разрешения императора христиане разрушили храмы в Финикии и также знаменитый храм в Осроене, который Феодосии хотел было пощадить как произведение искусства. Приказом 8 ноября 392 г. префекту претория Руфину запрещено языческий культ отправлять как публично, так и частно.
Указанные сейчас знаки креста на строительном материале при первоначальном знакомстве с этим известием казались мне фантазией египетских мистиков. Но, когда мне лично удалось побывать в Египте и ознакомиться с древними памятниками как на месте их нахождения, так и в музеях, то передо мной выступила другая мысль. Христианских эмблем и разных орнаментальных изображений, приближающихся к кресту, равно как весьма распространенных в мистической христианской литературе образов, например крылатого змея, так много и часто можно наблюдать на памятниках древнего Египта, что маловыясненная пока связь их с христианством может возбуждать пытливое любопытство и в настоящее время.
Ввиду чрезвычайной важности церковной политики Феодосия Великого нам следует выяснить ее ближайшие результаты на развитие церковных отношений в Византийской империи. По основному характеру деятельность Феодосия Великого направляется к установлению религиозного единства в империи, и в этом отношении он может быть поставлен рядом с равноапостольным Константином. В частности, Феодосии не только продолжает издавать законы против язычества, но последовательным рядом законодательных и административных мер приходит к окончательному и абсолютному запрещению языческого культа как в общественных собраниях и храмах, так и в частных домах. Законом, изданным в 392 г., предусматривалось, что если бы кто затем был обвинен или в принесении жертвы, или в совершении гаданий по внутренностям животных, тому угрожал процесс по закону об оскорблении величества и конфискация имущества; небрежение чиновников по отношению к этому закону наказывалось большим денежным штрафом. Гораздо серьезней в конце IV и в начале V в. был другой вопрос, препятствовавший достижению религиозного единства, вопрос об отпавших от единства с Церковью или об еретиках. Здесь Феодосием установлен принцип, который после него становится одним из устоев империи: «Все должны верить так, как заповедал это Петр, верховный апостол, и как соблюдали римский епископ Дамас и александрийский Петр. Только те, кто исповедует равночестную божественную Троицу, называются кафоликами; те же, кто исповедует иначе, называются еретиками»{6}. Этот принцип имел своим непосредственным применением исключительное торжество и господство никейского символа. Политическая важность выраженного положения усматривается из того, что в особенности на Востоке образовалось множество мнений и учений, отступающих от богословского воззрения, нашедшего выражение в ни‑кейском символе, и, следовательно, ставших в оппозицию и к господствующему вероучению, и к поддерживающему его светскому правительству. Этим создавалось крайнее затруднение для проведения идеи религиозного единства. В самом Константинополе, чтобы удалить арианского епископа Димофила и восстановить православного, потребовалось применение военной силы.
Так или иначе, под угрозой жестоких наказаний и конфискации имущества язычники и еретики принуждены были уступить, т.е. присоединялись внешним образом к господствующей Церкви. Но Церковь далеко не выигрывала от таких случайных присоединений, напротив, чрезвычайно много теряла в своей внутренней силе. Наконец, в рассуждении церковной политики Феодосия нельзя не обратить внимания на то, что он слишком круто подчинил церковный строй требованиям государственным. Если Церковь обращена им в орудие для достижения государственных целей, то этим принесено было в жертву то, что составляет самое существенное и самое дорогое в религии – свобода совести. Здесь идет речь не только о том, что победоносное и торжествующее христианство отказалось от самых высоких принципов, провозглашаемых им во время угнетенного положения (припоминается знаменитая фраза Тертуллиана: одной вере не свойственно притеснять другую– religionis non est religionem cogere), но также об опасности для самого государства поставить себя в зависимость от религиозного единства История представила слишком явные доказательства того, что такой тесный союз Церкви и государства, какой установился в Византии, не был полезен ни той, ни другой стороне. Особенно важно отметить те мероприятия, в которых усматривается начало обособления Востока и намечаются характеристические черты развития православно‑восточной Церкви.
Само собой разумеется, что с перенесением столицы империи в Константинополь Рим не утратил своих старых политических и моральных привилегий. Но как столица империи и резиденция императора Константинополь начал обнаруживать притязания на первенство между всеми городами Востока и некоторое соперничество с Римом уже в IV и V вв., когда императоры должны были ради безопасности переносить столицу в Милан, Равенну и другие города Италии. Но высокий авторитет, которым пользовался римский епископ на Западе, не мог быть поколеблен тем обстоятельством, что Рим временами был развенчан и даже подпадал под власть варваров, так что в церковном отношении самостоятельность Восточной Церкви не была предрешена разделением империй и основанием Константинополя. Но и в этом отношении первые шаги сделаны были Феодосием. Его намерения ясно выражались в созвании на собор в Константинополе в 381 г. только восточных епископов и в известном правиле этого собора о привилегии Константинополя на право чести вслед за Римом Весьма любопытно, что на Западе в следующем же году созван был собор в Аквилее, на котором не присутствовали восточные епископы, хотя на этом соборе трактовались вопросы, относящиеся к Восточной Церкви. Самый влиятельный тогдашний епископ Амвросий медиоланский не преминул обратиться к Феодосию с письмом по поводу этого обстоятельства, указывая на установившийся обычай в делах церковных спрашивать мнения Римской Церкви, но письмо осталось без результата{7}. Можно думать, что в своих воззрениях на церковный вопрос Феодосии руководился идеей самостоятельности Восточной Церкви. Во всяком случае, его авторитету и настойчивости обязана Восточная Церковь своими первыми попытками управляться независимо от римского епископа.
К концу IV в. в Римской империи обнаруживается другое явление, имеющее в дальнейшей исторической эволюции величайшее значение после христианства. Имеем в виду иммиграцию новых народов, которые то с оружием в руках, то мирными колонистами заселяли римские провинции. Наиболее сильными выразителями эпохи переселения народов были готы – одно из даровитейших немецких племен.
Готы – это норманны эпохи переселения народов. В небольшой период времени они искрестили всю Европу с севера на юг и с востока на запад, нигде не делая продолжительной остановки. Познакомившись с южным морем, они предпринимали морские набеги на прибрежные страны Европы и Азии, переходили большими отрядами на малоазийский материк и опустошали римские города.
Из первоначальных мест своего обитания у Балтийского моря они в конце II в. (160–170) двинулись к югу и произвели здесь перемещение народов Восточной Европы. Передвижение готов с севера на юг продолжалось, по крайней мере, 30 лет: в начале III в. они уже занимали Юго‑Восточную Европу от Дуная до Дона; река Днестр разделяла готов на две части: восточную и западную. Неизвестно, вынесли ли они с родины разделение на две ветви, или уже на римской границе образовалось разделение; во всяком случае в III в. готы разделяются на остготов и вестготов. Первые назывались на туземном языке еще грейтунгами, ими владычествовал род Амалов; вторые именовались тервингами и были под управлением рода Балтов.
О наследственной королевской власти и объединении всех готов не может быть и речи, хотя национальный историк Иорнанд уже до времени Константина Великого насчитывает у готов четырех королей. Даже в конце IV в. находим у них двух самостоятельных властителей, Атанариха и Фритигерна, и, кроме того, отдельное государство Германриха. Нужно думать, что это были начальники отдельных колен, успевшие личной храбростью возвыситься над старшинами других колен. Теперь уже доказано, что историки Кассиодор и Иорнанд придали Германриху обширную власть из политической тенденции. Малая достоверность древнейшей истории готов прекрасно документируется письмом остготского короля Аталариха римскому сенату от 534 г. Король говорит здесь о заслугах готского историка Кассиодора следующее: «Он погрузился в древность нашего рода и вычитал там то, что едва хранилось в памяти наших предков. Он вывел из мрака забвения готских королей, восстановив в полном блеске славу рода Амалов, ясно показав, что мы составляем 17‑е поколение королевской династии. Первоначальную готскую историю он связал с римской, соединив как бы в один роскошный венок то, что было разбросано по широкому полю книг. Подумайте, сколько любви показал он и к вам, похвалив нас. Он разъяснил, что вы находитесь под властью народа, который искони отличался чудною славой».
Несмотря на старания Иорнанда и Кассиодора, древняя история готов остается весьма темна. Правда, отдаленнейшие страны испытали несчастия от их набегов, самый Рим не раз находился в крайней опасности, например в 251 г., когда в войне с готами пал император Деций, но напрасны усилия доказать, что в этих смелых набегах и войнах с империей готы действовали по определенному плану как организованный народ‑войско, а не как дружинники и пираты. С 238 г. римляне начали откупаться от них деньгами, но и это не помогало, т.к. на место ушедшей дружины являлась новая и требовала подачки.
Важнейшим моментом в отношениях между готами и римлянами было, без сомнения, завоевание Крымского полуострова остготами около половины III в. Сделавшись владетелями этой прекрасной страны, готы воспользовались местными условиями и утвердили свою власть на море. Прибрежное крымское население, приученное к мореплаванию, служило гребцами и проводниками и вело готов за добычей. Тогда самые укрепленные места, как нынешняя Пицунда и Трапезунт, не были свободны от страха готского нашествия. С моря угрожали пираты‑остготы, с суши – дружины вестготов, которые переправлялись через Дунай, делали опустошения на Балканском полуострове, доходя до Босфора. На рыбачьих лодках переправлялись они из Европы в Азию и с богатой добычей возвращались снова за Дунай. Император Клавдий в 269 г. нанес им поражение при Ниссе, причем он доносил, что врагов было до 300000. Но в 274 г. император Аврелиан принужден был уступить готам Дакию для поселения.
Древнейшие германские литературные памятники – готского происхождения; так, перевод Библии на немецкий язык сделан готом Ульфилою в первой половине IV в. Христианство прежде всего распространилось среди крымских готов, первые об этом известия относятся к 258 г. На первом Вселенском соборе в 325 г. присутствовал готский епископ Феофил. Из писем И. Златоуста (206 и 209) известно, что он посвятил для готов епископа Унилу.
Роковым событием в истории готов было то, что они сделались ревностными последователями арианства. По вопросу об обстоятельствах распространения у готов арианского учения существуют разноречивые мнения. Следует думать, что в III в. христианство проникло лишь к крымским готам, а что в IV в. арианство распространил среди вестготов епископ их Ульфила{8}. Он родился около 311 г., воспитание получил при дворе римского императора, куда попал в качестве заложника. В 340 г. посвящен Евсевием в епископы и отправлен миссионером к вестготам, обитавшим в Дакии и смежной с ней части Мизии. Он действовал между готами до 381 или 388 г. Как сказано выше, ему принадлежит перевод Библии на немецкий язык.
При таких условиях в Юго‑Восточной Европе, где господствовали далеко еще не объединенные готские колена и народы разного происхождения, как герулы, языги, роксоланы и др., произошло движение гуннов, вызвавшее новое громадное перемещение народов.
Гунны являются в истории народом кочевым и хищническим. Жилищ они не строили и боялись их, как могилы. Земледелия не знали и питались сырым мясом, разогретым под их седлами. Носили льняные одежды и кожи и не переменяли их, пока они не сваливались с плеч. С детства привыкали к верховой езде, сидя на лошади, занимались делами, даже ели и спали. При передвижении орды на телегах ехали за мужьями жены и дети. Нападение их было быстро и неожиданно, но так же поспешно и отступление. Городов и укрепленных лагерей они не умели брать: тут нужна осада, приготовительные работы, а гунны терпеть и ждать не хотели. Долго считали гуннов народом монгольского происхождения и выводили их историю из китайских писателей; справедливее теперь принимают в них смешанное происхождение, в котором чудская и финская кровь составляла главное содержание. Равнины между Волгою и Уралом были заняты этими кочевниками‑ео времени Р„ Хр.; южная орда известна под именем белых гуннов и упоминается у персидских историков, северная орда, или черные гунны, господствовала на Урале. В 372 г. под предводительством Валамира черные гунны двинулись к юго‑западу поискать новых, более обильных пастбищ. Между Доном и Волгой они встретились с аланами, победили их и заставили двинуться также на запад{9}. Южнорусская равнина по сев. берегу Черного моря занята была остготами, которые тогда под властью Герман‑риха образовали довольно обширное государство. Видя, что роксоланы и часть готов пристали к гуннам, Германрих с отчаяния лишил себя жизни. Сын его Гунимунд вошел с гуннами в соглашение и усилил этим орду их; некоторая часть готов двинулась к Дунаю искать защиты у римлян. Вестготы, жившие на Дунае, в то время враждовали между собою, разделившись на два враждебные лагеря под предводительством Атанариха и Фритигерна; из них последний защищал христиан, а первый преследовал их. Храбрый Атанарих окружен был гуннами на Днестре, отступил за Троянов вал между Прутом и Дунаем; наконец, чтобы спасти своих готов, удалился к Карпатским горам. Немецкие народы, не желавшие примкнуть к орде гуннов, силою обстоятельств приведены были к римской границе и стояли на левом берегу Дуная, готовые в случае неминуемой опасности переправиться в имперские области. Недостаток жизненных средств, опустошение гуннами страны на север от Дуная и опасность от этих диких охотников – все соединилось к тому, чтобы заставить голодных готов прочистить себе путь во Фракию.
Между тем на противоположном берегу Дуная усилены были римские форпосты и отдан приказ тщательно следить за переправами. Готы, говорит Евнапий, падали на колени, испускали жалобные вопли и поднимали руки; вожди их просили переговоров с начальниками римской стражи. Когда им позволено было высказать свое желание, они умоляли дать им свободные земли для поселения, обещаясь быть верными слугами императора и мирными поселенцами. Это было в 376 г.
Император Валент, находившийся тогда в азиатских провинциях по случаю войны с персами, дал согласие на принятие готов в римские области. Что касается условий, на которых римляне решились допустить к себе готов, весьма вероятно, что им дано право федеративного народа, т.е. они дали заложников и выставляли от себя контингент в римскую военную службу. Поселение готов должно было произойти по определенной форме, при известном порядке. Но форма нарушена была еще до прибытия разрешения: толпы варваров вплавь переправлялись на римский берег, их оружием заставляли плыть назад; вот причина, из которой произошли недоразумения, поведшие к кровавым столкновениям.
Число варваров, принятых на римскую службу, должно быть не менее миллиона, если верить Евнапию, что вооруженных было до 200 000. Нужно было разделить их на мелкие отряды и дать им средства к пропитанию, пока они займутся обработкой выделенных им участков. Но доверенные лица императора, Лупицин и Максим, захотели извлечь личную пользу из этого положения. Не разделяя полчища готов, они не позаботились снабдить его припасами, продавали хлеб по возвышенной цене, вследствие чего готы стали продавать пленников, а потом жен и детей. Поднялось общее неудовольствие; чтобы потушить волнение, отдан был приказ разделить готов. Но для этого потребовались войска, которым вверена была стража на Дунае. Остготы и тайфалы, зорко следившие с того берега за событиями, воспользовались этим и также переправились на римскую сторону. Римские полководцы поняли опасность, пригласили немецких вождей на угощение в Маркианополь и умертвили их. Но Фритигерну удалось спастись и жестоко отомстить римлянам за вероломство. Разбивая римские отряды в легких стычках, он успел вооружить готов римским оружием, смелее пошел вперед по Фракии и угрожал большим римским городам. В 378 г. прибыл на место действия с военными легионами император Валент, но при Адрианополе готам удалось одержать блестящую победу, причем уничтожено было римское войско и убит сам император. Весь полуостров до самых стен Царьграда открыт был готам, и они грабежом и опустошениями мстили римлянам. Западный император Грациан, извещенный об опасности на Балканском полуострове, послал на помощь Валенту флот и войско. Но после несчастного дела при Адрианополе он уже не решался выставлять открытой силы против готов. Вступив в переговоры с некоторыми варварскими вождями, Грациан убедил остготов поселиться в Южной Паннонии и потом поручил устройство военных дел полководцу Феодосию, назначив его августом.
Новый император (379–395) с редким уменьем исполнил свою задачу: подняв дисциплину войска и избегая больших битв с готами, он, однако, заставил варваров прекратить опустошения; немало помогло ему и то, что в это время умер Фритигерн. Результатом политики Феодосия было то, что к 382 г. вестготы успокоились, разместились по Фракии на правах союзного народа. Чтобы предупредить возможность новых движений между ними, Феодосии пригласил поселиться в римской земле и Атанариха: этим создавался противовес готам‑арианам в готах‑язычниках. Варвары поступали в римскую службу, размещаемы были по разным легионам; большинство же их оставалось на занятой земле и приучалось к хлебопашеству. За ними обеспечивалась свобода внутреннего управления, на известный срок свобода от податей. Но они теряли право выбирать себе высшую военную власть, обязывались доставлять вспомогательные войска в римскую службу. Расселяясь по отведенным им землям, германцы вступали в мирные сношения с римлянами, усваивали их обычаи, но не менее передавали и свои. По крайней мере, в начале V в. уже раздаются обличения против варварской моды в одежде, против окрашивания волос и т. п. Немецкие отряды входят как почетная часть в придворную стражу. Способнейшие германцы усвояют римские военные обычаи и изучают римскую политику; варварский элемент сильно дает себя чувствовать в придворной и, военной службе.
Дворы Констанция в Милане и Феодосия Великого в Константинополе были наполнены германцами. Но империя, по‑видимому, была далека от мысли, что германский элемент может быть опасным, и тем более государственные римские люди не предвидели того, что германцам в самом ближайшем времени предстоит распоряжаться судьбами Западной и Восточной империи. т.к. переход вестготов за Дунай составляет первостепенный факт в процессе преобразования Восточной империи в Византийскую, то нам следует оценить его значение и рассмотреть его последствия.
Постепенное вторжение германских народов в пределы Римской империи сопровождалось громадными последствиями как для внешней политической истории, так и во внутреннем развитии Западной и Восточной империи. Политика императоров, частью направляемая силою обстоятельств, против которых невозможно было бороться, частью же сознательно вызывавшая и поощрявшая германскую иммиграцию, могла в значительной степени иметь себе оправдание в том для всех очевидном факте, что везде, в особенности же на границах, замечалась убыль населения, что чувствовалась потребность пополнить редеющие ряды земледельцев, увеличить податные классы, с которых можно было бы собирать подати и вербовать легионы. Германцы удовлетворяли всем указанным потребностям, и массы их в Ш и IV вв. переходят в империю или в качестве военнопленных, или добровольно вступивших в зависимые отношения.
Римская политическая система по отношению к германцам получает особенно ясные черты при Феодосии Великом в конце IV в. Правда и то, что к этому времени германский вопрос после движения за Дунай готов и утверждения в Юго‑Восточной Европе гуннов получил в империи уже важное политическое значение, тогда как до половины IV в. он не выходил из области явлений экономических и социальных. Император Феодосии, приняв ряд мер к успокоению готов и устранив острую опасность, вызванную неосторожным допущением в пределы Восточной империи нескольких сотен тысяч военного свободолюбивого народа, твердо поставил и бесповоротно решил принципиальный вопрос – об отношении империи к германцам. В мероприятиях Феодосия нужно искать объяснения той роли, которую германский элемент играет в империи в конце IV и в V в. Феодосии пришел к окончательному заключению, что для греко‑романского мира не по силам борьба с новыми и новыми волнами, выдвигаемыми Северо‑Восточной Европой, что безнадежно настаивать более на упорном противоположении римского и варварского мира. Придя к этому решению, Феодосии задумал в этих самых варварах создать оплот в предупреждение распадения империи. Для этого нужно было вовлечь их в интересы римского государства, привязать их к законам, учреждениям и культурным благам Рима. Лучшим средством для этого Феодосии признал соединение браками германцев и римлян и широкое допущение первых к военным и гражданским должностям. В этом отношении Феодосии делал значительные уступки религиозному принципу, допуская на службу даже приверженцев языческого культа. Двор его поэтому окружен был выдающимися людьми всех национальностей и религий, которым он не стеснялся давать высшие титулы и должности{10}. Таковы Рихомер, Саул, Стилихон, Арбогаст, Гаина и др. Высокие места, занимаемые этими германцами, почет и расположение, которым они пользовались в империи, были самым решительным стимулом для других германцев за Дунаем и за Рейном, чтобы, оставляя родину, искать счастья и удачи в Римской империи. Более глубокие перемены вносили германцы в армию, где они не только численно стали преобладать над туземцами, но и вызывать изменения в самом военном строе и военной системе.
В высшей степени интересно подвергнуть исследованию те перемены, которыми сопровождалось проникновение варваров в империю. Еще никто, по‑видимому, не сомневался в превосходстве римского мира, никто не думал, что варварам принадлежит ближайшее будущее; напротив, большинство видело в наводнении германцами империи странное недоразумение, которое можно еще устранить; большинство было того мнения, что твердая политика сына Феодосия могла бы бороться со злом, между тем, в действительности, с конца IV в. германский элемент утверждается в империи весьма прочно и начинает подготовлять тот переворот, который в Западной империи завершился основанием германских государств и прекращением линии римских императоров.
По смерти Феодосия в Византии можно видеть три политические партии. Германская, несомненно, была самая главная и наиболее влиятельная; во главе ее стоял Гаина, главнокомандующий восточными войсками, около него группировались не только служилые германцы, но и значительная часть ромэев, разделявших политические взгляды Феодосия. Сила этой партии заключалась в том, что она имела поддержку в полномочном министре западного императора Стилихоне и в супруге умершего императора Евдоксии франкского происхождения. Слабой стороной в этой партии было религиозное разъединение: часть готов была ариане, часть исповедовала языческую веру, некоторые принадлежали к православным. Религиозное разъединение сильно ослабляло германскую партию. Самой видной партией, которая могла ставить германцам преграду, была партия Евтропия. Она не сосредоточивала, однако, людей патриотического направления мыслей; около Евтропия группировались лишь его приверженцы, честолюбцы и искатели личных выгод и обогащения; греческая аристократия и народ не любили выскочку Евтропия и не могли поддерживать его даже и в том случае, если бы он резко выступил против германцев. Третью партию составляли местные аристократы – сенаторы и патриции, представители оппозиции против варварского влияния и могущества евнуха. Для этой партии одинаково невыносимо было и то обстоятельство, что все главные военные посты находились в руках германских генералов (Стилихон в Италии, Аларих в Иллирике, Гаина на Востоке), так и то, что временщик Евтропий пожалован консулом на 399 г., а вслед за тем возведен в патриции. Как значение упомянутых партий, так и борьба их составляют предмет литературных произведений, современных событиям.
Если германский элемент, несомненно, играл выдающуюся роль в судьбах Восточной империи с конца IV в., то ближайшее рассмотрение военных и гражданских условий, в которых находились германцы, может представлять собой достойный изучения предмет. Несмотря на скудость данных, почерпаемых в известиях греко‑римских писателей, мы не лишены до некоторой степени возможности выяснить значение перемен, вызванных германской иммиграцией в империю. В свою очередь, изучение этих перемен может доставить несколько любопытных данных к характеристике тех особенностей, которыми новые народы поражали современных им греков и римлян.
Участие готов в судьбах империи наиболее выразилось в военном деле, т.к., в свою очередь, и готский народ характеризуется по преимуществу военными чертами. Тенденциозная точка зрения, нашедшая применение в сочинении Иорнанда, выставляет дело таким образом, что политические судьбы империи, ее военное могущество и слабость вполне зависели от тех отношений, в которых империя находилась к готам. Если империя соблюдала договоры с готами, то она обеспечена была на счет своих границ, ибо готы честно защищали ее интересы; если же нарушались договоры, империя везде испытывала поражения и терпела потери. Иорнанд{11} категорически выражается об этом: «Без помощи готов римское войско не имело успеха ни против кого из врагов своих; так они помогали Константину в войне его с Лицинием, и благодаря их помощи последний был заперт в Фессалонике и убит; готы же оказали Константину содействие при основании знаменитого города его имени; заключив с ним союз (foedus inito cum imperatore), они доставили ему дружину из сорока тысяч против враждебных племен; готский корпус и его военная служба доныне сохраняются в империи в имени федератов».
Имя федераты известно было в Римской империи и ранее появления готов. С основания римского государства существовал обычай поручать защиту границ сопредельным с Римом независимым народам, с которыми для этого заключаем был foedus, обязывавший иноземный народ доставлять вспомогательный отряд для защиты империи. Так республика охраняла свои африканские владения чрез союз с царем Нумидии; так Август оберегал границы на Евфрате чрез царей каппадокийских. В основании всех подобных отношений лежит foedus, т.е. договор братства по оружию{12}; в политическом отношении все варвары, вступившие с Римом в подобный союз, обязывались к военной службе в форме доставки вспомогательного отряда, оставаясь или вполне независимым во внутреннем управлении своим народом, или подвергаясь некоторым ограничениям, которые зависели от форм наделения их римскими титулами{13} или денежными выдачами.
Существенное изменение в отношении к федератам IV в. заключается в том, что федератами стали называться не только варварские народы, жившие за границами империи, но и такие, которые получили для поселения имперские области, т.е. наделяемы были земельным пожалованием под условием защиты имперских границ. По прежним обычаям, федеративный народ вознаграждаем был или освобождением, или уменьшением трибута; теперь же входит в обычай, что прикрывающие границы вожди варваров претендуют на определенные денежные выдачи, какими империя содержала свои пограничные войска. Установление нормы выдачи становится существенным содержанием договоров предводителей германских племен или отдельных военных дружин с империей. Соответственно норме денежной выдачи предводитель обязывался содержать для службы империи определенный вооруженный отряд: число военной дружины зависит от суммы, выдаваемой ежегодно правительством империи предводителю федеративного колена или народа.
Чтобы не оставаться в области общих положений, возьмем несколько отдельных случаев и посмотрим, как рисуются в них отношения германцев к империи. У большинства писателей и именно таких, которые или сами хорошо знали события, или пользовались хорошими источниками, отмечается особенная политическая тенденция предводителей варварских дружин, заявляемая ими более или менее открыто. Оказывается, что эта политическая тенденция заметна была уже при Феодосии и частью объяснялась предпочтением, оказываемым варварам этим императором. У Евнапия находим следующее место: «Когда предводители скифских дружин, знатные по чести и происхождению, перешли к ромэям, то, будучи обласканы милостями царя и видя, что все перед ними склоняется, они разделились между собой на партии: одна держалась того мнения, что следует довольствоваться тем благоприятным положением, которое выпало на их долю в империи, другая же, руководясь германским патриотизмом и ссылаясь на секретную присягу и на тайное между германцами соглашение, стремилась всеми средствами вредить грекам и пользоваться всяким случаем, чтобы завладеть их страной». Здесь уже нет речи о религиозном разъединении между готами – готы‑ариане и готы‑православные, – здесь прямо идет речь о политическом принципе. Во главе грекофильской партии стоял язычник Фравита, женатый с согласия императора на гречанке; германофильская партия группировалась около другого вождя по имени Ериульф. Та же самая черта политической измены германцев отмечена у других писателей. Зосима, говоря о привлечении Феодосием в армию значительных отрядов германцев, также замечает, что они имели тайный замысел: как скоро получат численное преобладание, овладеть империей и устранить греков.
Знакомясь с историей германского элемента в Восточной империи, Мы действительно видим уже в самом конце IV в. смелую попытку со стороны германца Гаины произвести переворот в пользу германцев. Подобные попытки повторяются затем в течение всего V в. Причина того, что германские притязания не так скоро осуществились, заключается в том, что Феодосии имел дело не с племенами, а с отдельными дружинами и притом не такими численными, как об этом говорят источники.
Определить значение германской и вообще варварской иммиграции в империю чрезвычайно важно для оценки явлений, совершающихся в V в. и дающих направление всему дальнейшему европейскому развитию. Из многочисленных фактов, стоящих в связи с принятием варваров в империю, следует прежде всего взвесить переворот в системе военных наборов и замену национального войска наемными отрядами, или федератами. У современных писателей{14} есть, с одной стороны, попытка определить обыкновенный состав армии в размере 645 тыс., между тем состав национального войска не превышал 150 тыс.; все же остальное было заполнено иностранными дружинами, т.к. империя не могла оставаться без прикрытия.
Церковный историк Сократ (IV, с. 34), по‑видимому, правильно оценивает политику Феодосия в следующих словах: «Отделив пришельцам Фракию, император считал это благоприятным для империи обстоятельством, ибо думал, что приобрел в варварах готовое и прекрасное войско. Надеясь, что варвары будут лучшими стражами ромэйской земли, он не заботился об умножении римского войска, а перевел на деньги военную повинность». Было бы затруднительно говорить о численном составе федератов, ибо весьма вероятно, что не вся масса германских поселенцев поступала в разряд федератов. Так, часть варваров получила военно‑поместную организацию и служила с доходов от надельной земли, часть записывалась и распределялась по легионам и рассылалась по местам расположения последних. Наконец, сами федераты с течением времени оседали на определенном месте, подчинялись условиям местной жизни и переходили в сельское сословие. Наиболее выдающиеся германцы, предводители колен и начальники дружин, переселялись в большие города или в столицу, усвояли себе образование и обычаи образованного общества, выучивались языку и скоро ассимилировались с господствующим населением. В высших рядах военной и гражданской администрации сплошь и рядом встречаем затем варварские имена; предки знатных генералов V в. за 50 лет были свободными германцами, начальниками дружин.
Германцы понимали свое положение в империи и презрительно относились к правительству и изнеженным представителям высших классов. Предводители дружин, занимавшие в империи важные военные посты, не могли не прийти к мысли о легкости ниспровержения существующего порядка и о замене туземного правительства германским. Такой случай имел место вскоре по смерти Феодосия, когда предводитель Гаина захватил Константинополь и произвел смуту в восточных войсках, «замышляя овладеть», как говорит современник, «самим царством»{15}. Он имел к тому все средства, ибо в качестве главнокомандующего восточными войсками поставил во главе легионов преданных ему людей из готской народности. В то же самое время германский элемент заявил притязания и на религиозные вольности и расширение церковных прав готской народности в Константинополе. Бывший тогда на кафедре епископа И. Златоуст выступил на защиту господствующей Церкви с авторитетом и достоинством и решился отправиться в лагерь бунтовщика, которого и убедил умерить честолюбивые домогательства{16}. 
В самом конце IV в., т.е. в первые годы за смертью Феодосия, случилось быть в Константинополе епископу египетской Птолемаиды Синезию по делам своего кафедрального города. Он провел в Константинополе три года и успел хорошо ознакомиться с положением дел, которые изобразил в записке, или поданной императору Аркадию, или даже лично прочитанной. Этот документ замечателен и по своей теме, имеющей первостепенное значение для того времени, и по благородству высказанных в нем смелых мыслей, по горячему патриотизму и по литературному построению. Нет другого памятника, который так хорошо знакомил бы с политическим состоянием дел в империи в 397–398 гг. и который так ясно и открыто выразил бы желания антигерманской партии в Константинополе. Приведем ту часть этого памятника, которая касается внешней политики{17}: «Благорасположенный к царю философ – с какими по происхождению воинами посоветовал бы ему делать воинские упражнения и проводить совместную жизнь в палатках? Не с теми ли, которые являются естественными защитниками полей и городов и всей принадлежащей царству земли и которые определены быть стражами государства и законов, давших им воспитание и образование? Это те, которых Платон сравнивает со сторожевыми псами. Но как пастух не может оставить вместе с собаками волков, которые, как только заметят в собаках недостаточную внимательность, тотчас же нападут на них, на стадо и на пастухов; подобным образом и законодатель не разрешит снабдить оружием тех, которые не родились и не воспитывались в его законах, ибо у таковых он не имеет никакого ручательства на благорасположение. И нельзя не питать страха при виде отрядов молодых воинов, воспитанных в чуждых нам нравах, живущих по своим обычаям и замышляющих враждебные нам планы. Или следует всех их признать философами, или, отказавшись от этой мысли, согласиться, что над государством висит камень Тантала. Они сделают на нас нападение тогда, когда признают это удобным. Уже некоторые предвестники обнаруживаются, уже видны опухоли на теле империи, от привзошедших в него чуждых элементов оно не в состоянии сохранить в равновесии свое здоровье.
Прежде чем принимать на военную службу скифов, следовало сделать набор между теми, которые предаются земледелию, поручив им защиту его, а равно привлечь к военной службе и философа из его кабинета, и ремесленника из его мастерской, и торговца с рынка, и тех из праздного дима, которые занятиям предпочитают театр. Как в частном доме, так равно и в государстве внешняя защита принадлежит мужскому полу, а забота о внутреннем распорядке – женщине. Как же мы предоставляем чужеземцам занятия, свойственные мужскому полу? По моему мнению, если бы они выиграли для нас многие победы, и тогда нам было бы стыдно ими воспользоваться. И если упомянутые мужской и женский пол не находятся ни в родстве, ни в соплеменности, то достаточно малейшего повода, чтобы они сделались повелителями граждан, а эти последние, отвыкшие от военного дела, поставлены будут в необходимость сражаться с людьми, привыкшими к правильной войне. Итак, пока не дошло до этого, мы должны развивать в себе римский военный дух и привыкнуть распоряжаться победами, и не только не допустить сближения, но из всякого учреждения удалять варваров.
И прежде всего нужно от них очистить администрацию и сенат, для которых они служат позором и унижением. При настоящем положении мудрая Фемида и бог военного искусства закрыли бы лицо от стыда при виде того, как одетый в шубу варвар командует ромэями или как варвар, сняв с себя овечью кожу и надев тогу, берется рассуждать с римскими мужами о государственных делах, садясь выше консула и опытных законоведов. Но в тоге им неудобно сидеть, и они немедленно по выходе из заседания снова надевают свою овечью кожу, в которой им свободней владеть мечом. Удивительно, как мы неосторожны. В каждом мало‑мальски зажиточном доме найдем раба скифа; они служат поварами, виночерпиями, скифы же и те, что ходят с небольшими стульями на плечах и предлагают их тем, кто желает на улице отдохнуть. Всюду скифы, как будто это искони обреченный и самой природой назначенный на службу римлян народ! Достойно удивления, что эти белокурые варвары, носящие на еврейский образец распущенные волосы, у одних и тех же людей в частной жизни исполняют роль прислуги, а в политической – занимают начальственные места. Мне кажется, что по природе всякий раб есть враг своему господину, когда у него есть надежда осилить его. Вождей восстания у нас не двое и не рабского состояния (выше идет речь о восстании Крикса и Спартака), но, находясь во главе больших, жадных до убийства отрядов, они состоят, кроме того, в племенном родстве с нашими рабами. На несчастье римской державе они находятся среди нас, имея во главе стратигов, занимающих важные должности в империи. Стоит им захотеть, и к ним немедленно присоединятся наши рабы, которые будут решительными и смелыми воинами и охотно потешатся над своими господами.
Итак, должно уничтожить эту защиту и устранить внешнюю причину болезни, прежде чем раскроется ядовитый нарыв, прежде чем обнаружится враждебный дух поселенцев. Если болезнь захвачена в начале, то можно овладеть ее процессом. Пусть будет очищен военный приказ, как пшеничный ворох; надо отделить в нем мякину и сорные травы, что портят настоящее зерно. Если тебе, царь, покажутся мои советы неподходящими, вспомни, над какими людьми царствуешь и о каком народе я ходатайствую. Римляне и на месте своего происхождения, и где только ни распространилась слава их имени – везде и всеми повелевали оружием и умом. Что же касается этих скифов, то, как свидетельствует Геродот и как мы сами видим, они одержимы болезнью трусости. И ныне к нам пришли не в качестве завоевателей, а как просители, покинув занимаемые прежде места. Ознакомившись же с римлянами, которые оказались слабее их не оружием, а обычаями, этот грубый народ возмечтал о себе и заплатил неблагодарностью за благодеяние. Потерпев же за то наказание от своего отца, они снова и со своими женами пришли как просители. Он же, будучи победителем в войне, оказался побежденным в борьбе сострадания. Он поставил на ноги тех, которые склонились, дал им звание союзников, наградил гражданскими правами, удостоил почестей и наделил этих кровожадных людей участками римской земли. Но варвары не понимают чувства милосердия. С тех пор они издеваются над нами и по сие время, сознавая, что они были, и как мы их возвысили. Молва об этом чрез соседей их дошла и до нас. И приходят чужеземные конные стрелки к гостеприимным людям и просят благорасположенного приема, ссылаясь на предыдущие примеры.
Если послушаешь меня, из этого трудного положения есть легкий выход. Ты можешь восполнить империи оказавшийся в ней недостаток умножением у нас полков, воспитанием в полках военного духа и развитием национального войска. Против этих людей нужна настойчивость. Или пусть возделывают землю, или пусть уходят тем же путем, что пришли, и пусть заявят живущим на той стороне реки, что у римлян нет более прежней мягкости, и что над ними царствует благородный юноша!»
Эта дышащая глубоким патриотизмом речь не могла быть принята к практическому руководству. Она слишком далека от реальности, и план Синесия трудно было осуществить. Именно потому император Феодосии и решился создать из германцев военную силу империи, что собственных средств в ней не имелось, что негде было почерпнуть того военного духа, о котором говорит египетский епископ. Набор войск у соседних народов обратился уже в систему, от которой не могло отступить правительство, а изгнать германцев и потому уже было невозможно, что в эпоху произнесения речи Константинополь находился в полной власти варварских вождей. Будущие судьбы империи не могли направляться согласно теоретическим построениям, не принимавшим во внимание роковой действительности. Напротив, в конце IV в. ход вещей всецело зависел от новых народов, роль которых в судьбах империи была понята и бесповоротно решена распоряжениями Феодосия Великого.
В Константинополе, на площади ат‑Мейдан или на ипподроме находится египетский обелиск, поставленный в 381 г. Феодосием Великим. Рельефы на пьедестале этого обелиска, значительно пострадавшие, относятся ко времени Феодосия и изображают различные исторические события, между прочим, здесь представлены игры на ипподроме и вся Царская семья: Феодосии, императрица Флакцинила и сыновья Аркадий и Гонорий. На западной стороне император со всей семьей принимает побежденных готов{18}, на других сторонах – сцены придворной жизни.

Глава VI
Великое передвижение народов. Падение Западной империи

На площади Аркадия (аврет‑базар) в Константинополе стояла колонна с серебряной статуей Аркадия наверху, сверху донизу покрытая барельефами, поднимающимися спиралью. Здесь были изображены события из времени Феодосия и Аркадия. В VIII столетии вследствие землетрясения статуя Аркадия была низвергнута. В настоящее время сохранился только постамент в 6 метров вышины с рельефами.
По смерти Феодосия Великого остались два сына, Аркадий и Гонорий. Восточная империя передана Аркадию, которому было 18 лет, а Западная – Гонорию, которому было только 11 лет. Судьбы империи мало, впрочем, зависели от юных императоров, которые не имели ни мужества, ни достаточно характера, ни охоты знакомиться с государственными делами; все влияние перешло в руки временщиков варварского происхождения: Руфина на Востоке, Стилихона на Западе. С этих пор личные интересы и честолюбивые планы названных всесильных министров получили преобладание при дворе и в администрации. При смерти императора присутствовал Стилихон, пользовавшийся особенным доверием Феодосия и возвышенный им чуть не до царского могущества; он был женат на Серене, племяннице императора, и имел в виду сосватать дочь свою за Гонория. Что касается Руфина, то по своим умственным и нравственным качествам он был гораздо ниже Стилихона, но честолюбием и жадностью к богатству далеко превосходил его; у него была дочь, и он питал надежду быть тестем Аркадия. Уже тогда начавшая обнаруживаться противоположность между Востоком и Западом и разность политических тенденций нашли себе достаточную пищу в соперничестве двух министров, которые рассорили Аркадия и Гонория и нашли средство противопоставить политические интересы обеих половин империи.
На первый раз был выставлен вопрос о Восточным Иллирике. Греция, как часть Иллирика, до времени Феодосия была относима к Италии и причислялась к западным провинциям. Грациан, поручая Феодосию устройство дел на Востоке, выделил ему и Иллирик как провинцию, нуждавшуюся в организации после готских набегов и опустошений. И нужно заметить, что по языку, традициям и образу жизни население Иллирика тянуло более к Востоку, чем к Западу. При разделе империи между сыновьями Феодосии отделил Восточный Иллирик от Западной империи и подчинил его Аркадию. Западный император Гонорий видел в этом нарушение своих владений и считал себя обиженным распоряжением Феодосия. Вопрос об обладании Восточным Иллириком стал вопросом народной чести и предметом политических недоразумений, Стилихон и Руфин с решением дела об Иллирике связали свои личные счеты. Из Константинополя отправлено было на Запад довольно резкое требование возвратить военные отряды, уведенные Феодосием для военных предприятий на Дунае. Стилихон ответил, что, когда позволят ему обстоятельства, он сам прибудет в Константинополь и даст Аркадию отчет в военных и денежных делах, а также предъявит те полномочия, которые ему даны завещанием Феодосия. Тогда Руфин обратился к средствам, которые сопровождались крайне тягостными последствиями для обеих империй.
Между варварскими вождями, поселенными в Мизии и Фракии, особенно отличался влиянием и мужеством вестгот Аларих. Руфин вошел в сношения с этим честолюбивым вождем и побудил его поднять готов на поиски более удобных земель для поселения. Сначала разыграна была драма под стенами Константинополя, куда подступили готы. Руфин выступил в лагерь неприятелей, переговорил с Аларихом и возвратился в Константинополь с известием, что варвар, подчиняясь авторитету Руфина, щадит столицу и готов очистить всю Фракию. Но скоро для всех обнаружились намерения Алариха. Вместо того, чтобы идти на Север, готы повернули на Запад, прошли, подвергая страшным опустошениям Македонию и Фессалию, и повернули в Грецию. Здесь, не встречая сопротивления, Аларих прошел до самых Афин, которые, впрочем, откупились золотом, и взял Коринф, Аргос и Спарту в Южной Греции. Стилихон, получив об этом известие, поспешил с войском на защиту Греции. В Пелопоннесе ему удалось запереть Алариха, отрезать доступ припасов и отвести реку Пеней, так что готам не оставалось другого выбора, как постыдная сдача. Но в это время получено было требование от императора Аркадия, чтобы Стилихон оставил в покое друга и союзника римлян Алариха, и что между Западной империей и Иллириком нет ничего общего. Стилихон подчинился необходимости и позволил Алариху сняться с лагеря и отступить с добычей и пленными в Эпир. В 397 г. Аларих получил от восточного императора официальный титул герцога Иллирика.
Между тем в Константинополе нашелся достойный соперник Ру‑фину в лице евнуха Евтропия, который прежде всего обратил внимание Аркадия на красавицу Евдоксию, дочь франкского вождя, и тем расстроил план Руфина войти в родство с императором. Вскоре затем Руфин был убит на глазах императора Аркадия готским вождем Гаиной, который был главнокомандующим восточных войск. Правление временщика Евтропия продолжалось четыре года и характеризуется весьма натянутыми отношениями к Западной империи, крайним деспотизмом в Константинополе и в высшей степени дурным влиянием на Аркадия и его супругу Евдоксию.
Начальные годы V столетия наполнены ужасом и опуст ошениями, внесенными готами Алариха. Удачный поход на Грецию, богатая Добыча, захваченная варварами в этом походе, и знакомство с южными странами – все эти обстоятельства были весьма достаточными мотивами, чтобы заохотить готов снова предпринять движение в культурные области империи. На этот раз имелась, впрочем, в виду Другая страна. Аларих, не довольствуясь Иллириком, достаточно Уже истощенным завоевателями, вступил в переговоры со своими соплеменниками, оставшимися на Дунае, и подговорил их предпринять одновременное движение на Италию. С 400 г. готы Алариха и паннонские остготы Ратигера начинают продолжительную 13‑летнюю войну за обладание Италией, сделав первую попытку совсем отнять у римлян эту страну. Навстречу варварам выступил Стилихон, достойный соперник Алариха, и заставил их возвратиться. Но на следующий год повторилось готское движение. Весь народ с женами и детьми шел через Альпы в Северную Италию. Готы прошли по Иллирии и венецианскому побережью, осадили Аквилею и Верону и стали угрожать Милану. Робкий и изнеженный Гонорий переезжал из Милана в Равенну, из Равенны в Асти, ища лишь личной безопасности. Стилихон преследовал врагов и дал им два сражения при Вероне и Полленции, после чего Аларих еще раз принужден был отступить. В высшей степени любопытно отметить, что восточный император совершенно безучастно относился к отчаянной борьбе Стилихона с Аларихом.
Хотя Аларих удалился в Иллирик, но не оставлял замыслов на Италию. Не совсем удачный опыт вторжения в Италию убедил готов в том, что если они придут с большими силами и будут действовать с разных сторон, то задача может быть достигнута. Поэтому ни Стилихон, ни Аларих не считали надежным заключенный в 403 г. мир. Аларих держал сношения с Ратигером, Стилихон спешил поставить на военное положение Равенну, которая с тех пор делается вместо Милана постоянной резиденцией императора. В 404 г. паннонские остготы под начальством Ратигера тремя колоннами вторглись в Италию. Главный отряд остановился под Флоренцией, передовые колонны ушли далее на юг и были в нескольких переходах от Рима. В Риме началось смятение, но христианская и языческая партии неодинаково относились к угрожавшей опасности, т. к, язычники ожидали от Ратигера восстановления старого культа и подняли голову. Но на этот раз движению варваров положило предел сопротивление, встреченное ими под Флоренцией. Стилихон воспользовался разделением врага и при Фиезоли нанес готам поражение; сам Ратигер попался в плен и был казнен, большая часть захваченных готов обращена в рабство. Отборная дружина Ратигера из 12000 воинов поступила в римскую военную службу, – это была необдуманная и весьма бедственная мера, облегчившая для варваров доступ в Италию.
Пока Италия могла считаться могилой варваров, но ненадолго. Движение готов на Италию, соединив здесь римские военные силы, ослабило средства обороны на рейнской границе, которая в 406–407 гг. переходит во власть других варваров, сделавших опыт вторжения в Галлию. Здесь участвуют три народа: вандалы, свевы и аланы. В зиму на 407 г. они по льду перешли Рейн и завладели почти всей Галлией, но, когда британские легионы провозгласили своего императора и начали восстановлять римскую власть в Галлии, германские завоеватели прошли через Пиренеи в Испанию. В 409 г. Испания была разделена между ними: свевы заняли северо‑запад, вандалы – юг, аланы – середину Испании.
Между тем в придунайских провинциях, откуда шло движение, подготовлялись новые грозные события. На юге Паннонии и Норика господствовал Атаульф, вождь готов и части гуннов, еще южнее – Аларих. Сестра Атаульфа была замужем за Аларихом, этот родственный союз скреплен был договором насчет нового нападения на Италию. Ввиду угрожающего положения Алариха и с целью сделать его менее опасным Стилихон решился предложить ему союз и уплатить ему 4000 ф. золота. Всматриваясь в тогдашние события, нельзя не оправдать Стилихона за его уступчивость. Но придворная партия взглянула на дело иначе и воспользовалась этим, чтобы заподозрить Стилихона в глазах Гонория. Против него говорило его варварское происхождение; на этой почве Стилихон имел против себя большую партию завистников и недовольных. Пущены были слухи, что он подкупил Алариха на войну против Восточной империи; другие разглашали, что он прочит своего сына на римский престол. Слабого Гонория легко было убедить в правдоподобности интриги. Стилихон был убит 23 августа 408 г. Но этот крайне бестактный поступок лишь ускорил ход событий. Аларих, ссылаясь на договор и обещание Стилихона, потребовал у Гонория денег и заложников. Когда ему было отказано в том, он предпринял новый поход в Италию. Зимой 408 г. готы подступили к Риму и начали осаждать его. Положение Вечного города было отчаянное, т.к. не было никакой надежды на помощь извне, а в городе начались болезни и голод. Тогда сенат послал депутацию в лагерь Алариха с просьбой о мире. Гордый варвар потребовал страшно тяжелый выкуп, на уплату которого оказалось нужным переплавить в слитки все драгоценности, какие можно было собрать в древних храмах и в казне. Такой ценой Рим купил себе свободу от готского обложения.
Войска Алариха усилились в Италии громадной толпой рабов и военнопленных германского происхождения, которые горели желанием мстить своим бывшим господам. Кроме того, к нему на соединение шел с Севера Атаульф с остававшимися на Дунае готами. При этих условиях Аларих не желал оставить Италии и предъявил гордые требования к императору Гонорию, требуя титула главнокомандующего имперскими войсками и земель для поселения готов в Северной Италии. Император соглашался на словах, но медлил исполнением своих обещаний. Тогда Аларих снова подступил к Риму и отрезал для него сношения с Остией, откуда Вечный город снабжаем был припасами. Тогда римский сенат согласился на все требования Алариха и тем на некоторое время купил себе свободу. Предводитель готов Аларих уже мог бы в это время поставить свою власть на место императорской, но он ограничился тем, что назначил нового императора в лице Аттала и от него получил назначение на пост главнокомандующего римских войск. Но Гонорию удалось получить поддержку со стороны одного из предводителей готских дружин, Аттал же не угодил Алариху и был низложен.
В 410 г. Рим в третий раз подвергся тесной осаде. На этот раз город был взят (24 августа) и подвергся страшному опустошению и разграблению, память о котором долго жила в населении. Обремененное богатой добычей, набранной в храмах и богатых домах, готское войско отступило в Кампанию. Аларих питал суеверный страх к Риму и его святыням и спешил удалиться на Юг. Есть основания предполагать, что он хотел вести своих готов в Сицилию и Африку. Но он умер 34 лет от роду, оставив во главе готов Атаульфа.
Атаульф представляет собой тип уже романизованного варвара. Он понял, что варварам нельзя прочно устроиться на римской почве, не приняв законов и учреждений культурного общества. Поэтому главное стремление его было в том, чтобы сблизиться с римлянами. Он сватается за сестру императора Гонория и получает ее руку, добивается славы и чести быть «опорой» римского государства и, наконец, по указанию императора ведет своих готов за Альпы, подчиняет империи отпавшую провинцию Галлию и восстановляет римское господство в Испании. В награду за это готы в 418 г. получили от императора Гонория земли для поселения в Южной Галлии между Гароной и Луарой. Тулуза сделалась столицей вестготского королевства Так с дальнего востока пришли готы на крайний юго‑запад и, наконец, оселись в начале V в. в Аквита нии. В Галлии в то же время утвердились бургунды, в Африку перешли из Испании вандалы. Империя постепенно разлагается под влиянием варварской иммиграции. Окончательный акт падения ее задерживается волею тех же варварских вождей, которые ставят и назначают императоров. Одинаковые явления наблюдаются на Западе и на Востоке, но результаты действия разрушительных элементов не были одинаковы в Западной и Восточной империи.
Чрезвычайно большими потрясениями сопровождалось появление в Европе гуннов. Они своим движением потеснили к Дунаю другие народы. Мы видели, как императору Феодосию Великому удалось на некоторое время предотвратить грозную опасность и устроить дела на дунайской границе.
Гуннская орда с подчиненными ей народами распространилась от Волги до Дуная и некоторое время не угрожала римским провинциям. Гунны разделены были на племена, враждовавшие между собой и находившиеся под властью отдельных ханов. Весьма вероятно, что часть их, переходя за Дунай, принимала участие вместе с готами в набегах на римские области. Но до конца первой половины V в. история гуннов остается весьма мало известной. Имя гуннов приобретает всемирно‑историческое значение с тех пор, как один из ханов по имени Ругила перешел за Дунай, занял Паннонию и вступил в непосредственные сношения с императорами Запада и Востока.
Основателем могущества гуннов был Аттила, принявший власть после Ругилы около 433 г. Это был исключительный человек как по своим природным дарованиям, так и по страшным следам, оставленным им в истории. Он был мал ростом, широкоплечий, с большой головой. Имел маленькие глаза, темный цвет лица, плоский нос, редкую бороду. В его медленной походке и важных движениях выражалось сознание силы. Его жестокость с побежденными не знала границ, его называли «бичом Божиим» знавшие его и сохранившие о нем память народы. Гунны верили в его божественное предзнаменование и шли за ним без рассуждений. Соединив под свою власть все племена гуннов, он подчинил себе многочисленные народы германского, скифского и частью славянского происхождения и образовал обширное царство, обнимавшее Среднюю Европу от Волги до Рейна. Много римлян, греков, германцев и славян было на службе у Аттилы, который ценил ум и знания и умел привлекать к себе нужных людей Первый большой поход предпринял Аттила против Восточной империи. С одной стороны, в 441 г. конные отряды его направились через Армению в Месопотамию и Сирию и навели страх на персов и сирийцев; с другой – он сделал набег на Фракию, Македонию и Иллирию, разрушил множество городов, между прочим, Срем, Ниш, Сардику. Посланные императором Феодосием II войска были разбиты гуннами три раза; они не встречали теперь сопротивления до стен Константинополя и принудили императора купить у них мир весьма дорогой ценой. Гуннам уступлена была для поселения значительная область на юг от Дуная и дано обязательство вносить ежегодную обременительную дань в 2100 ф. золота.
Вследствие возникших с этих пор сношений между Восточной империей и гуннами получилась для греков возможность ближе ознакомиться с этим народом и страшным их вождем. В 448 г. Феодосии II отправил в лагерь Аттилы, расположенный в нынешней Венгрии на р. Тиссе, в местности близ Токая, знатное посольство с Максимином и Приском во главе. Официальная цель посольства заключалась в том, чтобы объяснить Аттиле положение спорного вопроса о перебежчиках и просить его держаться установленных мирных договоров, а другая секретная сторона, даже неизвестная, по‑видимому, старшим членам посольства, состояла в том, чтобы сделать попытку умертвить Аттилу. Эта двойная цель, которая оказалась известной Аттиле, поставила посольство в чрезвычайно затруднительное положение, как скоро оно пришло во владения Аттилы. Все возникшие отсюда затруднения и все, что послы увидели и испытали в стане гуннов, составило предмет описания Приска Панийского, участвовавшего в посольстве. Этот литературный памятник – добросовестное описание виденного и слышанного – представляет собой чрезвычайно важный источник для истории половины V в. Особенно важно в нем описание местности, где расположены были становища гуннов, равно как изображение нравов и обычаев народа и двора Аттилы.
Посольство держало путь на Сардику (ныне София), где был роздых, потом на Ниш, который был тогда в развалинах от гуннских набегов. Истр‑Дунай переплыли на однодеревках, перевозчиками были варвары. За Дунаем была уже неприятельская земля, где царил Аттила. Далее послы продолжали путь по Паннонии и Угрии. Аттила, находившийся тогда на пути к Дунаю, выслал им навстречу двух скифов, которые и были проводниками византийского посольства. Но когда они были уже близ палаток Аттилы, произошло неожиданное затруднение. Прежде всего их стали расспрашивать о цели посольства, на что они отвечали, что им приказано об этом лично передать Аттиле, а не через посредство других лиц. Но оказалось, что Аттила знает уже о цели посольства и не желает лично принимать послов. Благодаря личным знакомствам, Приску удалось, однако, добиться представления Аттиле. Он сидел в шатре, охраняемом многочисленными воинами, на деревянной скамье. Максимин подошел к нему, вручил ему царскую грамоту и высказал благожелания от имени царя ему и его домашним, На что Аттила двусмысленно ответил: «Пусть с римлянами будет то, чего они мне желают». Затем он в гневе обратился к переводчику посольства Вигиле и выразил ему сильное негодование. Посольству вообще пришлось вытерпеть много неприятного, т.к. Аттила был против него предубежден, не верил в искренность Максимина и Приска и в непричастность их к заговору на его жизнь.
Аттила двинулся дальше, не сделав никакого распоряжения по поводу полученного через посольство письма императора, а византийские послы последовали за ним по Паннонии и Угрии. Они переправлялись через многие реки на лодках‑однодеревках и на плотах, которые варвары возят с собой на телегах. В селениях отпускали им в продовольствие просо и напиток, называемый у туземцев мед (μέδος), служители же получали добываемый из ячменя напиток, называемый кумыс или, может быть, квас, так как кумыс готовится из кобыльего молока. После продолжительного пути послы прибыли, наконец, в столицу Аттилы, которая Приском описана очень подробно. Дворец был построен из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесен деревянною оградой, более служащей к украшению, нежели к защите. После дома царского самый отличный был дом Онигисиев, недалеко была большая баня…
«При въезде в селение Аттила был встречен девицами, которые шли рядами под тонкими белыми покрывалами. Под каждым из этих длинных покрывал, поддерживаемых руками стоящих по обеим сторонам женщин, было до семи или более дев, а таких рядов было очень много. Сии девы, предшествуя Аттиле, пели скифские песни. Близ дома Онигисия вышла навстречу Аттиле супруга первого со служителями, несшими кушанье и вино. Она приветствовала царя и просила его вкусить хлеба и вина. Аттила, сидя на коне, в угождение жене любимца своего ел кушанье из серебряного блюда и отпил вина из чаши и поехал в царский дворец».
Аттилла несколько раз принимал у себя византийское посольство и угощал его обедом. «Когда послы пришли в назначенное время, виночерпий подал им чашу. Выпив из чаши, они сели на скамьи, которые стояли у стен комнаты по обе стороны. Аттила сидел на ложе в середине комнаты; позади находилась постель, закрытая пестрыми занавесками. Онигисий сидел на скамье по правую сторону от Аттилы, послы по левую. Против Онигисия сидели два сына Аттилы, а старший его сын сидел рядом с ним, на краю ложа с опущенными вниз глазами. Когда все расселись, виночерпий подошел к Аттиле и поднес ему чашу с вином. Аттила, взяв чашу, приветствовал того, кто сидел первым в ряду. Тот, кому была оказана честь приветствием, вставал и садился не прежде, как Аттила передавал виночерпию чашу. После того, как всем была оказана честь, виночерпии вышли. Затем подавались яства. Подле Аттилы поставлены были столы на несколько человек с кушаньями, так что ближайшие к нему гости могли брать кушанья прямо со своих мест. Для каждого гостя особый служитель вносил блюдо и ставил перед ним Вообще замечалось, что роскошные блюда подавались гостям, а сам Аттила довольствовался весьма простыми. С наступлением вечера были зажжены факелы, и начались развлечения. Варвары пели песни, в которых превозносились доблести Аттилы и победы его над врагами. Другие тешились стихотворениями и воспоминаниями о битвах. Наконец, выступил шут или юродивый, который говорил вздорные вещи и всех насмешил». Через несколько дней посольство получило разрешение возвратиться.
В описании Приска некоторые черты заслуживают особенного внимания. Прежде всего следует вспомнить, что занятая гуннами земля, по которой держало путь византийское посольство, вскоре затем становится славянским достоянием. Но весьма может быть, что гунны нашли уже здесь славян и покорили их своей власти. С этой точки зрения сообщения Приска об образе жизни населения занятой гуннами страны приобретают исключительный интерес. Таково устройство домов, приготовление напитка из ячменя, в котором нельзя не видеть кваса, в особенности хоровод и песни девушек при встрече Аттилы. Кроме того, нельзя не обратить внимания на одно место у Приска, где характеризуется общее культурное состояние гуннской державы по отношению к Византии Случайно Приск встретил в лагере Аттилы одного, судя по платью и стрижке волос на голове, скифа, который сказал ему обыкновенное между греками приветствие на греческом языке (χαίρε). Приска заинтересовал этот варвар, и он вступил с ним в разговор. Оказалось, что это был чистый грек, попавший по торговым делам в город Виминакий (может быть, Костолач) и там взятый в плен гуннами; что он был зачислен в военную службу, сражался с римлянами, отличился в войне и получил свободу. Но когда затем, уже сверх всякого ожидания для Приска, этот собеседник стал выхвалять гуннские порядки сравнительно с римскими и находил настоящее свое состояние под властью Аттилы лучше и спокойней, чем прежнее в Римской империи, то этим признанием Приск был крайне изумлен и до известной степени оскорблен в своем патриотизме и попытался выведать из своего собеседника: чем именно так подкупают его гуннские порядки? Из разговора выяснилось, что иностранцы пользуются в гуннском царстве полной свободой и неприкосновенностью, между тем как римские граждане подвергаются, с одной стороны, постоянным набегам внешних врагов и потому вполне беззащитны, а с другой стороны, если нет войны, то положение их чрезвычайно тяжело от непосильных налогов, взимаемых несправедливо и в нарушение закона, а равно от подкупного и пристрастного суда, в котором пострадавший никогда не найдет правосудия, если не подкупит судью и его помощников Приск старался с своей точки зрения оправдать культурные порядки римского государства и указывал на римский закон, обеспечивающий права, свободу и имущественное положение гражданина. Но защита его оказалась слаба, т.к. он отстаивал идеальное культурное юсударство и принцип законности, а его собеседник стоял на практической почве применения закона и защищал жизненные интересы обывателя. Он ответил на страстную речь Приска: «Да, законы хороши, и римское государство прекрасно устроено, но начальники вредят ему, гак как они не похожи на древних».
Ясно, что в половине V в. на Балканском полуострове совершался живой обмен между варварами и культурной империей. В этом обмене обе стороны настойчиво предъявляли требования, которые долго не могли быть взаимно поняты и применены к жизни. Рядом с проявлениями полного упадка, дезинтеграции и распадения изредка обнаруживаются признаки созидания и строения фундамента, на котором должно возникнуть новое здание Восточной Римской, или Византийской, империи. В занимающую нас эпоху преобладают еще элементы разрушения, за которыми и последуем на некоторое время.
Не может быть сомнения, что против разрушительных элементов, внесенных варварами, менее было противодействия в Западной империи, чем в Восточной. Аттила получил наименование «бича Божия» среди германских народов. Его попытки распространить завоевания на Востоке встретили упорное сопротивление, с которым он не мог не считаться. С подобным же сопротивлением должны были иметь дело и другие варвары и завоеватели, вследствие чего Восточная империя продолжала существовать в средние века, когда на место Западной явились уже новые народы, образовавшие новые государства.
Последним императором из дома Феодосия на Западе был Вален‑тиниан III, рожденный от дочери его Галлы Плацидии и Констанция. Он получил императорский престол вследствие сильной поддержки, оказанной ему из Константинополя, и в его царствование (425–455) влияние восточного императора не ослабевало на Западе. С именем императрицы Галлы Плацидии, которая управляла империей за малолетством сына своего Валентиниана III и вообще имела большое влияние на современные дела, соединяется память о прекрасных художественных сооружениях и памятниках искусства в Равенне. Мавзолей, или усыпальница, Галлы Плацидии с мозаичной росписью, исполненной по обету за спасение от бури на море, представляет собой один из лучших памятников Равенны. Сын ее Валентиниан оказался далеко ниже предлежавших ему государственных задач. Не он направлял дела империи, а военные лица, стоявшие во главе войска. Несчастное соперничество двух наиболее способных генералов, Аэция и Бонифация, было причиной неимоверных бедствий и сопровождалось окончательной потерей провинции Африки, завоеванной вандалами (431–432).
Но самый сильный удар готовил империи Аттила. В 450 г. он предпринял поход на Запад с войском, которое равнялось полумиллиону. Гунны двигались по Средней Европе по направлению к Рейну, опустошая все на пути и наводя всюду страх и ужас. Близ Вормса они разбили бургундов и уничтожили Бургундское королевство, затем опустошили Галлию до Луары. Близ Шалона на Марне на Каталаунских полях сошлись гунны с римскими войсками, предводимыми Аэцием (451). Здесь произошла знаменитая битва народов, окончившаяся поражением Аттилы. Ослабленный потерей многочисленных воинов, Аттила, однако, не считал проигранным свое дело. В следующем году он начал поход в Северную Италию. Прежде всего подверглась осаде Аквилея, которая взята была приступом, беспощадно разграблена и разрушена; та же участь постигла многочисленные города по р. По. Дальнейшей целью Аттилы был город Рим, и эта цель была, по‑видимому, легко достижима, т.к. в Италии не было для Аттилы соперника: Аэций не имел достаточных сил для сопротивления Аттиле, восточный же император не присылал помощи. В лагерь Аттилы, расположенный близ Гардского озера, явилось римское посольство с папой Львом и сенатором Авиеном во главе. Этому посольству удалось убедить Аттилу удовольствоваться громадным, правда, выкупом и оставить намерение идти на Рим. Гунны действительно чувствовали себя в Италии не совсем удобно: в непривычном климате они часто болели, в лагере начались опасные симптомы, которые побудили Аттилу согласиться на сделанные предложения. Отступление гуннов было счастием для Италии, которое народ приписывал чудесному посредничеству апостола Петра. Вскоре по возвращении в свой лагерь на Тиссе Аттила умер в 453 г., и основанное им царство распалось. Завоеванные им и бывшие под его властью народы получили свободу и стали организоваться в самостоятельные племенные группы.
Но это не изменило хода исторических событий, приближавших Западную империю к роковому концу. Императорский трон сделался игрушкой военных партий и переходил от одного лица к другому по игре случая и по капризу предводителей иноземных отрядов. Если варварские вожди не присваивали себе титула императора, то это не потому, чтобы представлялись к тому препятствия, а единственно из суеверного страха к императорскому имени. Из этих варварских вождей, управлявших империей посредством ими же самими назначенных императоров, отметим после Аэция свева Рицимера, Ореста, происходившего из Панно‑нии, и, наконец, скира, или ругийца, Одоакра. Рицимер, опираясь на германские отряды, распоряжался в империи вполне самостоятельно, ставил и низвергал императоров; при нем было таковых пять: Авит, Майориан, Север, Анфемий и Олибрий. Женившись на дочери Анфемия, Рицимер, по‑видимому, замышлял для своего потомства очистить дорогу к престолу, но это не удалось. Следует заметить, что до смерти Рицимера в 472 г. константинопольский император утверждал своим согласием каждое избрание на престол Западной империи, а что касается Анфемия, то он был прямо назначен восточным императором Львом I. В последние годы жалкого существования Западной империи возвышается Орест, бывший прежде секретарем у Аттилы. Он прекрасно знал военное дело и хорошо изучил характер варваров, поэтому был весьма полезным в совете императоров и пользовался большим их доверием. Имея звание начальника отряда доместиков, он заведовал набором военных людей в императорское войско и достиг неограниченного влияния. Не один раз он мог бы возложить на себя корону, и, в конце концов, последним римским императором был Ромул, сын Ореста. В течение последних 20 лет от смерти Валентиниана III (455–475) девять императоров занимали престол.
Между тем варварские отряды из разных племен, стоявшие в укрепленных лагерях в Лигурии, заявили требование трети итальянских земель для поселения. Орест отказался исполнить это требование, чем вызвал последний акт давно подготовлявшейся драмы. Тогда 23 августа 476 г. выступает Одоакр из племени скиров, принявший начальство над недовольными варварами. Орест был взят в плен и умерщвлен. Союзное ополчение варваров провозгласило Одоакра своим королем и затем захватило в Равенне последнего императора, малолетнего Ромула‑Ав‑густула, которому назначена была пенсия и определено жить на частном положении в одном из замков в Кампании. Так совершился переворот, называемый обыкновенно «падением Западной Римской империи», – в свое время в самой Италии никого не поразивший неожиданностью, но но своим ближайшим последствиям получивший всемирно‑историческое значение.
Можно, впрочем, видеть, что переворот 476 г. существенно отличался от обыкновенной смены лиц на престоле западного императора, прежде шла речь больше о личном влиянии, в настоящее время существенно затронут был социальный и политический принцип, на котором основывалось римское государство. Германские военные дружины перестают быть наемными войсками на службе империи, становятся собственниками части итальянской территории и приобретают из подчиненного господствующее в стране положение, стремясь, вместе с тем, организоваться по своим законам и обычаям на землях, отнятых от римских граждан. Наступивший здесь с конца V столетия полицейский и социальный порядок перестает быть древнеримским, и рассмотрением мы займемся в одной из следующих глав. Теперь же нам следует хотя слегка затронуть вопрос о том, почему переворот, происшедший на Запале не обнаружился также и на Востоке, хотя социальный кризис и нашествие варваров в одинаковой степени отмечаются в Восточной и Западной империи, – одним словом, почему не весь древний мир постигла одинаковая судьба?
Нужно дать себе отчет о причинах, которые предохранили от падения еще на тысячу лет Восточную империю; следует выяснить, какие преграды могла противопоставить Восточная империя разрушительным элементам, вызвавшим падение Западной империи. Это тем важней, что таким путем историк мог бы наметить те основы, на которых утверждалась Византийская империя, и которые он должен тщательно выяснить при дальнейшем изложении своего предмета. Те экономические условия, которым в последнее время стали придавать первостепенное значение в процессе возвышения и падения народов, едва ли могут решать возникающие здесь недоразумения, потому что те же экономические условия были и в Восточной империи, и, несмотря надо, она выдержала кризис, приведший к падению Западную империю. Отсюда естественный вывод, что не в одних экономических условиях лежит объяснение стоящей перед нами проблемы, хотя и хозяйственная эволюция, без всякого сомнения, играет важное значение в истории. И что всего любопытней – новые народы, поселившиеся на землях, занятых и обрабатываемых римскими подданными, не были в состоянии переменить систему обработки земли и продолжали ее в том же виде, как нашли.
Причины падения империи лежали в ее истощении, а оно было вызвано внешними и политическими причинами. Очень вредными последствиями сопровождалось деление империи на две половины, ибо Восток часто употреблял злые козни, мало оказывал помощи, а его надменное вмешательство только усиливало смуту. И уже по вине Запада хозяйственная и социальная болезнь дошла до смертельного исхода. Востоку было легче с ней справиться, потому что он географически расположен благоприятней, значительно богаче и более населен, а главным образом оттого, что более способные императоры поддерживали государственный строй. Ничтожество Гонория и Валентиниана, совершенно лишенных военных даровании своих предшественников, было ближайшей причиной падения. Они допустили чрезмерное влияние председателей германских дружин, которые, заботясь лишь о собственных интересах не в состоянии были заменить действительных императоров, а их насилия только умножали бедствия. Предстояли весьма важные задачи к разрешению; уже к началу V в. состояние Италии было критическим. Полуостров все менее давал солдат и был поставлен в необходимость, ввиду того, что лишенные защиты провинции опустошаемы были варварами и занимаемы самозваными императорами, тратить свои силы на эти самые провинции вместо того, чтобы из них получать средства. Самым тяжким ударом была утрата Африки, как следствие того, что империя пренебрегала своими морскими силами. Теперь вандальские пираты воспользовались преимуществами морских сношений. Прекратилась торговля, а с тем вместе стали страдать доходы. На Западе и в других отношениях условия были хуже, чем на Востоке.
Новые ошибки усилили до крайней степени действие старых. Страшно пришлось поплатиться за то, что прежние императоры открыли германцам такой свободный доступ в войско и в империю. Из двух зол нужно было выбирать меньшее: либо лишить землю рабочих через, сильные наборы рекрутов, либо допустить сильную иммиграцию иностранцев, выбрано было второе. Слабость правительства делала надменными наемников, пока им не наскучивала служба. Туземное население, отвыкнув от самостоятельности, не имело сил подняться; только в редких случаях городское население вставало на защиту от варваров. Во многих местах низший класс даже был рад, что германская колонизация уменьшала или отменяла государственные налоги. Священный и почтительный страх перед именем империи пропал, как скоро она не исполняла своей задачи, и всякая идея власти уничтожается, где нет для нее необходимости. Напротив, германцы защищали занятые ими области против новых пришельцев и чрез это становились необходимыми.
Западная империя пала из‑за своего жалкого правительства, которое не могло устранить недостатков, коренящихся в учреждениях империи, напротив, увеличило их до крайней степени. Оно было в одно и то же время жертвой настоящего и прошедшего. Военные события много содействовали падению; однако, римская власть была разрушена не вследствие войны, но разложилась сама собой. Она утратила силу, потому что оказалась не в состоянии переработать чужеземные отряды, вторгавшиеся в империю. Германцы не желали уничтожения империи, но она сама разрушилась в их грубых руках и притом так, что сами варвары не сознавали того. Но Римская империя не погибла. Она только расчленилась, и тело ее не подавало надежды на оживление омертвевших частей. На это могли быть употреблены те же германцы, ибо не было ничего легче, как натравить их один народ против другого. И теперь еще они были под волшебным очарованием Рима и питали убеждение, что право на римскую землю им могла предоставить только императорская власть. Для нас их поведение представляется формой, для них в нем было серьезное содержание. Какое значение имела в средние века идея империи, – об этом будем иметь случай говорить позже.

Литература обширная, укажем наиболее важные сочинения: Dahn. Die Konige der Germanen, – продолжающийся труд, последний том посвящен лангобардам (Leipzig, 1909); Wietersheim‑Dahn. Geschichte der Volkerwanderung (1881); Hodkin. Italy and her invaders. Oxford, 1880–1899; Pallmann. Die Geschichte der Volkerwanderung. Gotha, 1863; вторая часть этого сочинения специально посвящена падению империи и имеет особое оглавление: Der Sturz des westromischen Reiches durch die deutschen Soldner. Weimar, 1864; Bury. A History of the later Roman Empire. London, 1889.

Глава VII
Император Феодосии II. Августы Пульхерия и Афинаида‑Евдош. Августин о граде Божием. Ефесский собор. Монофизиты

После падения Западной империи носителем императорского титула оставался малолетний Феодосии II, стоявший во главе Византийской империи почти всю первую половину V в. (408–450). Ни Феодосии II, ни его ближайшие преемники не относятся к числу таких деятелей, которые были бы в состоянии направлять исторические события или подготовлять других к исполнению важных предначертаний. Нет, V столетие не располагает такими людьми на троне, вследствие чего события, не завися от воли отдельных личностей, идут тем нормальным течением, которое определялось как неизбежностью самих событий, так и логическим их развитием.
Вступив в 7 лет на престол, Феодосии уже по малолетству не мог управлять делами огромной империи, переживавшей притом необычайно тревожную и критическую эпоху. Впрочем, Феодосии и в юном возрасте, и в зрелых годах не выходил из‑под влияния окружавших его и приближенных к нему лиц. То обстоятельство, что судьбы Восточной империи, попав в руки человека, который всего больше прилежал к искусству каллиграфии, т.е. к красивой переписке древних рукописей и к уединенной, почти монастырской жизни, несмотря на это, не испытали сильных потрясений, имеет себе объяснение в том, что вблизи Феодосия оказались лица, способные руководить им ко благу. Первые годы царствования во главе управления стоял префект Востока Анфемий, удерживавший влияние, по‑видимому, до 414 г. Это был человек, насколько можно судить по скудным сведениям о нем, стоявший на высоте занятого им положения. Ему ставят в упрек – едва ли, впрочем, основательно – недостаток твердости в деле константинопольского архиепископа И. Златоуста и супруги Аркадия, говорят, что он мог бы при добром желании оказать ему должную защиту.
С 414 г. можно считать уже определившимся влияние Пульхерии, сестры Феодосия, которая была старше его только двумя годами и, между тем, приобрела почти безграничное влияние на своего брата. Будучи объявлена августой и состоя в государстве первым лицом после императора, а во дворце будучи законодательницей и образцом, с которым все соображались, Пульхерия стала давать тон придворной жизни и разнообразно обнаруживать влияние на государственные дела. Весь продолжительный период царствования Феодосия отмечается, по справедливости, весьма характерным женским влиянием августы Пульхерии.
Долговременное господство Пульхерии, сначала при Феодосии II, а затем при Маркиане, должно было наложить особенную печать на Большой дворец в Константинополе и отразиться на многих сторонах государственной жизни. Наиболее характерной чертой нужно признать своеобразно понятое благочестие и монашеский род жизни, усвоенный Пульхерией и введенный в придворный обиход. Она не только себя обрекла на безбрачие, но к тому же побудила и своих двух сестер, Аркадию и Марину. Три сестры Феодосия составили при дворе род религиозной общины, проводя жизнь «в подобии монашеских трудов», ограничили доступ мужчин в покои принцесс, приняли для себя за образец простой род жизни, скромный стол и частое упражнение в молитве и пении псалмов. Дела благотворительности, постройка церквей и монастырей, забота о чистоте церковного учения и об уничтожении неправых и еретических мнений, попечение о подвижниках, столпниках и анахоретах и тщательное расследование мощей святых мучеников – такими чертами характеризуется у церковных историков деятельность Пульхерии. Нужно отдать ей и ту справедливость, что помыслы о благочестии не закрывали для нее важности политических обязанностей правительницы. Она была выше своего брата не только в нравственном смысле, но и по уму и способности разобраться в сложных делах и окружить себя даровитыми исполнителями ее воли. Она прекрасно владела греческим и латинским языками, вела обширную переписку и сосредоточила в своих руках нити правления.
Характер Феодосия развивался под влиянием его сестры. Она организовала для него учебную программу, пригласила для него лучших учителей, себе же предоставила заботу об образовании правительственных способностей и внешнего поведения, приличного носителю короны восточного императора. В этом отношении нельзя не видеть, что Пуль‑херия не достигла блестящих успехов, ибо из Феодосия она не сделала способного политического деятеля. Точно так же современники упрекают ее за то, что она допустила непомерное развитие подкупности и продажи должностей. При ней никто не мог считать себя неспособным занимать какие угодно начальственные и административные должности.
При оценке деятельности Пульхерии и Феодосия нужно, впрочем, твердо держаться границ времени, в которое они жили, и настроения тогдашнего поколения. Чрезвычайно характерными для V в. фактами нужно признать чрезмерное развитие отшельничества, пустынножительства и всякого рода подвижничества. Вспомним, что в это время получают свое начало египетское, палестинское и сирийское монашества; в эту эпоху жили знаменитые столпники, десятки лет проводившие на высоком столпе, как Симеон, Даниил и др.; в это время, наконец, положено начало почитанию мощей свв. мучеников. Слишком сильное напряжение фантазии, отвлечение от интересов реальной жизни и направление ума и сердца к надземному, сверхчувственному и идеальному – эти и подобные черты отличают критические эпохи в истории; в занимающее нас время они захватили, по‑видимому, большинство образованных людей. Характер исторических деятелей изучаемой нами эпохи может быть понят в связи с главными умственными и религиозными течениями V в., которыми мы и займемся ниже.
Очень важным обстоятельством для царевны Пульхерии был вопрос о браке Феодосия. Выбор невесты был сделан самой Пульхери‑ей и произошел при довольно необыкновенных обстоятельствах. Будущая супруга императора Феодосия Афинаида родилась и воспитывалась в Афинах в образованной и состоятельной семье. Отец ее Леонтий был представитель неоплатоновской школы, преподававший философию в Афинах. Он дал своей дочери прекрасное воспитание и сообщил ей основательные познания в греческой литературе и искусстве. По всей вероятности, он имел значительные связи, даже в Константинополе имел родственников, у которых нашел приют во время нашествия Алариха. Афинаида по смерти отца оказалась без средств к жизни, т.к. всем имуществом завладели братья ее. Находясь в печальном материальном положении, Афинаида с удовольствием приняла предложение своей тетки, жившей в Константинополе, и отправилась к ней. Это произошло в 421 г., когда ей уже было около 28 лет. Скоро затем бедная и скромная провинциалка была представлена августе Пульхерии, понравилась ей своей красотой и образованием и так очаровала ее, что выбор невесты для Феодосия был окончательно решен. Императору предоставлен был случай тайно посмотреть на афинскую красавицу, которая произвела на него сильное впечатление своими большими глазами, стройным станом и изящными чертами лица. Афинаида без труда отказалась от языческих верований, приняла святое крещение и любимое при дворе того времени имя Евдокия и после брачного торжества вступила в Большой дворец в качестве супруги византийского императора.
Императрица Евдокия на первых порах, по‑видимому, успешно применилась к чрезвычайно церемонному и строгому тону двора. Когда у нее родилась дочь, также названная Евдокией, она в 423 г. получила титул августы и стала пользоваться таким же почетом в торжественных выходах и придворных церемониях, как и августа Пульхерия. Но никак нельзя сомневаться в том, что придворная жизнь того времени мало подходила ко вкусам и привычкам образованной в языческой среде Евдокии. Из скудных известий, рисующих придворные отношения той эпохи, можно видеть, что надлежащего согласия между двумя августами не было, и что при дворе составились партии, которые посредством злых интриг, тайных наговоров и внушений старались вооружить слабохарактерного Феодосия против царицы и раздуть неудовольствие между августами. Все это создавало для Евдокии немало серьезных затруднений, из которых она выходила, впрочем, с большим достоинством. В высшей степени важно, что царица Евдокия осталась незамешанной ни в одну политическую или придворную интригу и ни разу не позволила себе резких мер против преобладающего влияния августы Пульхерии. Чтобы судить об ее склонностях и направлении ее ума, мы имеем для этого прекрасный материал в ее литературных произведениях, в которых запечатлелись любопытные черты эпохи и личного характера Афинаиды‑Евдокии. Прежде всего она отозвалась на современные политические события и посвятила сочинение в героических стихах одержанным над персами победам. Но главный ее труд был вполне религиозного значения{1}. Она переложила в стихи героического размера избранные места из Восьмикнижия Моисеева – произведения, которому отдает честь и похвалу патриарх Фотий. В том же духе она сделала переложение из пророческих книг Захария и Даниила; в стихах гомерического размера изобразила некоторые эпизоды из жизни И. Христа. Независимо от того, как оценивать по их достоинству эти произведения, мы можем здесь отметить, что они были во вкусе средневекового византинизма и повторяются у множества писателей, черпавших вдохновение из общего с царицей Евдокией источника. Особенными достоинствами отличалась поэма о св. Киприане антиохийском, в которой, между прочим, выражена идея борьбы христианства и язычества и рассказываются чудесные мотивы обращения к христианству Киприана, бывшего известным магом и вызывателем демонов. Новая критика усматривает в этом произведении высокие качества таланта и вдохновения, некоторые характеры и описания дают предчувствовать прекрасные образы Мильтона в его поэме «Потерянный Рай» и даже некоторые черты Фауста. Во всяком случае, своими литературными трудами Евдокия вполне подходит к типу царственных писателей, которых десятками могут считать византийские история и литература.
Можно догадываться, что вокруг царицы Евдокии образовалась партия просвещенных людей, чуждых того исключительного религиозного направления, которого придерживалась августа Пульхерия. Из них знаем о Павлине, занимавшем при дворе высшую должность обер‑гофмаршала, и о Кире, бывшем префектом города и в то же время префектом претория; оба эти лица стояли в близких сношениях с Евдокией и до известной степени разделяли ее влияние на дела. Весьма вероятно, что Пульхерия находила опасным для своего положения, нельзя не признаться, довольно искусственного и зависевшего исключительно от воли императора, значение красивой и умной Евдокии, которая пользовалась любовью Феодосия и расположением в высших кругах столицы. Об интриге, созревшей в Константинополе и сопровождавшейся удалением от двора царицы Евдокии, имеются очень скудные сведения, которые можно объяснить себе лишь по окончательным результатам. В 437 г. Константинополь имел редкое торжество. Дочь Феодосия и Евдокии царевна Евдокия сосватана была за Валентиниана III, императора Западной империи. Это было исполнение горячих желаний царицы и, вместе с тем, весьма важное политическое событие, сулившее для Восточной империи расширение ее политического влияния на Западе. После этого счастливого события царица Евдокия предприняла путешествие ко святым местам. По пути в Иерусалим она посетила Антиохию. Этот город произвел на нее сильное впечатление и возбудил в ней живые чувства эллинизма, которые она и изложила в речи своей к антиохийскому сенату. Указав на древние заслуги эллинизма, распространившего культуру до отдаленных мест Сирии, она затронула патриотизм антиохийцев, намекнув стихом Гомера, что она гордится происхождением от одной и той же с ними расы; кроме того, она оказала поистине царскую Щедрость по отношению к Антиохии, назначив 200 ф. золота на исправление бань и приказав расширить городские стены на казенные средства. В благодарность за эти царские милости сенат постановил Воздвигнуть ей золотую статую. В Иерусалиме она пробыла целый год, посвятив это время на путешествия по святым местам, на дела благотворительности и на устройство церквей. Местное духовенство в благодарность за ценные приношения пожертвовало царице драгоценные палестинские святыни: часть мощей св. Стефана, часть цепей апостола Петра. Последняя святыня из Константинополя была препровождена в Рим к западной императрице Евдокии и положена в знаменитой базилике S. Pietro in Vincoli. Но, начиная с 439 г., когда она возвратилась из своего паломничества, при константинопольском дворе соперничество между двумя августами делается крайне заметным и отражается на судьбе приверженцев той и другой партий.
Сначала Евдокии удалось пересилить влияние Пульхерии, которая должна была покинуть дворец, утратив, вместе с тем, всю власть; в то же самое время приверженцы августы Евдокии заняли высшие места в администрации и приобрели влияние на императора. Но вскоре произошел переворот, совершено изменивший положение дел: Феодосию сделан был донос, что императрица Евдокия находится в преступных сношениях с царедворцем Павлином, следствием чего было отрешение от должности этого могущественного лица, пользовавшегося долгие годы личной дружбой и расположением царя, после чего он был сослан в заточение и лишен жизни. Царский гнев постиг и другого приверженца Евдокии, епарха города Кира. Это был далеко не обыкновенный человек, насколько можно заключить по нескольким чертам, сохраненным о нем летописью. Как епарх города он имел громадное значение в Константинополе по своему влиянию на самые существенные интересы населения столицы. Самые выразительные черты, приписываемые ему летописью, касаются его управления городом и строительной деятельности. Он украсил Константинополь новыми общественными зданиями и – что чрезвычайно возвышает его авторитет и в наших глазах – ввел в ремесленных заведениях города искусственное ночное освещение, а равно стал освещать по ночам городские улицы. Это так возвысило его авторитет в городе, что народ в цирке не переставал приветствовать его следующими словами: «Константин – строитель, а Кир – возобновитель», что казалось оскорбительным для царя, присутствовавшего в ипподроме. Другая черта, усвояемая Киру источниками, это его приверженность к эллинской философии и литературе, а следовательно, и к эллинским языческим верованиям. «По‑эллински» мыслить, или «эллинизировать» по византийскому словоупотреблению, значит хромать в православии, не быть чистым христианином. Наконец, за ним признается довольно редкое качество – честность и неподкупность.
В глазах правительства, уже настроенного против Кира его популярностью в народе, поводом к отставке его и лишению имущества послужило его неправославие. Но как мало фактической правды в этом предлоге, лучшим доказательством служит то, что Кир был посвящен в духовный сан, возведен в епископы и получил в управление отдельную епархию. Весьма характерным обстоятельством, рисующим Кира на епископской кафедре, служит следующий анекдот. Его паства, заинтересованная направлением и образом мыслей своего епископа, потребовала от него, чтобы он сказал церковную проповедь в праздник Рождества Христова. Епископ, вступив на амвон, сказал следующее: «Братие! Рождество Господа и Спаса нашего И. Христа в молчании должно быть чтимо, ибо одним только слухом было зачатие в Святой Деве Слова Божия, Ему же слава во веки, аминь». Нет сомнения, что в ораторском смысле и применительно к обстоятельствам, вызвавшим его происхождение, это слово представляет верх церковного словесного искусства; таковым нашли его и слушатели Кира, наградив его рукоплесканиями и больше не поднимая вопроса о правоверии своего епископа.
Падение Павлина и Кира доставило полное торжество августе Пульхерии, которая снова возвратилась в Большой дворец и окончательно утвердила свое влияние и господство своей партии. Между императором Феодосием и Евдокией наступило полное охлаждение. Царице предоставлена была свобода удалиться от двора, и она отправилась в 442 г. в Иерусалим, где провела 18 лет в делах благочестия и благотворения, приняв участие в религиозной борьбе и став на сторону монофизитского учения. Она умерла в 460 г. и погребена в построенной ею церкви св. Стефана.
Что касается политических событий, то обыкновенно выставляется на вид миролюбие Феодосия, его любовь к Церкви и благочестие, вследствие чего Бог хранил его империю от бедствий, каким подвергался Запад. Самым крупным событием времени было движение германцев, о котором никто с точностью не мог сказать, куда оно направляется и где окончится. Хотя Восточная империя с начала V в. находилась в постоянной опасности быть легкой добычей варварского нашествия, но правительству императора Феодосия удалось рядом разнообразных мероприятий войти в соглашение с предводителями отдельных германских дружин и частью принять их на службу империи в качестве федератов, частью предоставить им для заселения малозаселенные провинции. В особенности тогда было опасно движение германцев по Балканскому полуострову в Грецию и в Италию. Из всех германских вождей Алариху первому удалось в 410 г. взять на щит Вечный город и разграбить его сокровища. Для тогдашнего человечества это был факт громадного значения, который взволновал верующих и мыслящих людей и поднял в общественном сознании множество принципиальных вопросов. Падение Рима в сознании современников было равносильно разрушению всего существующего строя. Брошена была в обращение мысль о том, что причина испытываемых бедствий лежит в новой вере и в пренебрежении к старым языческим богам. Никогда, говорили приверженцы старого культа, мир не испытывал таких потрясений, пока совершались обычные жертвы, и пока боги заботились об империи. Правда, это была неновая мысль, она и прежде не раз была выдвигаема против христианства, но в настоящее время христиане могли на нее ответить с полным достоинством и с философским обоснованием защищаемой идеи. В IV в. христианство усвоило себе основы древней культуры, во главе христианской Церкви стояли лица с высшим литературным и богословским образованием. Дать ответ на поднятый вопрос – о мировом значении христианской культуры – пришлось величайшему учителю Церкви всех времен – блаженному Августину, жившему в V в.
Принадлежащее Августину сочинение «О граде Божием» написано в ближайший период за взятием готами Вечного города и было окончено к 426 г. в 22 главах{2}. Цель сочинения указана самим Августином: «Почитатели ложных богов начали с необычною яростью нападать на христианство, приписывая ему падение Рима, и хулить истинного Бога, посему я решился заняться сочинением „О граде Божием“». Содержание сочинения Августина, этого популярнейшего произведения, уступающего по авторитету и распространенности разве только псалмам Давида, в кратких чертах состоит в следующем. Чтобы опровергнуть мысль о том, будто христианство виновно в несчастиях, постигших тогдашнее человечество, Августин обращается к рассмотрению исторических событий и доказывает, что бывали в жизни древнего Рима громадные бедствия, не раз терпели римляне большие поражения при господстве языческого культа; следовательно, нет основания относить на счет христианства и нынешние бедственные события. Так, во время Антонинов империя процветала, а известно, что они покровительствовали христианам, отчего же тогда боги не обнаружили своего гнева? Рассматривая даже самый факт взятия Рима Аларихом, Августин и в нем находит черты в опровержение своих противников. При нападении готов уцелели христианские церкви, и в них нашли спасение все христиане.
Итак, христианство не повредило, а спасло многих во время готского нашествия. И, кроме того, бедствия увеличились бы несравненно, если бы сам Аларих не был христианином. И притом счастие не может быть полагаемо только в военном деле. Августин припоминает место Марка Аврелия, где римский полководец, напавший на парфян, сравнивается с подстерегающим добычу пауком, и спрашивает: «Ужели боги могли поощрять грабежи и насилия и участвовать в несправедливых военных делах?» На самом деле, несчастия начали постигать римлян с того времени, когда к вере стали относиться лицемерно, когда начали обращаться к христианству из‑за выгоды, потому что вне христианской Церкви стало хуже в практическом отношении, потому что христиане обнаруживали влияние на администрацию и суд, и принадлежностью к Церкви стало определяться общественное положение человека. Вот когда понизился уровень счастья, когда начались несогласия среди самих христиан, и люди, оставаясь по убеждениям и любви к наслаждениям язычниками, переходили в христианство лишь по отсутствию определенных верований.
Вся первая часть сочинения носит характер фрагментарный, это ряд отдельных заметок по поводу исторических фактов. Гораздо сис‑тематичней и положительней вторая часть, где рассматривается капитальный вопрос, занимавший не только современников автора, но не перестающий занимать мыслящих людей всех времен: как относиться человеку‑христианину к современному общественному строю? «Но чтобы, – говорит Августин, – не подвергнуться порицанию, что я могу только обличать чужое, а не полагать твердые устои для своего собственного, я покажу во второй части разность между градом Божиим и градом мирским». В греко‑римском мире град, civitas, означает сограждан‑жителей одного и того же города. Если кто переселился в другой город, тот утратил свои гражданские права. Христос уничтожил это различие, так как град Божий не ограничен стенами города или границами государства, – он обнимает всю вселенную, живых и мертвых, равно умерших с верой и без надежды на спасение. И жизнь в граде Божием совершенно не та, что в граде языческом. В мире нет ничего случайного, повсюду действует перст Божий. Особенным значением, конечно, отличается эта часть, разрешающая весьма крупный вопрос времени: все ли потеряно в настоящем, или есть надежда на лучший порядок вещей?
Для шатающегося сознания и безграничного пессимизма, вызванного громадными потрясениями времени, Августин давал успокоительное разрешение проблемы. Он обещает в мире, руководимом божественным промыслом, неизменное и полное торжество добра и истины. Он дает уверения, что будущий мир имеет полную реальность и действительную жизненность, что мы будем снова жить, не утратив ни одного волоса, ни одного зуба. За все тяжести настоящего в будущем воздается вполне. Сочинение Августина давало успокоение обремененному страданиями человеку указанием на то, что испытываемые им бедствия не конечный удел его. Идея града Божия ставит пределы тягостям жизни и сообщает новую силу угнетенному духу человека: ноша не так давит плечи, когда видна цель, где можно сложить ее. По всем этим качествам сочинение De civitate Dei имело и имеет важное значение в истории человеческого самосознания средних веков и нового времени.
По отношению к внешним событиям время Феодосия отличалось сравнительно благоприятными условиями. На восточной границе не раз возникали споры с Персией. Поход в Месопотамию, предпринятый в 421 г. под предводительством Ардавурия, имел целью, по‑видимому, те пять провинций, которые после несчастного похода Юлиана (363) были уступлены персам. Благоприятные для Византии события этого похода были воспеты царицей Евдокией и отпразднованы в Константинополе 6 сентября 421 г. На западной границе положение было гораздо опаснее вследствие движения гуннов. Но византийским государственным людям удалось рядом благоразумных и своевременно принятых мер предотвратить угрожавшую от гуннов опасность Так, в 412 г. Анфемий счастливо отразил нападение этих варваров и побудил гуннов довольствоваться получением дани. Но в 441 г. Аттила расположил свой лагерь в Паннонии и начал опустошать византийские города на Балканском полуострове, так что самому Константинополю грозила опасность. Но и на этот раз Аттила согласился дать мир империи, за который, впрочем, заплачено было 6000 ф. золота, и, кроме того, дано обязательство ежегодно платить 700 ф. (443). Выше мы видели, что в 448 г. правительство Феодосия II посылало в лагерь Аттилы посольство, в котором принимал участие Приск. Скоро затем страшный завоеватель поднял подвластные ему народы на завоевание Западной империи (450). Таким образом, во все продолжительное царствование императора Феодосия Византия выходила с большим или меньшим успехом из всех политических затруднений. Сравнивая события, происходившие на Западе, с тем, что представлял собой Восток с центром в Константинополе, мы должны признать, что и в эго время первоначальной организации элементов византинизма сказываются уже те основы, на которых будет строиться новая жизнь после падения Западной империи.
Церковные события, имевшие место во время Феодосия II, занимают бесспорно центральное положение в истории развития христианской Церкви вообще, поэтому необходимо дать им наиболее полное освещение как по их значению для своего времени, так и по ближайшим последствиям.
Но прежде всего нельзя не отметить в истории Восточной Церкви исключительного явления, относящегося к самым последним годам IV и началу V в. Иоанн Златоуст занимал епископскую кафедру Константинополя от 398 по 404 г. при сыне Феодосия Великого императоре Аркадии. Кратковременная епископская деятельность Златоуста в Константинополе должна быть отмечена здесь в двояком отношении. Он прибыл на епископскую кафедру в то время, когда в Константинополе решался очень горячий частью религиозного характера вопрос, именно о живших в столице многочисленных германцах арианского вероисповедания. В политическом отношении германский элемент был воспринят в государственный организм распоряжениями Феодосия Великого, в церковном отношении вопрос о богослужебном языке для германцев радикальным образом разрешен Иоанном Златоустом. Константинопольский епископ дал разрешение жившим в столице германцам арианского толка отправлять богослужение в собственной их церкви, которая была выстроена за стенами города, за колоннами, почему все приверженцы арианства в Константинополе назывались эксакионита‑ми. В высшей степени либеральным нужно признать его распоряжение о назначении в арианскую церковь священников и диаконов из природных германцев, дабы они совершали богослужение и объясняли Священное Писание на немецком языке. Бывали случаи, когда и сам Златоуст посещал эту церковь и говорил здесь проповеди, причем переводчики объясняли его слова тем, кто не понимал греческого языка.
Миссионерская деятельность Златоуста простиралась на Южную Россию и на придунайские области, куда он посылал проповедников. Обширная переписка Златоуста весьма красноречиво говорит о его пастырских заботах о просвещении язычников. Мы с особенной энергией должны отметить, что константинопольский епископ разрешил в свое время жгучий вопрос, неоднократно волновавший христианский мир, именно вопрос о национальном языке в богослужении. Как этой либеральной мерой, так и христианской миссией между народами, жившими на Балканском полуострове и в Южной России, Иоанн Златоуст создал для константинопольской кафедры совершенно исключительное положение, поставив для нее самостоятельные задачи и вполне независимо разрешив капитальный в истории христианской Церкви вопрос о национальных языках в богослужении.
В рассуждении церковных дел в пятом веке прежде всего обращают на себя внимание христологический вопрос и вызванные им вселенские соборы Ефесский и Халкидонский. В связи с названными соборами мы займемся изложением христологических споров. Лишь только прекращен был острый фазис споров о божественной природе Христа, и православное учение утверждено было на I и II вселенских соборах, возникли в Церкви сомнения и начали высказываться разноречивые мнения о том, как, каким образом соединилась во Христе божественная и человеческая природа? Это в такой же степени капитальный догмат в христианском вероучении, как и догмат о божественности Христа, под который подкапывались ариане. Значение его видно, между прочим, и из того, что в той же самой постановке, какая ему была дана в V в. Кириллом Александрийским и Несторием, он появляется снова в XI и XII вв. и производит вместе с делом философа Иоанна Итала большую смуту в Церкви. Прежде чем окончательно была выработана формула, утвержденная соборами, что два естества в единой Божественной ипостаси Христа соединились нераздельно и неслиянно, неизменно и непреложно, на Востоке происходили продолжительные и весьма ожесточенные по этому вопросу прения. По тесной связи учения о Богочеловеке с родившей Его Матерью одновременно с христологическим вопросом поднялся богословский спор о св. Деве Марии. Уже известный Федор Мопсуестский, занимающий важное место в литературе об этом вопросе, высказался против усвоения Деве Марии имени Богородицы Θεοτόκος, ибо Мария, по его мнению, родила Иисуса, а не Бога, и родившийся от нее Христос не был еще соединен с Логосом и потому не мог называться Сыном Божиим. Следовательно, Мария есть собственно Христородица, а не Богородица. «Безумие утверждать, – говорит он, – что Бог родился от Девы. Не Бог, но храм, в котором обитает Бог, родился от Девы»{3}.
Третий Вселенский собор в Ефесе в 431 г. собран был против Нестория, посвященного в епископы Константинополя в 428 г. Это был очень красноречивый оратор, уже приобретший в Антиохии славу подвижника и ревностного защитника православия, но, вместе с тем, весьма честолюбивый и упорный в своих мнениях. В первой своей проповеди, сказанной в Константинополе, он обратился к императору со следующими словами: «Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я за то заплачу тебе небом; помоги мне сокрушить еретиков, и я помогу тебе в войне с персами». Не менее характеризует его нетерпимость в религиозных вопросах и то, как жестоко он поступил с оставшимися в столице арианами, допустив сожжение их храма.
Из переписки Нестория с Иоанном, епископом антиохийским, видно, что уже по прибытии в Константинополь он должен был вмешаться в борьбу мнений, волновавших Церковь по вопросу о наименовании Девы Марии Богородицей, т.к. это наименование возбуждало сомнения у тех, которые думали, что св. Дева была человек и могла родить только человека. Учение Нестория в существенных чертах состояло в следующем. Как и Федор Мопсуестский, он учил, что св. Дева родила не Бога, а человека, «ибо творение не может родить творца, но человека, который есть орудие Божества». Потому Марии приличествует наименование Христородицы. Бог Слово не родился от Марии, но жил в том, кто от Нее родился. Отрицая, таким образом, правильность выражения Богородица – Θεοτόκος, он дает, вместо выражения: «Бог родился от Марии», другое: «Бог прошел через Марию».
Как Афанасий Великий в борьбе с Арием явился самым ревностным защитником учения о божественной природе Христа, так Кирилл александрийский в вопросе, возбужденном Несторием, выступил защитником учения о том, что божественная природа во Христе не может быть отделяема от человеческой, и что Христос, как Бог, есть, вместе с тем, и человек, и как человек, есть, вместе с тем, и Бог. Поэтому и по отношению к Деве Марии он принимает термин Богородица, вопреки
Несторию и его приверженцам в Константинополе и Антиохии, откуда он происходил. Началась довольно жаркая полемика между Несторием и Кириллом, в которой приняло участие духовенство, в особенности египетские монахи, и которою интересовались светские люди. Скоро в этот религиозный спор были замешаны благочестивый Феодосии II, его супруга царица Евдокия и августа Пульхерия, которых осведомил о положении религиозного вопроса александрийский епископ. Независимо от того император не мог остаться равнодушным к церковному спору и потому, что против Нестория высказался римский епископ, а поместный собор, созванный в Александрии, произнес против него отлучение.
Уже в ноябре 430 г. император издал указ, которым приглашал от своего, а равно от имени западного императора, всех епископов явиться на Вселенский собор в Ефес на Троицын день следующего 431 г. Место созвания собора частью указывало на сущность предстоящих рассуждений: в Ефесе св. Дева провела последние годы жизни, а ревность к чести Богородицы и необыкновенная популярность христологического вопроса объясняется особенным ее отношением к Константинополю как высокой покровительницы царственного города. В‑частном письме к Кириллу император ставит ему в упрек его поведение в церковном споре и относит на его ответственность, что дело получило нежелательное направление, и делает ему замечание насчет неуместности его непосредственного обращения к императрице и августе Пульхерии. Участие Целестина, епископа римского, на Ефесском соборе выразилось в посылке им на собор депутатов, которым поручено было, однако, не вмешиваться в прения. Император, со своей стороны, послал представителем своим комита Кандидиана, который также не должен был вмешиваться в религиозные споры. Он должен блюсти, 'чтобы монахи и мирские люди, прибывшие в Ефес ради любопытства, не нарушали порядка и не производили смуты, иначе подлежали изгнанию из города; точно так же ему поручалось следить за порядком прений на соборе, чтобы каждый мог свободно высказать свое мнение, а равно, чтобы дана была возможность без стеснения делать возражения на выслушанные речи. На его же обязанности было следить, чтобы члены собора, не окончив догматического вопроса, не разъезжались по домам. Второе придворное лицо, явившееся на собор в качестве спутника Нестория, комит Ириней, не имел никаких официальных полномочий.
Первым между членами собора прибыл в Ефес Несторий с 16 епископами своего патриархата; вскоре за ним, за 5 дней до Троицы, явился Кирилл с 50 епископами и в сопровождении множества черного духовенства. После праздников прибыли Ювенал иерусалимский и Фла‑виан солунский. Несколько заставил себя ожидать Иоанн антиохийский. что и потому обращало на себя внимание, что антиохийская Церковь принимала особенно близкое участие в деле Нестория, т.к. он происходил из антиохийского духовенства. т.к. время проходило, а прибытие антиохийского епископа день за днем откладывалось, то Кирилл александрийский решился открыть заседание собора 22 июня 431 г., т.е. две недели спустя после праздника Троицы, бывшего 7 июня. За день до заседания Несторий был уведомлен об имеющем состояться заседании, а в самый день открытия собора к нему являлись депутации с приглашением явиться, но Несторий объявил, что он примет участие тогда, когда прибудут другие епископы. Можно догадываться, что Несторий не считал компетентным то собрание епископов, которое держалось Кирилла. Для александрийского епископа и его партии и в этом обстоятельстве могло бы быть некоторое предостережение, но еще важней было то, что партия в 68 епископов отделилась от большинства и просила Кирилла не спешить с открытием собора до прибытия запоздавших.
Уже в самый день открытия собора комит Кандидиан, на котором лежала прямая обязанность предупредить нарушение порядка и справедливости, явился в заседание, чтобы выразить протест против действий Кирилла; но когда он прочел императорский указ о соборе, правах и обязанностях членов его и выразил желание обождать еще четыре дня до открытия деятельности собора, его заявление было оставлено без внимания. Когда Кирилл открыл заседание, с ним было всего 160 членов‑епископов; но при подписи протокола вечером оказалось уже 198 членов. Сначала прочитаны были акты, касающиеся созвания собора; затем документы, относящиеся до предмета, подлежащего обсуждению: символ никейский, письмо Кирилла к Несторию об ипостасном соединении божества и человечества во Христе, ответ Нестория на это письмо; наконец, письмо папы Целестина и письмо Кирилла вместе с определениями александрийского собора. На основании прочитанных актов и мест Священного Писания и отцов Церкви собор пришел к выводу, что учение Нестория о разделении божества и человечества во Христе не соответствует церковному мнению, которое утверждает истинное человечество Бога Слова и признает, что божеское и человеческое естество соединены во Христе нераздельно и неслиянно. Церковное определение состоялось в тот же день вечером и выражено так:1 Господь наш Иисус Христос, на которого Несторий изрыгал хулы, устами сего святейшего собора определяет лишить его епископского сана и отлучить от церковного общения.
Правда, собор имел еще шесть заседаний, но главное значение Ефесского собора выразилось в определении первого заседания, которое предстояло защитить и оправдать против разнообразных нападок. Прежде всего Несторий заявил протест против законности собора, ссылаясь на то, что Кирилл действовал самовольно вопреки требованию комита Кандидиана. Затем прибывший вскоре после того Иоанн, епископ Антиохии, с подчиненными епископами с целью поправить дело и в желании помочь Несторию решился составить отдельное заседание собора, в котором было 43 епископа. Само собой разумеется, этот собор был направлен против Кирилла и постановлений его собора. Епископ александрийский лишен епископского сана, а все члены‑приспешники его отлучены от Церкви. Вследствие изложенных событий положение дел получило весьма неожиданный и в высшей степени соблазнительный оборот: в Ефесе составились два собора, и оба считали себя православными и имевшими право изрекать запрещения и отлучения от Церкви.
О событиях в Ефесе доносили в Константинополь как императорский представитель комит Кандидиан, так и епископы. Есть все основания думать, что вначале, на основании полученных известий, двор был настроен против Кирилла и его приверженцев. Это видно особенно из послания, отправленного в Константинополь 1 июля 431 г. и имеющего целью оправдать действия Кирилла. «Комит Кандидиан, – говорится в послании, – руководясь больше дружбой к Несторию, а не благочестием, сообщил неправильные известия о ходе дел. Из синодальных актов можно убедиться, что дело Нестория разбиралось беспрестанно, и все о нем точно выяснено. Царю не следует склонять слух к тому, что доносит епископ Иоанн, который более заботится о своем друге, чем о вере, и заставил себя ждать 21 день. По своем прибытии он сейчас же принял сторону Нестория или из дружбы, или разделяя его заблуждения. т.к. Кандидиан препятствует собору сообщить императору достоверные известия о происшедшем, то да будет благоволено пригласить его вместе с пятью членами собора для устных объяснений». О сравнительной авторитетности того и другого собора в письме излагается, что на стороне Нестория и Иоанна теперь не больше 37 епископов, между тем как на стороне Кирилла и за правильность деяний его собора стоят епископ римский Целестин, и вся африканская Церковь, и более 200 епископов. т.к. обе партии взаимно обвиняли одна другую и обращались к решению императора, то в конце концов Феодосии решился пригласить в Халкидон представителей от обоих соборов. Но т.к. при дворе составились два течения – одно с августой Пульхерией во главе держалось Кирилла, другое, поддерживаемое сильной партией в Константинополе, было за Нестория и Иоанна, то для императора было весьма нелегко решительно высказаться за ту или другую партию. После долгих колебаний, наконец, Феодосии принял сторону Кирилла александрийского и утвердил определение состоявшегося под его председательством собора.
Весьма вероятно, что на решения императора влияли демонстрации, и шумные сходки, и процессии, устраиваемые на улицах Константинополя толпами народа, подстрекаемыми монашествующими с архимандритом Далматом во главе. Ефесский собор был распущен специальным указом, обращенным на этот раз не ко всем собравшимся епископам и не к обеим партиям, а к собору Кирилла. Между прочим, в этом документе говорится: «Так как вы не можете придти к соглашению с антиохийцами и вступить с ними в переговоры относительно разделяющих вас мнений, то мы повелеваем восточным епископам возвратиться в свои церкви и закрыть Ефесский собор. Кириллу приказываем отправиться в Александрию, Мемнону оставаться в Ефесе». Кирилл возвратился в Александрию 30 октября 431 г., где был принят с большим почетом. Что касается Нестория, то он подвергся всем последствиям осуждения и отлучения от Церкви. Сначала его заточили в монастырь близ Антиохии, потом он был присужден к изгнанию в отдаленную Петру аравийскую, отсюда переведен в пустыню, в Большой оазис, где попался в плен к кочующим племенам. Будучи выпущен ими на свободу, он умер затем в пределах империи, всеми забытый и оставленный.
Другие участники собора, сторонники Иоанна антиохийского, прибыв в Антиохию, составили местный собор, протестуя против низложения Нестория и сделав определение о лишении сана Кирилла. В таком положении не могло оставаться церковное дело; чтобы предупредить соблазнительные толчки и образование великого раскола, император должен был еще раз воспользоваться авторитетом светской власти и потребовать от Кирилла и Иоанна прекратить всякую распрю, дабы водворился мир в Церкви Божией. Вследствие энергичного вмешательства императора достигнуто было, наконец, соглашение между сторонами на почве никейского символа веры. Знаменитый ученый того времени, епископ Кирры Феодорит, сторонник антиохийской партии, сильно порицал Кирилла за его образ действий на соборе и за низвержение Нестория. Как увидим ниже, на пятом Вселенском соборе он подвергся за то осуждению, а Кирилл александрийский причислен к сонму святых. Но Ефесский собор далеко не принес покоя и церковного мира и даже не положил конца христологическим спорам.
Основное положение в христианском учении о втором лице св. Троицы может быть выражено так. Христос, Спаситель мира, есть вместе Бог и человек. Разногласия возникали по частному вопросу об отношении двух естеств, божеского и человеческого. На этой почве родилось несколько крайних мнений. Одно мнение выражено было Несторием и его приверженцами. Сущность его заключается в том, что два естества во Христе находятся в полнейшем обособлении или разграничении и имеют лишь относительное соединение или обитание одного естества в другом. Несторий рассуждал так, что Христос в рождении был человеком, и что Божество соединилось с человечеством впоследствии. Другое, также крайнее мнение выражено было учением монофизитов, появившимся вскоре после Ефесского собора. Оно может быть рассматриваемо как противоположная крайность несторианства по отношению к природе Бога Слова. Монофизитство характеризуется признанием исключительного единства Божественного естества во Христе, т.к. человеческая природа несовместима с божественною. Человечество неизбежно должно было поглотиться Божеством, как капля воды естественно поглощается в океане. Между этими крайностями православие заняло среднее положение, характеризуясь притом культом св. Девы как Богородицы. Сообразно с этим культом Христос почитается вместе Богом и человеком с самого момента непорочного зачатия.
Учение монофизитов возникло при следующих обстоятельствах, которые здесь тем уместней выяснить, что они весьма характерны для современного излагаемым событиям общества. Основатель ереси, константинопольский монах Евтихий, по своему недостаточному образованию едва ли был в состоянии точно формулировать теорию монофизи‑тизма. Но весьма любопытно, что учение, вышедшее из монастырских стен и идущее от весьма популярного в монашеской среде имени, распространилось, главным образом, среди монастырских общин и келий и поддерживалось, как увидим ниже, даже после Халкидонского собора, главным образом, монашествующим духовенством. Из этого прежде всего нужно вывести заключение, что в V в. монашество составляло уже немаловажную общественную силу, которая начинает играть роль не только в церковных делах и в вопросах вероучения, но также в общественной жизни. Как новой общественной силе, монашеству мы посвятим в дальнейшем особенное внимание.
Архимандрит одного из пригородных монастырей, Евтихий, находясь уже в преклонных летах, привлечен был церковным судом по обвинению в ереси. В 448 г. в Константинополе был собран архиепископом Флавианом поместный собор, на котором присутствовал, между прочим, Евсевий, епископ дорилейский. Когда закончены были текущие дела, Евсевий подал собору жалобу на Евтихия, в которой значилось, что этот последний хулит православных учителей и самого Евсевия, обвиняя в принадлежности к несторианству. «Я, – прибавлял Евсевий, – готов доказать, что он неправильно называется православным». Когда Флавиан заметил, что было бы лучше, если бы Евсевий сначала переговорил частным образом с архимандритом Евтихием и потом уже, когда бы оказалось, что он действительно впал в ересь, звать его на суд перед собором, Евсевий объяснил, что он издавна состоял в дружеских отношениях с Евтихием и не раз уговаривал его даже при свидетелях оставить свои заблуждения, но не имел успеха. Собор решил отправить к Евтихию депутатов в лице священника и диакона и пригласить его явиться для оправдания. На втором заседании Евсевий дорилейский к прежде сказанному присоединил, что Евтихий распространяет свои заблуждения и многих совратил. По его же предложению приступлено было к прочтению актов, касающихся дела по осуждению Нестория, и затем архиепископом Флавианом изложена формула исповедания веры, которую подписали все присутствующие.
Между тем посланные к Евтихию депутаты доложили собору, что он отказывается явиться на соборное заседание, т.к. дал обещание никогда не оставлять своего монастыря, что собору должно быть известно давнишнее к нему нерасположение Евсевия дорилейского, желающего и теперь оклеветать его, что, наконец, Евтихий готов присоединиться к постановлениям Никейского и Ефесского соборов и подписать их. По требованию Евсевия собор снова отправил двух депутатов к Евтихию с новым предложением явиться на собор. Но депутаты по возвращении доложили, что они с большим трудом были допущены к Евтихию, который повторил им свое первое заявление, что он по обету не может оставить стены монастыря, и что он уже стар и дряхл, и что пусть священный собор поступает по своему усмотрению и не принимает на себя труда посылать к нему третье приглашение. Выслушав это, собор отправил третью депутацию к Евтихию с письменным приглашением явиться на 17 ноября в соборное заседание под угрозой канонов, карающих ослушников. Константинопольский архиепископ употреблял все меры, чтобы не придавать делу слишком громкого значения, но Евтихий имел против себя очень настойчивого и горячего противника, о котором Флавиан раз сказал: «Неизвестна ревность обличителя, самый огонь ему кажется еще холоден по причине его ревности о благочестии. Богу известно, сколько раз я просил его не быть настойчивым!»{4} С другой стороны, и упорный отказ Евтихия подчиниться желанию собора лично явиться в заседание и дать объяснение в приписываемых ему мнениях ставил Флавиана в очень затруднительное положение перед Евсевием. На новый отказ Евтихия, что он не может явиться по случаю болезни, ему дана была еще отсрочка до 22 ноября.
Последнее заседание этого собора, происходившее в понедельник 22 ноября, имеет самое существенное значение в деле Евтихия. На нем присутствовал сам обвиняемый, который так упорно отказывался представить собору личные объяснения. Когда отцы собора были уже в составе, председатель приказал дьяконам Криспину и Иовиану идти справиться, не пришел ли архимандрит Евтихий, и если его найдут около церкви или в другом месте, то чтобы пригласили его в заседание. Означенные дьяконы по возвращении доложили, что хотя самого Евтихия они не нашли, но узнали, что он идет с большим отрядом воинов, и с монахами, и с полицейской стражей. Вслед за этими словами экдик пресвитер Иоанн доложил, что Евтихий прибыл с большим отрядом воинов, и монахов, и полицейских чинов епарха претории, но что сопровождающие не согласны отпустить его в заседание, пока собор не даст ручательства за его личную безопасность, и что Магн силенциарий находится вместе с ними у ворот и желает присутствовать на соборе как представитель благочестивейшего и христолюбивого царя. Когда Флавиан дал разрешение впустить, силенциарий Магн прочел собору указ следующего содержания: «В заботах о мире, и о святой Церкви, и о православной вере, и в желании сохранить веру, боговдохновенно изложенную отцами на Никейском и Ефесском соборах, и для предупреждения соблазна в православии мы постановили назначить для присутствования в соборе превосходительного патрикия Флоренция, мужа верного и засвидетельствованного в православии».
Как ни было необычно подобное распоряжение, ставившее соборные мнения и решения по делам веры под контроль светского лица, облеченного высоким авторитетом царского делегата, тем не менее, собор приветствовал этот указ многолетием и изъявил согласие на участие в соборе царского делегата Флоренция. Когда спрошенный по этому поводу Евтихий тоже не высказал возражений, собор стал продолжать расследование дела, начав с прочтения всех предыдущих актов, касающихся Евсевия и Евтихия. Когда дошли до той части второго письма Кирилла, где читается: «Исповедуем Господа нашего Иисуса Христа Сына Божия единородного, Бога совершенного и человека совершенного из души разумной (λογικής) и тела; прежде век от Отца рожденного по Божеству, в последние же дни ради нас и нашего спасения от Марии Девы по человечеству, единосущного Отцу по божеству, единосущного нам по человечеству, ибо было соединение двух естеств, почему исповедуем одного Христа, одного Господа, и по смыслу сего неслитного соединения исповедуем св. Деву Богородицей чрез воплощение и вочеловечение Бога Слова и в самом зачатии соединение с Собою воспринятого от нее храма»{5}. При этих словах Евсевий дорилейский сказал: «Могу уверить, этого он не признает и никогда не был согласен с этим исповеданием, но говорил и учил противоположное». Тогда патрикий Флоренции предложил спросить Евтихия: «Согласен ли он с только что прочитанными словами»? Но на это возразил епископ Евсевий: «Позвольте продолжать чтение документов, ибо мне это важно для обличения. Если бы он сейчас выразил свое согласие, то я мог бы показаться в подозрении, что сделал ложное обвинение. Между тем я доказал его виновность и свидетельствами тех лиц, которые были к нему посылаемы от собора, и вновь могу это подтвердить словами преосвященных епископов. Я боюсь его коварства, – продолжал Евсевий, – я беден, не имею средств, он угрожает мне изгнанием. У него есть Деньги, и он пугает меня ссылкой в оазис». Председатель замечает ему: «Хотя бы ты тысячу раз повторял это, мы ни за что не пожертвуем истиной».
Евсевий, однако, не унимался: «Ведь меня лишат сана, если я окажусь клеветником». Тогда патрикий Флоренции возвращается к прежнему предложению с маленькой поправкой: «Пусть будет сделан вопрос Евтихию: как он верует, и, судя по тому, что он скажет, предложить потом другой вопрос: почему ныне говорит так, а прежде мыслил иначе?» Когда, наконец, удалось успокоить Евсевия, что от нынешнего ответа Евтихия не будет для него никакого нарекания, предложен был обвиняемому следующий вопрос: «Согласен ли с прочтенными сейчас словами блаженного Кирилла и признает ли соединение двух естеств в одном лице и в одной ипостаси, или же нет?» Евтихий ответил: «Да, из двух естеств». Евсевий поставил еще тот же вопрос: «Исповедуешь ли два естества после воплощения и признаешь ли Христа единосущным нам по плоти, или нет?» Евтихий отвечал на это: «Я препоручил себя святейшеству вашему и сказал, как мыслю об Отце, и Сыне, и Святом Духе, больше меня нечего спрашивать». Архиепископ спросил: «Ныне исповедуешь из двух естеств?» Евтихий отвечал: «Поелику исповедую Бога моего и Господа неба и земли, то доселе нбТпозволял заниматься вопросом об естествах; признаю, что доныне я не исповедовал Его единосущным нам». Архиепископ спросил: «Не признаешь Его единосущным Отцу по Божеству и единосущным нам по человечеству?» Евтихий ответил: «Доселе я не сказал, что тело Господа и Бога нашего единосущно нам, Святую же Деву признаю единосущною нам, и что из Нее воплотился Бог наш».
Последовало еще несколько вопросов, на которые Евтихий ответил: «Я согласен на все, что говорите». Патрикий Флоренции спросил: «Если Мать единосущна нам, то, конечно, и Сын единосущен?» Евтихий ответил: «Доныне я этого не утверждал. Поелику же исповедую Его телом Божиим, понимаешь, я не сказал, что тело человека есть тело Божие, но человеческое тело, я не сказал, что от Девы воплотился Господь. Если же требуется сказать, что воплотился от Девы и что единосущен нам, то скажу и это, господин мой… прежде я этого не говорил, ныне же признаю это, поелику ваша святость утверждает так». Последние слова могли казаться неискренними и вынужденными настойчивостью вопросов, поэтому архиепископ спросил: «Что же, ты исповедуешь истинную веру по принуждению, а не по убеждению?» Евтихий отвечал: «Ныне, господин, так думаю, до сей поры боялся говорить. Знаю Господа Бога нашего и не позволял себе исследовать Его природу, поелику же ваша святость допускает это и учит, то я решаюсь говорить».
Затем собор предложил Евтихию анафематствовать всякое учение, противное изложенным догматам. Здесь обвиненный вышел из пределов доселе тщательно наблюдаемой осторожности и сказал: «Я заявил, что прежде этого не утверждал, ныне же, поелику так учит святость ваша, говорю и следую учению отцов, но ни в писаниях я не нашел это ясно изложенным, ни отцы не утверждали того единогласно. Теперь, если я анафематствую, горе мне, потому что предам анафеме отцов». При этих словах все собрание поднялось с мест с криками: «Анафема ему!» Патрикий Флоренции направляет мнение собора на основную тему, предложив Евтихию вопрос: «Признаешь ли два естества и единосущ‑ность с нами?» Евтихий ответил: «Я читал у блаженного Кирилла и Афанасия и других отцов, что до соединения – из двух естеств, а что после соединения и воплощения уже не два естества, а одно». В доказательство своих слов предлагал прочесть место из св. Афанасия. Наконец, патрикий Флоренции выразил заключение в следующих словах: «Кто не говорит из двух естеств и два естества, тот не верует правильно». Собор присоединил: «С понуждением нет веры». Напоследок собор вынес следующее определение4 «Евтихий, бывший пресвитер и архимандрит, оказался изобличенным в нечестии Валентина и Аполлинария и в приверженности к их учению. Так как он не устыдился наших увещаний и поучений и не принял правых догматов, то мы, оплакивая и соболезнуя об его всеконечной гибели, определили во имя Господа нашего Иисуса Христа, им поруганного, лишить его всякого священного чина и общения с нами и начальствования монастырем. Да знают все, кто будет вести с ним разговоры и иметь общение, что и они будут повинны отлучению от Церкви». Это постановление подписано членами собора, каковых было от 28 до 31, и 23 архимандритами.
Нам остается еще в нескольких словах изложить ближайшие обстоятельства, последовавшие за этим собором. Евтихий имел в Константинополе высоких покровителей и пользовался популярностью в монашествующем духовенстве и в народе, поэтому он не считал своего дела проигранным и начал борьбу. Он старался заинтересовать в возникшей борьбе папу, императора Феодосия и, наконец, александрийского епископа, посылая всюду жалобы на несправедливость и прося помощи. Несомненно, важней всего были попытки Ев‑тихия вызвать вмешательство знаменитого папы Льва I, которому он описал деяния собора и молитвам которого приписывал то обстоятельство, что жизнь его не подверглась опасности от волновавшейся черни. В начале 449 г. папа писал по этому вопросу, упрекая константинопольского архиепископа, что он не поставил его в известность о состоявшемся осуждении Евтихия, который жалуется ныне на незаконный приговор. В заключение письма высказывается та мысль, что лучше было бы не придавать этому делу такой огласки и, защищая истину, в то же время соблюсти любовь. В письме к императору папа также упоминает о деле Евтихия и замечает, что он ждет дальнейших объяснений по этому вопросу от Флавиана. Но между ближайшими к императору лицами оказались защитники Евтихия. Таковы были могущественный и влиятельный евнух Хрисафий и александрийский архиепископ Диоскур, под влиянием которых Феодосии II решился созвать собор в Ефесе для пересмотра этого дела. Прибытие членов на собор назначено было к августу 449 г.
Ефесский собор поставлен был под руководство архиепископа александрийского Диоскора, который назначен в нем председательствующим. Диоскор, как человек горячего нрава, довольно грубый и неблаговоспитанный, мало был пригоден для роли примирителя разномыслии на религиозной почве; кроме того, он дал место своим личным Неудовольствиям на константинопольского архиепископа ввиду давних счетов между Александрией и Константинополем из‑за чести и первенства. Можно было заранее предполагать, что собор не приведет к благоприятному разрешению церковного спора. Император Феодосии, следуя уже принятому им обычаю, назначил от себя двух представителей на собор: комита священной консистории Елпидия и трибуна и нотария претории Евлогия, которым преподан был специальный наказ. Им поручалось наблюдать общий порядок в заседаниях и предупреждать всякие смуты, не останавливаясь перед лишением свободы тех, кто угрожал бы порядку во вред святой веры. На них, кроме того, возлагалась ответственность за порядок внешнего делопроизводства в подлежащем обсуждению вопросе, для чего они должны присутствовать на судоговорении и облегчать собору его задачу. Независимо от сего им поручено наблюдать, чтобы прежние судьи Евтихия присутствовали на соборе без права голоса и спокойно ожидали решения дела; чтобы не предлагался никакой другой вопрос прежде решения главного вероисповедного. Дабы поставить их в возможность исполнить поручение, им предоставлена была в распоряжение военная и полицейская помощь.
Состоявшийся в августе 449 г. собор в Ефесе получил печальную известность. Его по нарушению всех правил и по применению грубой силы и всяческих принуждений к членам, чтобы заставить их подавать голос против совести и желания, принято называть разбойническим собором. И это имя удержалось за Ефесским собором вполне заслуженно. Хотя на соборе были представители папы Льва I и архиепископы Константинополя, Антиохии и Иерусалима, но фактически все делопроизводство находилось в руках Диоскора и зависевших от него агентов. Уже в первом заседании, когда нужно было ставить вопрос о порядке ведения дела, и когда некоторые члены заявили, что следует поставить на первую очередь вероисповедный вопрос, Диоскор обратился к ним с заявлением: «О вере уже сделаны постановления на прежних соборах, разве вы желаете изменить веру св. отцов?» Собор заявляет: «Анафема тем, кто желает спорить о вере». По предложению комита Елпидия был введен в заседание Евтихий, и таким образом весь вопрос был сведен к суждению о неправильности и незаконности сделанного против него постановления Константинопольского собора и архиепископа Флавиана, председательствовавшего на нем. Евтихий настаивал, что Флавиан и Ев‑севий обвинили его по злобе, что не приняли представленного им письменного исповедания веры, и, наконец, что акты Константинопольского собора составлены неправильно по приказанию Флавиана и Евсевия.
Когда была заявлена мысль, что следует выслушать и тех, кого Евтихий обвиняет, председатель собора и царский делегат объявили, что это незаконно, ибо Флавиан и Евсевий не имеют здесь права голоса. При таких условиях не могло быть и речи о свободе прений, тем более, что большинство членов были сторонники Диоскора. Поставленный председателем вопрос о том, следует ли считать Евтихия правомыслящим, был решен утвердительно, и таким образом собор восстановил его в священном сане и в праве на управление монастырем. Затем сделан был прямой удар на Флавиана. После прочтения некоторых мест из деяний Ефесского собора против Нестория Диоскор сказал: «Вы слышали, что собор угрожает всякому, кто не согласен с Никейским символом или изменяет его; теперь следует высказаться, нужно ли считать виновными тех, кто выходит за пределы Никейского символа в своем богословствовании. Так как Флавиан и Евсевии в учении о двух естествах уклонились от символа, то их следует признать лишенными сана». Таково было предложение Диоскора, которое, несмотря на протесты Флавиана и папских легатов, было принято почти всеми членами (135 голосов). Чтобы довести до конца совершенно незаконное дело, Диоскор приказал сейчас же собрать подписи, и, когда некоторые отказывали в согласии, то он кричал и угрожал мщением и военной командой: «Что? Вы хотите бунтовать, вот я позову комита!»
Уже папа в одном из своих писем в 451 г. назвал этот собор его настоящим именем (latrocinium), и он же оказался самым настойчивым выразителем идеи созыва нового собора для рассмотрения церковных нестроений на Востоке. Смерть Феодосия II, случившаяся 28 июля 450 г., открыла в этом отношении новые перспективы, лишив Диоскора главной поддержки.

Глава VIII
Константинополь. Мировое значение столицы Восточной империи, Епарх города, Ремесленные сословия, Димы. Образовательные учреждения

Рим не имел такого значения для Западной империи, как Константинополь для Восточной. Столица Западной империи могла быть и в Милане, и в Равенне, и в Павии; это не сопровождалось особенно важным значением ни в политическом, ни в административном отношениях; между тем, Константинополь так же не может быть отделен от Восточной империи, как, например, Рим от католической Церкви. Константинеполь стал весьма определенным и, можно сказать, всецелым выразителем византинизма, так что Восточная империя, с основанием Константинополя постепенно превращающаяся в Византийскую, не может быть представлена без своего средоточия и своего религиозного, административного и культурного центра на берегах Босфора. В то время, как приготовлялась на Западе страшная катастрофа, на Востоке постепенно организовались начала, которые сохранили от распадения целую половину империи. Перенесенная Константином столица в Византию и основанный на месте старого новый город его имени должен быть признан одним из главных устоев тысячелетней жизни Византийской империи. Вот почему древнейшей истории Константинополя должна быть посвящена отдельная глава в истории Византии.
Выше мы говорили о построении Константинополя и о первоначальных границах, данных ему основателем. Но город быстро стал развиваться, так что уже к концу IV в. массы новых поселенцев не находили места внутри городских стен, и за чертой города стали возникать новые постройки и поселения. Там указано было императором Феодосием расположение для готских военных отрядов или федератов, по коим загородные части долго были известны под номерами: второй, третий, четвертый, пятый и седьмой. Когда в 412 г. стены константинов‑ского города значительно пострадали вследствие землетрясения, то император Феодосии в соответствии с быстрым возрастанием населения раздвинул его границы, включив в черту города и прежний загородный квартал, называемый Эксокионий (έξοκιόνιον), и окружив новой стеной, которая в существенных частях сохранилась до сих пор Два епарха города, Анфемий в 413 г. и Кир в 439–441 гг., прославили свое имя сооружениями, служившими к украшению и защите города. Только квартал близ Золотого Рога у Влахернского дворца оставался открытым и защищен стеной при императоре Ираклии в 625 г. Таким образом, можно сказать, что собственный город Константинополь, т.е. нынешний Стамбул, вырос до его естественных границ в течение IV и V вв. Дальнейший его прирост был, главным образом, в предместьях: Космидий (в конце Золотого Рога), Галата, Пера, Бешик‑таш, Скутари и т.д.
Нужно думать, что быстрому росту города способствовали исключительно благоприятные условия, в которые он был поставлен. Здесь разумеем не только естественную защиту и безопасность от внешних врагов, но и особенные привилегии, предоставленные городу в гражданском и торговом отношениях. Как было сказано, Константинополю даровано было устройство города Рима с его сенатом и муниципальным строем. Городской округ изъят был от земельного налога, и гражданам предоставлены были обширные привилегии: торговые права промышленным людям, пособия от правительства, безденежная раздача хлеба и даровое помещение для бедных. Преимущества государственной и придворной службы, почетное звание сенатора и различные служебные, деловые и практические интересы потянули в Константинополь знатных и богатых людей из Рима, Александрии, Антиохии и других городов. Вследствие всех этих обстоятельств Константинополь притянул к себе огромные материальные средства и сделался важным рынком для сбыта товаров со всей империи, в особенности же редких и дорогих товаров из Индии, Персии и Египта. Константин и его ближайшие преемники прибегали к самым крайним средствам, чтобы украсить свою столицу и сделать пребывание в ней приятным для иностранцев и для местных жителей.
Нет сомнения, что Константин нашел древнюю Византию вполне языческим городом, но преобразования Византии в столицу империи сопровождались реформами в христианском духе. Древние святилища на акрополе были частью закрыты, частью обращены в общественные здания для иных целей, храмовые имущества конфискованы или переданы христианам. Статуи богов и богинь посредством легких переделок и приспособлений применены были к христианскому культу. Матерь богов, правящая львами, изменена в оранту с воздетыми руками. Статуя судьбы города и Аполлона получила христианский характер. При постройке христианских церквей пользовались прежними храмовыми постройками или употребляли материал древних храмов на постройку новых зданий. Славная церковь св. Мокия построена на месте храма Зевса, точно так же церковь св. Мины на месте храма Посейдона и св. Ирины – на акрополе, последняя сохранилась доселе, хотя обращена в военный музей. Большинство христианских благотворительных учреждений столицы Восточной империи, вероятно, такого же происхождения. Константин желал, однако, придать чрезвычайный блеск своей столице и не задумался в пользу ее лишить древних памятников Другие города. Для этого он приказал искать статуй, рельефов, колонн и проч. в ближних и дальних городах и привозить их в Константинополь. Таким образом, доставленные из различных городов скульптурные произведения обогатили столицу империи памятниками древнего искусства, послужили образцом для местных художников и украшением для публичных зданий, дворцов, площадей и улиц.
Преемники Константина прилагали также много старания, чтобы украсить и расширить столицу. Юлиан, проведший в Константинополе не больше 6 месяцев, оказал городу разные милости, о которых сам упоминает в сохранившемся письме (ер. II), где, между прочим, есть речь и о приверженцах галилейской секты, допущенных им в сенат; он же устроил новую гавань, теперь засыпанную, близ церкви Сергия и Вакха и приказал привезти из Египта обелиск для украшения восточной части города. Время Феодосия и затем Юстиниана в истории Константинополя отмечается громадными сооружениями дворцов, церквей, портиков общественных зданий, как сенат, ипподром, театр, бани, рынки и т. п.
Чтобы дать хотя некоторое представление о древнейшем Константинополе и составить себе идею об его росте, мы можем пользоваться описанием его, относящимся к царствованию Феодосия П. Пользуясь этим описанием, а равно известиями писателей о событиях и памятниках Константинополя, попытаемся ознакомиться с наиболее примечательными частями древней столицы византийских императоров.
Громадное население города в особенности скоплялось большими массами на площадях и на главных улицах, которые украшены были портиками и колоннадами, общественными зданиями и художественными произведениями искусства. Главная улица Константинополя, прорезывавшая город от внешних стен до площади Августея, св. Софии и императорских дворцов, шла в двух, по‑видимому, направлениях.. Разветвление начиналось близ площади Тавра, причем одна улица направлялась на храм свв. Апостолов и цистерну Аспара к нынешним Адрианопольским воротам, получив совершенно соответствующее ее положению в городе наименование Средней улицы (Меса); другая часть улицы того же названия проходила поблизости от Мраморного моря и направлялась к Золотым воротам. По ней направлялись церковные процессии и торжественные церемониальные выходы императоров, на ней или поблизости от нее находились главнейшие памятники и важнейшие церковные и общественные здания. Исходные пункты Средней улицы сохранились и по настоящее время: Золотые ворота и св. София.
Одним из первых памятников, который встречался по Средней улице с запада на восток, был Эксокионий. Нужно полагать, что эта местность была поблизости от пересечения улицы стеной Константина, т.к. в IV и V вв. весь этот обширный участок, находившийся между стеной Константина и Феодосия, назывался «за колоннами» (эксокио‑ний), где жили готские военные отряды, и где была выстроена для них церковь, в которой совершалось арианское богослужение на немецком языке. В этом направлении, ближе к Золотым воротам, был построен в 463 г. знаменитый Студийский монастырь с церковью св. Иоанна Предтечи, впоследствии получивший громадное влияние в церковной жизни Византийской империи. Переходя в пределы, ограниченные старой стеной Константина, мы встречаем уже более ясные признаки направления Средней улицы. Здесь прежде всего был холм, называемый Ксиролоф, на котором находилось несколько памятников. На месте нынешнего Аврет‑базара находилась площадь Аркадия, forum Arcadii, с колонной в честь императора Аркадия и со статуей его, поставленной Феодосием II в 421 г.
Колонна Аркадия, украшенная рельефами, стояла на своем месте до 1719 г., когда вследствие землетрясения была повержена на землю. Основание, на котором она была утверждена, сохранилось и доселе остается на своем месте. Ближайшая к аркадиевой площади по Средней улице была площадь Быка – Βοός αγορά. Площадь называлась также просто Быком и получила это название от громадного бронзового быка, который иногда служил печью для сожжения преступников. Ныне эта местность известна под именем Ак‑серай. Близ площади Феодосия или Тавра было разветвление улиц, именно: одна, как сказано, продолжалась к св. Софии, а другая, тоже из более замечательных, направлялась прямо на запад, мимо храма свв. Апостолов, к Адрианопольским воротам. Находившиеся здесь местности: Амастрийская площадь, Капитолий и Филадельфии – отождествить в настоящее время весьма трудно, не производя раскопок.
Что же касается forum Theodosii, то эта площадь вполне сохранилась и составляет одно из центральных мест нынешнего Константинополя. В середине площади находилась колонна, поставленная Феодосием I в память побед его над готами и скифами и украшенная рельефными изображениями, поднимавшимися спиралью кругом колонны. При султане Баязиде II (1481–1512) на месте этой колонны построены бани и самая колонна уничтожена. Ныне здесь находятся мечеть Баязида и здание сераскирата. Далее Средняя улица ведет к центральным местностям Константинополя. За форумом Феодосия следовал Хлебный рынок – άρτοπώλειον, украшенный историческими памятниками. Здесь был водружен Константином на мраморной колонне крест, сделанный им наподобие того, который видел он на небе; здесь же была арка, у которой происходила смена партий, участвовавших в торжественных процессиях. Далее Меса приводила на площадь Константина.
Это была центральная площадь древнего Константинова города, украшенная портиками, колоннами и триумфальными арками, а посередине имевшая порфировую колонну, привезенную из Рима из храма Аполлона. На этой площади в разных местах стояли мраморные статуи, произведения лучших древних мастеров, привезенные из многих городов, а также публичные здания, например, второй сенат. Нынешняя, так называемая Обожженная колонна, стоящая на своем первоначальном месте, уже в древнее время получила важное, частью мистическое, частью религиозное и археологическое значение и соединила на себе многообразные народные предания, связанные с судьбой города и империи. Эта колонна пострадала от сильной бури и молнии в царствование Алексея Комнина в 1105 г., причем венчавшая колонну статуя Константина была разбита и сброшена на землю. Царь поправил повреждения на колонне, но вместо статуи приказал поставить крест, приписываемый преданием времени Константина.
Наконец, Средняя улица приводила к Милию и площади Августея, или Августеона, в соседство с самыми священными и драгоценными памятниками древнего Константинополя: св. София, св. Ирина, Большой дворец и ипподром. На указанном пространстве Меса блистала богатыми и красивыми украшениями и роскошно отделанными портиками: например, дворцы Лавса, Антиоха, Филоксена; здесь был самый оживленный пункт города. Здесь на площади Августеона были роскошные дворцы и публичные здания: палаты патриарха, библиотека, бани Зевксиппа, сенат и другие здания.
В середине площади стояла статуя св. Елены, или Августы, откуда происходит и название площади; там же была серебряная статуя Евдоксии, супруги Аркадия; впоследствии здесь же была поставлена колоссальная статуя Юстиниана I. Близ этой площади был Милий, имевший целью обозначить исходную точку для измерения военного пути, идущего от Константинополя. Это было основанное на 4 колоннах купольное здание, украшенное скульптурным искусством, представлявшее собой воспроизведение римского miliarium avreum. Самыми важными постройками, находившимися близ площади Августеона и более или менее к ней примыкающими, были церковь св. Софии, Большой дворец и ипподром, которым мы должны здесь посвятить внимание.
Большой дворец, называемый обыкновенно το παλάτιον или το μέγα παλάτιον, как резиденция Константина, по первоначальному плану принадлежит к IV в. Расширенный и много раз перестроенный византийскими царями, начиная с Юстиниана I до XII в., Большой дворец составил собой с течением времени значительный комплекс зданий, занимавших громадное пространство на первом холме и его спусках к Мраморному морю. В первый период империи до царей Комнинов, которые перенесли свою резиденцию во Влахерны, Большой дворец с прилегавшими к нему зданиями был центром городской и политической жизни, отсюда направлялась церковная и гражданская политика и вся администрация Византийской империи. Он сосредоточивал в себе не только дворцы для помещения императора и его семьи, но также огромные залы для приемов и придворных празднеств, обширные парки и сады и галереи, а равно помещения для обширного служебного персонала, для царской гвардии и гарнизона, кроме того, церкви и церковные здания. В понятие Большого дворца входит скорей представление о значительной части города, чем дворца в обыкновенном смысле этого слова. Сюда относятся: 1) знаменитая палата Хрисотриклин с тронной залой; 2) Триконх; 3) зала XIX аккувитов; 4) дворцы Дафна и Халка; 5) дворец Магнавра; 6) порфировый дворец; 7) военный склад и темницы, наконец, постройки Василия Македонянина: Новая церковь и Богородицы Фара. С XIII в. все эти здания начали приходить в упадок, т.к. императоры, не нашедши более удобным пребывание на этом месте, предпочитали жить у стен города во Влахернах.
Но вполне общественным учреждением и в то же время любимейшим для жителей Константинополя развлечением были ипподром и дававшиеся на нем игры. Он соединен был внутренними ходами и крытыми галереями с императорским дворцом, что доставляло возможность царю быть зрителем цирковых игр, не показываясь народу. Первые основания для ипподрома (το ίπποδρόμιον) положены были Септимием Севером, окончательно отстроен этот памятник Константином. Несомненно, ипподром имел назначением дать в Константинополе для народа такую же сумму развлечений, что давал Circus maximus в Риме. Цель эта была не только достигнута, но, можно сказать, была превзойдена, ибо константинопольское учреждение централизовало в себе не только удовольствия, но привлекло к себе политические и даже церковные интересы населения и получило не местное только, но и общеимперское значение. В ипподроме нередко решались политические и церковные вопросы первостепенной важности, в особенности когда правительство стало принимать строгие меры к ограничению муниципальных прав городского населения, и когда цирковые партии приняли политическую окраску. Разрушение ипподрома последовало в 1204 г., при взятии Константинополя крестоносцами, и закончено в XVI в. турками. В настоящее время от здания ипподрома не осталось никаких следов, но сохранились очень определенные указания, по которым определяются как место ипподрома, так и его отношение к Большому дворцу и другим древним постройкам. На месте ипподрома в настоящее время находится большая площадь к юго‑западу от св. Софии, называемая Ат‑мейдан.
Ближайшие к этой площади здания находятся на месте ипподрома и частью построены из прежнего материала, таковы мечеть Ахмедиэ, архив и тюрьмы. Первые представления на ипподроме даны были в день открытия Константином столицы. Длина ипподрома была от 1200 до 1300 футов, ширина около половины этого измерения. Сохранившиеся памятники отмечают среднюю линию по длине ипподрома, вдоль которой происходили состязания на колесницах; это spina – род платформы, на которой обыкновенно для украшения ипподрома ставились произведения искусства. Таких памятников сохранилось до настоящего времени на месте их первоначального нахождения три. Египетский обелиск Тутмосиса III поставлен Феодосием Великим в 381 г. На мраморном основании представлен в рельефе Феодосии с своей семьей и свитой смотрящим на цирковое представление из своей ложи. Далее бронзовая змеиная колонна, представляющая фрагмент приношения всей Греции Дельфийскому Аполлону в память победы при Платее. Наконец, столб из больших квадратных тесаных камней, обложенный прежде бронзовыми позолоченными плитами. Уже в X в. он был в состоянии разрушения, так что император Константин Порфирородный подновил этот памятник, сравниваемый древними византийцами с колоссом родосским. Уместно здесь заметить, что 4 бронзовые коня работы Лизиппа, украшающие ныне фасад св. Марка в Венеции, составляли в свое время принадлежность ипподрома. Эти кони поставлены были на ипподроме Феодосием II и увезены из Константинополя в 1204 г. после завоевания и разграбления города крестоносцами IV крестового похода.
Средняя улица прорезывала город в прямом направлении. Нельзя, конечно, думать, что все главнейшие памятники можно было видеть на этой улице или в прилегающих к ней частях. От Месы шли в разных Направлениях другие улицы.
На пути от площади Быка до площади Феодосия в направлении Средней улицы встречается несколько темных и невыясненных пунктов. Новые постройки здесь появились на прежней улице, и новые улицы Прошли в другом направлении. Таким образом, остаются до будущих раскопок неопределенными положения Амастрийской площади, Капитолия и Филаделфия. Местность, где находится ныне мечеть Шах‑заде, составляет один из узловых пунктов, откуда идут большие улицы в разных направлениях, и прежде всего большая улица, идущая прямо на запад, к знаменитому храму свв. Апостолов и к Адрианопольским воротам. По всей вероятности, здесь должно полагать древний Филаделфий, откуда Меса вела прямо к площади Феодосия.
В ближайшем соседстве проходил громадный водопровод Валента, сохранившийся и доныне и составляющий незаменимый для внутреннего города способ водоснабжения. Поблизости находится храм свв. Апостолов, построенный Константином и назначенный для погребения императорской семьи. Впоследствии он сделался усыпальницей всех византийских императоров, каковой и оставался до завоевания Константинополя в 1453 г. В течение двух лет турецкой эпохи здесь нашла приют патриархия, а в 1455 г. Магомет II построил на месте храма мечеть, называемую Мехмедиэ. В истории Византии храм свв. Апостолов играл весьма важное значение и с точки зрения роскоши постройки и искусства считался одним из замечательнейших памятников Константинополя. По архитектурной форме храм Апостолов имел форму креста и был окружен обширным двором с галереями из колонн и памятниками искусства. Близ храма были дворец, бани и другие здания, предназначенные для духовенства и военной стражи, охранявшей гробницу царей. Уже при Юстиниане этот храм был расширен и перестроен, причем с особенным вниманием были украшены те приделы, арки и портики, которые предназначались для постановки гробниц прежних и будущих царей. Древнейшие епископы и патриархи Константинополя, Григорий Богослов и И. Златоуст, погребены при этом же храме, точно так же патриархи Никифор и Мефодий, прославившиеся борьбой за православие против иконоборцев. Было ли обычаем погребать всех патриархов в храме свв. Апостолов, это остается не вполне ясным. При описании древнего Константинополя нельзя касаться мимоходом такого вопроса, как церкви и монастыри. В самой идее византинизма коренное место принадлежит церковности в самом широком значении этого слова. А т.к. Константинополь со всеми его учреждениями и нравами жителей был ярким представителем византинизма, то уже в первые столетия его истории церковные учреждения занимали в нем видное место. Церковное строительство в Константинополе никогда не ослабевало. Число церквей можно полагать от 400 до 450, между ними около 100 церквей было монастырских. Не все это были монументальные постройки, но уже на основании того, что до настоящего времени сохранились почти исключительно церковные здания, а дворцов и других общественных построек почти совсем не уцелело, можно судить, что церковное строительство велось правильно, с соблюдением архитектурных законов и с употреблением на постройки хорошего материала. Следует здесь особенно обратить внимание, что некоторые церкви IV и V вв. сохранились до нынешнего времени. Такова церковь, посвященная Божественному миру, или церковь св. Ирины, церковь св. Анастасии, Иоанна Богослова, основанная патрицием Студием в 463 г. Древнейшее описание Константинополя указывает для начала V в. 14 церквей, 5 дворцов; августам принадлежало 6 домов, частных домов 4388.
Константин и его преемники создали все благоприятные условия к тому, чтобы столица Восточной империи привлекала к себе туземцев и иностранцев. Многие знатные фамилии из провинций и из Западной империи переселились в Константинополь и положили здесь основание служилой аристократии. В константинопольский сенат зачислялись не только знатные лица греко‑римского происхождения, но иностранцы и даже варвары, поступившие на военную службу империи. Пользуясь муниципальным устройством, Константинополь привлекал к себе и окрестное население в качестве ремесленников и чернорабочих.
Император оказывал особенное расположение к населению Константинополя: как и в Риме здесь была введена безденежная раздача хлеба, даровые помещения для чернорабочих и цирковые представления, в которых скоро приняли участие политические партии. Уже в V в. писатели говорят о многочисленном и беспокойном диме Константинополя, доставлявшем много хлопот полиции и епарху города.
Особенно характерным признаком, отличающим население столицы, нужно признать его разнородность по происхождению и языку. В IV и V вв., когда происходил процесс перехода от древних веков к средневековью, Константинополь находился в опасности обратиться в международный германский город, о чем заявлял в самом конце IV в. епископ Синесий. Современные писатели Евнапий и Зосима весьма яркими чертами описывают этот процесс и наблюдавшиеся в Константинополе сцены. Так, у Евнапия рассказывается следующее: «Когда предводители скифских дружин, т.е. германских, знатные по чести и происхождению, перешли к ромэям, то, будучи обласканы милостями царя и видя, что все перед ними склоняется, разделились на партии. Одна держалась того мнения, что следует довольствоваться выпавшим на долю готов счастьем, другая же, повинуясь чувствам германского патриотизма и секретному клятвенному соглашению, стремилась всеми мерами вредить ромэям, чтобы при благоприятном случае завладеть их страной. Во главе грекофильской партии стоял язычник Фравита, женатый с согласия императора на гречанке; противоположная германофильская партия группировалась около Ериульфа. Царь держал готских вождей в особой чести, деля с ними трапезу, походный шатер и раздавая им щедрые подарки. Раз он предложил им роскошное угощение, и, когда по смыслу пословицы „истина в вине“, Дионис за чашей вина разоблачил таившееся между ними разногласие, произошел шумный беспорядок, вследствие которого пир был прерван, и смущенные гости поспешили к дверям. Здесь, на пиру, в присутствии царя Фравита убил Ериульфа.
Наступят новые обстоятельства, когда германское влияние уступит другим иноземным влияниям: славянскому, армянскому, итальянскому, наконец, турецкому; все эти влияния, за исключением последнего, византийское правительство нашло возможным направить согласно пользе и интересам империи, но остается, тем не менее, весьма любопытным тот период, когда Константинополю угрожало германское влияние.
Что касается численности этого пестрого населения, то точных Цифр нельзя дать. Вопрос о численности населения в Константинополе остается весьма трудным для разрешения не только для древнейшего Периода, но даже и для нового времени. Уже в IV в. Евнапий говорит о «пьяном диме» Константинополя, которым населил Константин свою столицу, лишив населения другие города. В самом конце IV в. при И. Златоусте считалось до 100 тыс. христиан и множество язычников и иудеев. На все число населения было до 50 тыс. бедных. При Феодосии II в начале V в. население Константинополя можно полагать до 500 тыс. Никак нельзя сомневаться в том, что в то время, как все другие города в Западной империи, не исключая самого Рима, теряли мало‑помалу свое значение, столица Восточной империи, где не прерывается преемственный ряд императоров, и где потрясения, привнесенные эпохой переселения народов, не сопровождались такими разрушительными последствиями, как на Западе, Константинополь продолжал увеличиваться населением, укрепляться твердыми стенами и прочными государственными учреждениями, которые постепенно приготовили в нем убежище для знания и культуры. Было бы, конечно, в высшей степени интересно восстановить во всех подробностях историю города, т.к. сам Константинополь является вполне верным выразителем характера Византии, но подобная история далеко еще не разработана и находится в зависимости от общей истории Византии. Попытаемся ознакомиться хотя с некоторыми чертами административной и социальной жизни Константинополя.
Одним из наиболее важных учреждений, охранявших общественный строй и порядок в столице Византийской империи, был приказ епарха города. Со времени перенесения столицы империи в Константинополь и до самого турецкого завоевания епарх города с подчиненным ему приказом оставался чуть ли не единственным учреждением, пережившим все потрясения и пощаженным царскими реформами. Само собой разумеется, что такое устойчивое учреждение, бывшее свидетелем многовековой истории и стоявшее на страже внутреннего порядка, благоустройства, политического и социального положения всего населения столицы, заслуживало бы особого внимания и все стороннего изучения. К сожалению, по истории византийского устройства не имеется даже предварительных работ, и ни об одном учреждении, кроме разве церкви, наука не владеет хотя сколько‑нибудь удовлетворительными сведениями{1}.
Епарху столицы (έπαρχος της πόλεως) принадлежали совершенно ясно определенные права и обязанности, которые тем более доступны изучению, что должность епарха столицы, ведя свое начало от Римской империи, просуществовала до поздневизантийской эпохи. Не может быть сомнения, что константинопольский епарх есть прямой преемник и заместитель римского praefectus urbi. Если притом поставить в связь известия древних о значении в Риме власти префекта претория{2}, что она практически немногим была ниже императорской, с не менее категорическими заявлениями византийских писателей насчет величия власти городского епарха{3}, то нельзя не приходить к заключению, что константинопольский епарх с течением времени соединил в себе права и привилегии префекта претория и префекта города. Префектура города Рима учреждена была с целью охраны Рима и его ближайших окрестностей для чего префекту были предоставлены уголовная юрисдикция и обширная полицейская власть. Во II и III вв к нему постепенно перешла и судебная власть на сто миль от стен города{4}. Особенно важным характером отличалась полицейская власть префекта. На его обязанности лежало блюсти порядок на многолюдных собраниях, на зрелищах, в банях, равно как собирать сведения о том, что происходит в разных частях города. Кроме того, ему подчинены были торговые рынки, мера, вес и меняльные лавки{5}. Для достижения всех подобных задач префект имел в своем распоряжении отряды военных людей. Но что еще тесней сближает римского префекта с византийским епархом, это одинаково там и здесь отнесенные к их компетенции дела о рабах, дела по опеке над сиротами и дела по политическим преступлениям.
Общее положение византийского государственного права усвояло за епархом значение первой особы после царя{6}. Практически это положение осуществлялось всякий раз, когда царю нужно было выехать из столицы; в этом случае верховная власть временно переходила на коллегию из трех сановников: на препосита, магитра и епарха, которые становились временными царями{7}. В разное время права константинопольского епарха то ограничивались, то расширялись; в периоды смут и общественных движений он облекаем был неограниченными полномочиями{8}. Нет ничего удивительного поэтому, что епарх играл весьма важную роль в истории Константинополя, и что он был то популярнейшим, то ненавистнейшим органом правительственной власти, и в том и другом случае был особой хорошо известной всему населению, которое или превозносило его похвалами, или беспощадно осмеивало и порицало. Как особа высшего ранга и как блюститель благочиния, епарх принимал обязательное участие во всех придворных церемониях и торжествах, причем он не был здесь пассивным лицом, как большинство присутствовавших, но исполнял служебную роль.
Когда освобождалось место епарха, сам царь искал заместителя из числа наиболее известных и верных лиц. В большинстве случаев намеченный кандидат происходил из важных чиновников и состоял в сане патрикия или же получал этот сан по утверждении в должности епарха{9}. Производство в чины и назначение в высшие должности сопровождались особой церемонией частью гражданского, частью церковного характера. Обрядовая сторона этой церемонии сохраняла до известной степени символический характер и служила указанием круга обязанностей, соединенных с должностью епарха{10}. Обряд избрания происходил в Золотой палате дворца в присутствии царя и штата придворных чинов. За избранием происходило представление епарха городским сословиям, к которым он держал речь о гражданском долге, лежащем на сословиях города{11}.
Облачившись в парадное облачение (καμήσιον, πελώνιον, λώρον), новый епарх в сопровождении городских сословий и штата претория проходит к храму св. Софии, чтобы здесь исполнить церковные церемонии. На пути происходят славословия димов. В этих актологиях выражаются приветствия и благожелания епарху, высказываются похвалы и признательность царю, что он назначил епархом такого чистого и достойного человека, верного слугу царского, благородного по своему происхождению и по заслугам возведенного в высшие почести. Между тем процессия доходит до Халки и св. Кладезя. Здесь епарх возжигает свечу и входит в св. Софию, где патриарх совершает молитву. Выходя из храма, епарх садится на приготовленного белого коня или в парадную колесницу и с торжественной процессией в преднесении каламария отправляется в свой приказ, сопутствуемый и отрядом полицейских чинов. Здесь, сидя на своем троне, он принимал поздравления от чинов подчиненного ему приказа и от городских представителей и затем тем же порядком, как прибыл, отправлялся в свой дом.
Не всегда, однако, епарху удавалось благополучно провести свой первый день. Если население не сочувствовало новому назначению, и если епарх не принадлежал к популярным чиновникам, то на улицах начинали происходить шумные протесты против нового епарха, раздавались ругань и порицание. Так, при Юстиниане I, когда вновь назначенный епарх Андрей совершал обычный путь из дворца в преторию, восседая на парадной колеснице, народ встретил его ругательствами, насмешками и бросанием камней, вследствие чего произошло в городе движение, не утихавшее несколько дней{12}.
Попытаемся теперь взглянуть на константинопольского епарха при исполнении им обязанностей. Византийские императоры, внеся некоторые реформы в устройство городской префектуры, по существу стремились к усилению власти городского епарха. Одной из важнейших реформ было в этом отношении то, что епарху константинопольскому подчинено было самостоятельное, как прежде в Риме, так и в Константинополе, ведомство префекта претория. Замечено специально о патри‑кии Кире, современнике Феодосия Великого, что он был избран сразу на две должности – префекта города и префекта претория – и оставался в этом звании четыре года{13}. Т.к. в ведомстве префекта претория находились городские тюрьмы, то легко понять, как увеличилось значение константинопольского епарха со времени подчинения ему префектуры претория.
Главные обязанности епарха города, как и римского префекта, состояли в охранении общественной безопасности и тишины в столице империи. Ему предоставлены были широкие полномочия; он имел право суда и ограничения личной свободы граждан, мог заключать в темницу и высылать из города подозрительных лиц. В его непосредственном заведовании находились торговые и промышленные заведения, ремесленные корпорации, места общественных собраний; от него же зависела городская полиция; от него исходили распоряжения по благоустройству города, содержанию его в чистоте и украшению его по случаю торжеств и парадных царских выходов. Для исполнения лежащих на нем обширных обязанностей он нуждался в сотрудниках и помощниках и в штате полицейских служителей. Он имел для этого свою канцелярию или приказ с определенным штатом чиновников; этот приказ с утра до ночи осаждаем был просителями. В зависимости от приказа епарха была городская тюрьма или преторий, в которой содержались государственные преступники и подозрительные для правительства люди. Не все сферы деятельности епарха одинаково раскрыты в источниках, но зато общий характер учреждения может быть представлен в ясных чертах. Всего определенней в сохранившихся памятниках выставляется судебная власть епарха. Тем любопытней воспользоваться здесь всеми имеющимися данными, что в общем мы весьма мало знаем о судебной организации и судебной процедуре, хотя именно в этой области византийское правительство наиболее проявляло свою гуманную деятельность. В законе судебная роль епарха определена весьма ясно. Епарху города подлежат все дела по преступлениям, он расследует обо всем, что случается в столице. Епарх города имеет право лишать жительства в столице и ограничивать известным местом право жительства. Эти два пункта уже ясно показывают почти абсолютную судебную власть епарха в городе. Но следует присоединить, что к его компетенции принадлежали еще некоторые специальные дела, которые мы укажем ниже. Само собой разумеется, лицо, обладавшее такой обширной властью, не могло пройти бесследно в истории, и так или иначе в летописи должны были сохраниться сведения о чиновнике, от которого зависела судьба каждого жителя Константинополя
О судебной власти епарха имеются действительно довольно обильные сведения у писателей. Сопоставляя эти сведения, нельзя не видеть, как высоко стояло в Византии судебное дело, и как идеально смотрели на правосудие во все время Вот несколько примеров этого рода.
Царь Иустин I (518–527) выражает пред сенатом жалобу на то, что все его усилия поднять в стране правосудие встречают преграду в алчности и подкупности чиновников, и что он устал принимать карательные меры и желает отказаться от власти. Тогда один из присутствующих сановников говорит ему: «Государь! Избери меня в епархи города, разреши никому не давать пощады и, наконец, позволь беспрепятственно входить к тебе для докладов по делам, и я заверяю, что не пройдет и тридцати дней, как не будет более ни обижающего, ни обиженного. Если же кто донесет о каком‑либо деле, что оно было у меня, и я его не решил, то я отвечаю головой». Иустин согласился на его предложение и назначил его епархом. Показав на одном случае с высокопоставленным лицом, что у нового епарха слово с делом не расходится, он действительно скоро успел поселить уважение к закону и сдержал свое слово перед царем. В награду царь возвел его в сан патрикия и назначил пожизненным епархом{14}.
Есть еще прекрасный рассказ о квесторе Исокасии, точно так же рисующий весьма блестящими красками судебную систему. Царю Льву I (457–474) донесено было, что квестор Исокасии придерживается языческих мнений. Лишив его сана, царь сделал распоряжение о предании его суду у провинциального судьи, хотя по своему сану и занимаемой должности Исокасии должен был судиться пред епархом с депутатами от сената. В Константинополе начали хлопотать за Исокасия и побудили царя, отменив первое распоряжение, предоставить обвиняемому право судиться согласно его сану. Когда он явился на суд со связанными назад руками, то епарх Пусей сказал ему: «В каком виде ты предстал сюда, Исокасии!» «Не удивляюсь, – ответил подсудимый, – я человек, и меня постигло людское горе, но ты суди меня так, как бы произносил приговор в моем сообществе»{15}.
Участие суда епарха засвидетельствовано в следующих судебных случаях:
Во‑первых, в делах политического характера: заговоры на жизнь государя, попытки произвести государственный переворот, бунты, политические доносы и т. п.
Во‑вторых, в делах по нарушению общественного порядка в Константинополе. Имея в виду, что от епарха зависели все распоряжения по городским делам, недовольных им было много, и часто раздражение против него обнаруживалось в форме уличного бунта. т.к. во всех делах этого рода суд принадлежал епарху, то со времени Анастасия (491–518) вошло в обычай, чтобы епарх обязательно присутствовал на всех выходах царя, где собирается толпа{16}. Известное восстание «Ника» при Юстиниане I последним поводом имеет казнь трех человек, замешанных в беспорядках{17}. Раз при том же царе во время циркового представления по случаю прибытия персидских послов народ стал требовать понижения цен на жизненные припасы, приказано было епарху перехватать крикунов и наказать{18}. При царе Анастасии также во время циркового представления прасины обратились к царю с просьбой выпустить из тюрьмы уличных бунтовщиков, схваченных епархом{19}. Когда же требование не было уважено, то поднялся бунт, причем‑яарод стал бросать камни в царя и поджигать в разных местах город.
В‑третьих, всякое нарушение права, вздорожание хлеба, увеличение налогов и проч. сопровождалось народными движениями, которые приходилось усмирять епарху города{20}.
Не говорим здесь о специальных делах, отнесенных к компетенции епарха, и приведенного достаточно, чтобы судить о широте и важности судебной роли епарха. Чтобы достигать исполнения возложенных на него задач, епарху необходимо было иметь значительный штат подведомственных ему чинов. У него был свой приказ, называемый то секрет, то претория, в котором состояло 14 названий различных чинов. Кроме того, у него в подчинении были полицейская стража и военный отряд.
Как осуществлял епарх предоставленную ему судебную власть? В этом отношении сведения наши весьма скудны. Можно думать, что органы судебной власти в столице были поставлены в зависимые к епарху отношения. В обряднике Константина Порфирородного в числе чинов, подведомственных епарху, поставлены κριται των ρεγεωνων, откуда можно заключить, что 14 городских судебных учреждений в Константинополе исполняли роль наших участковых мировых судей; но как организованы были отношения епарха к судебным учреждениям, об этом трудно составить понятие. Административная власть епарха простиралась на все городское население, включала в себя наблюдение за общественной безопасностью, за чистотой города, украшением его общественными постройками, освещением и украшением его по случаю торжеств, царских выходов и праздников. Рассмотрение указанных административных обязанностей епарха в настоящее время значительно облегчено появлением любопытного памятника – переписи константинопольских корпораций или цехов. Этот памятник дает громадную массу нового и свежего материала как для ознакомления с административными полномочиями епарха, так и для истории городского промышленного и торгового сословия. Имеем в виду найденный в женевской библиотеке и изданный в 1893 г. устав 22 городских корпораций или цехов, который знакомит нас с правами и обязанностями этих корпораций и отношениями как к государству вообще, так и к ближайшей власти, т.е. к епарху города{21}. Этот в высшей степени важный памятник, хотя происходит от X в., представляет, однако, драгоценные черты и для истории Константинополя в переходный период от греко‑римского периода к византийскому. Вместе с тем, он доказывает устойчивость древних учреждений и постепенность перехода их в новые формы под влиянием изменившихся обстоятельств.
Законодательные памятники Феодосия II и Юстиниана I в сопоставлении с позднейшим законодательством исаврийской и македонской династий показывают, что в этот период не произошло никаких изменений в положении коллегий, или цехов{22}. Хотя о константинопольских цехах за период после VI в. нет прямых известий, но новые данные, почерпаемые в египетских папирусах, равно как сведения о цехах Александрии, дают полную картину городских коллегий и товариществ в средние века и показывают соответствие в устройстве их в X в. с тем положением, какое занимают они по папирусам.
Занимающий нас памятник сохранился в виде эдикта, относящегося ко второй половине X в. и принадлежащего, по всей вероятности, царю Никофору Фоке. Этим эдиктом преследовалась не организация цехов, т.к. учреждение это существовало уже с древних времен, а имелась цель определить отношение цехов к государству и установить обязательства их по отношению к населению столицы, в особенности по снабжению города жизненными средствами. И до сих пор занимает ученых вопрос о том, говорит ли эдикт обо всех цехах и вполне ли он дошел до нас? Нужно принять в соображение то обстоятельство, что в столице были и такие ремесла, которые не были организованы в цехи, и что, следовательно, в эдикте идет речь лишь о важнейших ремесленных и промышленных организациях, которые имели важное политическое или экономическое значение. Государство не только обеспечивало цехам достижение их промышленных и торговых целей, но, вместе с тем, как хозяин и работодатель требовало от них определенных услуг и повинностей. В особенности это видно на устройстве цехов, занимавшихся доставкой хлеба и других средств пропитания.
Ввиду важности эдикта для внутренней истории Константинополя находим полезным ознакомиться здесь с его содержанием. Первое место отведено в эдикте коллегии, или цеху, тавулариев. Обязанности тавула‑риев заключались в составлении и скреплении официальных актов: продажных и купчих, брачных, завещаний, договоров и т. п. Ясно, что тавуларии вполне соответствуют нашим стряпчим или нотариусам. За составление бумаг для частных лиц они брали плату, точно установленную государством, имели свои конторы в определенных местах. Коллегия тавулариев была организована как самостоятельное учреждение, ведала свои внутренние дела через специальных чиновников, во главе коих находится примикирий.
Эдикт дает подробные и весьма любопытные указания, которыми тем более необходимо здесь воспользоваться, что они вообще характеризуют римские коллегии и византийские цехи и корпорации. Требуемые от кандидата на должность тавулария качества установлены весьма определенно. Он должен иметь достаточную подготовку в законоведении, отличаться хорошим почерком и быть в состоянии отличать подлинные бумаги от поддельных. Эти качества, а равно свидетельство об окончании средней школы и специальные знания по законоведению оцениваются примикирием и советом тавулариев, от которых зависит представление кандидата на утверждение епарху Можно думать, что кандидат должен был обнаружить требуемые от него специальные знания посредством экзамена, на котором ему предлагались вопросы из практического руководства по законоведению и из василик. Одобренный советом тавулариев кандидат представляем был епарху, причем клятвенно подтверждалось, что представление кандидата в должность делается не по чьей‑либо просьбе, не по дружбе или родству, а взирая на способности и заслуги лица. Тогда епарх утверждает представление своей печатью, и представляемый зачисляется в коллегию тавулариев. Из приказа епарха новый нотариус в сопровождении примикирия и корпорации идет в ближайшую церковь, где священник читает положенную молитву, а отсюда направляется в канцелярию, в которой ему назначено служить, и там принимает поздравления от сослуживцев, а затем идет в свой дом, где дается угощение товарищам. Права и обязанности тавулариев, или нотариев, изложены в эдикте весьма обстоятельно: они обязаны являться на все царские выходы, на зрелища в ипподроме, на заседания совета тавулариев, иначе подвергаются штрафу, а при увеличивающих вину обстоятельствах – дисциплинарному взысканию. Далее, точно определяются условия платы за составление актов, договоров и проч. и определяются права тавулария, когда ему случится быть в канцелярии другого нотария. В случае сомнений относительно платы за акты дело переходит на решение примикирия, а если речь идет о большой цене, решается епархом. В случае ссор между собою тавуларий жалуется примикирию, в делах большой важности – епарху.
При составлении акта нотарий должен при свидетелях и понятых делать надлежащую скрепу. В случае нарушения этого правила он подвергается телесному наказанию по суду епарха. Писцы (γραφείς) нотариев не имеют права составлять актов без разрешения патронов. В случае болезни примикирия обязанности его исполняет старший из тавулариев. Избрание примикирия принадлежит епарху. Епарх не должен назначать больше 24 нотариев. Цена за составление актов: 21 кератий за акт на 100 номисм, одна номисма за акт свыше этой суммы. В случае смерти тавулария вся коллегия должна почтить своим присутствием его погребение. Нарушитель платит 6 кератиев.
В уставе коллегии тавулариев, состоящем из 26 параграфов, есть несколько статей, касающихся преподавателей юридических наук: παιδοδιδάσκαλος νομικός και ό διδάσκαλος, это § 13, 15 и 16. Любопытно здесь то, что преподаватели юридических наук, под которыми следует, конечно, разуметь учителей, подготовляющих кандидатов на должность тавулария, также находятся в ведомстве епарха города и состоят в известной связи с коллегией тавулариев, которая оценивает правоспособность кандидата на преподавание подготовительного курса юридических наук. Учителям запрещается брать таких учеников, которые захотели бы вступить к ним из другой школы, не заплатив прежнему учителю за преподавание; прием новых учеников вообще поставлен в зависимость от усмотрения примикирия.
Второй § устава занимается корпорацией серебряников (οί άργυροπράτοα). Уже то обстоятельство, что между нотариусами и стряпчими, с одной стороны, и продавцами серебряных вещей – с другой, существует большое различие в социальном и общественном положении, должно наводить на мысль, что устав сохранился не в цельном виде, и что в § 1 мы имеем отрывок первой части, которая занималась корпорациями свободных профессий, например: адвокаты, учителя. Всматриваясь в редакцию § 1 и следующих, нельзя не заметить и в этом отношении больших различий, в то время как в первом подробно трактуется об устройстве корпорации, о правах членов и проч., в последующих все внимание обращается на предупреждение и пресечение злоупотреблений, соединенных с занятиями промыслом и ремеслом. Серебряники имеют право торговать золотом, серебром и драгоценными каменьями; им запрещается вести торговлю медными изделиями и льняными материями. Они обязаны следить, чтобы никто из не принадлежащих к их корпорации не занимался торговлей золотом, серебром и драгоценностями, и в случае появления на базаре таких предметов доводить о том до сведения епарха или представлять продавца старшине своего цеха (τω προεστώτι). Наконец, устав требует, чтобы мастера золотых и серебряных дел имели свои мастерские на Месе, а не в частных домах. В термине άργυροπράτης есть два значения: 1) золотых и серебряных дел мастер, или ювелир; 2) меновщик, проверяющий вес и верность монеты. Имея право купить золото и серебро и драгоценные камни в определенном количестве, они были ограничены префектом в покупке церковных драгоценных предметов.
3. Банкиры, или собственно меняльщики, обязаны не скоблить монеты, не портить на ней изображения, предъявлять по требованию епарха свои ящики с монетой и заявлять ему о фальшивой монете.
Дальнейшие шесть параграфов посвящены цехам, занимающимся продажей и обработкой шелковых и полотняных изделий. Торговля шелком получила в Византии особенное развитие со времени Юстиниана I и, несмотря на продолжительный период, протекший с тех пор, и во время происхождения эдикта обставлена была чрезвычайно строгими предписаниями, которые преследовали ту цель, чтобы этот драгоценный товар не попадал в другие страны и чтобы в самой столице был на виду у правительства. Поэтому здесь строго проведено разделение между отдельными коллегиями, занимающимися торговлей разными видами этого товара. Рассмотрим эти цехи по порядку перечисления их в эдикте.
4. Продавцы драгоценной шелковой одежды (οί βεστιοπράται). Это была довольно важная корпорация, занимавшаяся торговлей парадной одеждой из шелка, окрашенного в разные цвета. Члены ее обязывались наблюдать, чтобы этот дорогой товар продавался только известным лицам и не попадал в руки иностранцев. Правительство так заботилось об удержании в столице этого товара, что требовало от продавцов Предъявления епарху наиболее дорогих одежд (ценой свыше 10 номисм); назначенный в продажу за границу товар должен иметь клеймо епарха. В первый раз об этом цехе упоминается в «Обряднике» Константина Порфирородного, который говорит об украшении трибунала материями, доставленными этим цехом. Весьма любопытно отметить, что и в римский период на коллегии вестиариев лежала подобная же обязанность.
5. Торговцы сирийскими шелковыми тканями (οι πρανδιοπραται). Терминология слова указывает заимствование из восточных языков. Летопись говорит, что авары поражали при своем появлении в Европе прандиями, которыми завязывали свои волосы{23}. Коллегия прандиопра‑тов находится в подчинении у ексарха, назначаемого епархом города. Привозимые из Сирии одежды, равно как сарацинские и багдадские ткани, должны храниться в одном складе. Сирийские купцы имеют право оставаться в Константинополе только три месяца, по истечении коих непроданный товар предъявляется епарху, который принимает для сбыта его зависящие меры. Есть еще любопытная статья в уставе этой корпорации, которая, если мы не ошибаемся, говорит об артельной продаже товаров всеми членами корпорации и о разверстке вырученной суммы между всеми участниками согласно внесенной каждым доле{24}.
6. Торговцы шелком‑сырцом (οί μεταξοπραται). Этот цех занимался покупкой шелка от местных производителей и продажей его для обработки и изготовления тканей. Запрещение обработки определенно выражено в особой статье устава (§ 14). Привилегией цеха было торговать чистым шелком высшего качества, низшие же сорта принадлежали другой коллегии μελαίίράριοι. Устав предусматривает главным образом, чтобы шелковые материи продавались явно и в определенных складах и не попадали в посторонние руки. Запрещается продавать этот товар евреям (§ 13 и 16).
7. Цех прядильный (οι καταρτάριοι). Первоначальная обработка сырца должна была состоять в приготовлении из него пряжи или шелковых ниток – этим и занимались κατοφτάριοι. Несколько затруднений представляется в выяснении различия между этим цехом и предыдущим, т.к. оба имеют право покупать шелк‑сырец{25}. Весьма вероятно, что предыдущий цех – μεταξοπραται – определял количество необходимого для продажи шелка, ибо, как видно будет ниже, цех σηρικάριοι получал от него все необходимое количество шелковой пряжи.
8. Красильщики и ткачи шелка (οί σηρικάριοι). Хотя о краске шелковой пряжи нет речи в эдикте, но, судя по тому, что в Риме этим занималась особая коллегия, и что о красильщиках (βαφείς) есть упоминание из позднейшего времени, следует допустить в этом цехе и выделку пурпуровой краски, по крайней мере в переходную эпоху. Впоследствии выделка пурпуровой краски была монополией правительства и производилась обыкновенно на императорских фабриках. Производство этой корпорации обставлено весьма строгими предписаниями и предупредительными мерами. Сирикариям запрещается ткать материи неустановленных образцов и цветов, обыкновенный тип тканей должен подражать персидским пестрым материям, позволяется также выделывать материй для славянского головного убора (славянские факиолии). Пурпуровые же материи и ткани шириной в две четверти должны предъявляться епарху равно как и все одежды ценой свыше 10 номисм, хотя бы они были и пестрых цветов. Преследуется открытие частных мастерских для производства пурпуровых тканей; угрожает строгое наказание тому хозяину мастерской, который воспрепятствовал бы входу в его заведение чиновнику для наложения клейма и для ревизии тканей; требуется, чтобы шелк покупался исключительно в определенных заведениях, а не у частных лиц; запрещается без ведома епарха продавать материи иностранцам.
9. Торговцы полотном (οι ο9ωνιοπραται ήγουν μιφανεΐς). Полотняный товар шел в Константинополь из Фракии и Македонии и из Болгарии и был статьей покровительствуемой. В особенности производством льна славились Колхида и Керасунт, вообще области на восток и юг от Черноморья. Ткачи полотна имели обязательство продавать свой товар вразноску на базарах. Следует обратить внимание на одну статью в уставе этой корпорации (§ 6). Может случиться, что кто из иностранцев, из болгар или из иных народов, привезет лен или мед и пожелает обменять на другие товары. Тогда корпорация, занимающаяся торговлей полотном, имеет право войти в товарищество с членами других корпораций, торгующими требуемым товаром, и с разрешения епарха сообща вести торг с иностранцами, причем члены других корпораций удерживают для себя столько иностранного товара, сколько им требуется, остальное же все остается в пользу корпорации, занимающейся полотном, причем эта последняя выплачивает членам других корпораций по одному кератию на номисму (т.е. около 4%).
10. Продавцы благовонных товаров (οι μυρεψοΐ). Лари и столы этой корпорации располагаются по порядку от Халки, где икона Христа, до Милия. Им вменяется в обязанность покупать товар в определенное время, когда он приходит из Халдии, Трапезунта или других мест, не задерживать иностранных купцов более трехмесячного срока, которым они пользуются для пребывания в Константинополе. Товар, составлявший привилегию цеха μυρεψοί, состоял из следующих произведений Индии и Китая: перец, нард (στάχος), кинамом (κινάμωμος), алой, амбра (αμβοφ), мускус, ладан, мирра, бальзам и др.
11. Торговцы воском (οι κηρουλάριοι). Они обязываются вести торговлю в своих лавках, а отнюдь не на ларях, поставленных где попало. Мастерские их должны стоять на расстоянии 30 сажен одна от другой. Весовые знаки (о καμπάνας) должны иметь печать епарха.
12. Торговцы мылом (οι σαπωνοπράται). Цех занимался как приготовлением, так и продажей мыла. Строго было запрещено употребление вредных составов в изготовлении мыла. Кто без ведома епарха и старшины примет в свое заведение лицо, не принадлежащее к корпорации, платит штраф в 24 номисмы. Запрещается открывать мастерские в близком расстоянии одна от другой, новая от старой должна отстоять на 7 локтей и 12 стоп; воспрещается торговать французским мылом. Смертная казнь угрожает тому, кто уличен будет в тайной торговле запрещенным лекарством (υγρά κατασταλλακτή. P. 46, § 7), например Французским мылом.
13. Поставщики съестных припасов (οι σαλδαμάριοι) имеют право открывать лавочки по всему городу, на площадях и в переулках, для удобства жителей. Весы и меры должны иметь печать епарха, торговый барыш их определяется в две милиарисии на номисму.
14. Кожевники, занимающиеся собственно выделкой ремней (οι λωροτόμοι) из готовой кожи. Устав различает три отдела между кожевниками. Таковы собственно кожевники βυρσοποιοί, затем следуют μαλακατάριοι, приготовлявшие кожу для изделий. Мастера ремней зависят от епарха лишь частью по принадлежности их к кожевенной корпорации и имеют во главе своей старшину по назначению епарха. С другой стороны, они подчинены прртостратору, т.е. начальнику царской конюшни, от которого и получают заказы на поставку сбруи для лошадей.
15. Мясники (οι μακελάριοι). В римскую эпоху различались три коллегии: boarii, pecuarii и suarii, занимавшиеся торговлей быками, мелким скотом и свиньями. В эдикте макеларии торгуют скотом и вместе занимаются убоем скота. Покупка товара производится на скотопригонном рынке в Стратигии и по цене, установленной епархом. Продажа мяса должна производиться согласно покупной цене за голову; в пользу мясника идут голова, ноги и внутренности животного. Мясникам возбраняется входить в сделку с гуртовщиками, пригоняющими стада в Никомидию и в другие города; константинопольские мясники должны покупать баранов в Сангарии.
16. Свиноторговцы (οι χοιρέμποροι). Торговля производится на Тавре, вне этого места запрещается входить в сношения с хозяевами свиных гуртов; старшина корпорации обязан всякий раз при покупке товара предъявлять его епарху и не имеет права продавать свиней в розницу перекупщикам.
17. Рыботорговцы (οί ίχ9υοπραται). Рыботорговцы составляют отдельный цех и не смешиваются с рыбаками. Местом рыбной торговли определяются большие городские подвалы (αί λεγόμενοα μέγιστοα κάμοφοα της πόλεως). В каждой лавке рыбного рынка есть свой смотритель, на обязанности которого лежит наблюдать, чтобы продажа рыбы производилась соответственно с покупной ее ценой на море. Покупка рыботорговцами товара производится на берегу моря, на пристанях, с подходящих к пристани лодок; никоим образом рыботорговец не может идти для покупки на места рыбных ловель, но ожидать прибывающих к берегу лодок с рыбой. Старшины рыботорговцев каждое утро являются к епарху и сообщают ему сведения насчет улова рыбы в минувшую ночь; согласно с этим епарх устанавливает продажную цену рыбы для городских жителей.
18. Хлебопеки (οί αρτοποιοί). Они покупают жито по установленной епархом цене и, смолов жито, приготовляют хлеб, продавая его с таким расчетом, чтобы на каждую номисму оставалась им прибыль в один кератий и две милиарисии; кератий составляет чистую прибыль хлебопека, а две милиарисии идут на содержание рабочих, на расходы по топке печей и прокормление лошади, смоловшей жито. Дабы предоставить этой корпорации полный досуг в исполнении столь важной общественной службы, она освобождена была от всяких других общественных повинностей. Хлебопекарни должны строиться в удаленных от жилых помещений местах. Хлебопекарни называются в Эдикте словом μαγκίπια, о котором определенное заключение можно составить на основании свидетельства Иоанна Лида{26}, «манкипами называются те, которые пекут общественный, раздаваемый народу хлеб». О древности цеха можно судить по тому, что раздача печеного хлеба вместо зернового началась в Риме с половины III в., она производилась в Константинополе в нескольких местах до времени Ираклия.
19. Содержатели мелочных лавок и питейных заведений (οί κάπηλοι). Старшина корпорации обязан дать знать епарху, когда поступает в заведение новая партия вина, дабы он установил правила для продажи и указал законную мерку. Запрещается содержателям питейных заведений открывать кабаки в большие праздники и по воскресеньям ранее двух часов дня, по ночам же предписывается закрывать кабаки и тушить плошки с наступлением второго часа (т.е. после захода солнца), дабы не подать повода тем, которые привыкли проводить в кабаках целые дни, заходить туда и ночью, в опьянении затевать шум и драки.
20. Легатарий, или уполномоченный. Епарх назначает с ведома царя легатария, обязанность которого состоит в том, чтобы следить за прибывающими в Константинополь из разных стран купцами и доводить о них до сведения епарха, который должен осмотреть привезенные ими товары и указать способ распродажи их. По истечении определенного срока и по окончании дела легатарий снова доводит о них до сведения епарха и представляет список закупленных ими в Константинополе предметов, дабы не было вывезено из столицы запрещенного к выпуску товара. На обязанности епарха лежит наблюдение за тем, чтобы прибывающие из‑за границы с товарами купцы не оставались в столице больше трех месяцев, но чтобы в течение этого срока успели как продать привезенные товары, так и купить, что им нужно, и выбыть из столицы.
21. Посредники (маклера) при покупке лошадей и рогатого скота (οί βόδροι). Названные здесь маклера покупали тех животных, которые, будучи пригнаны крестьянами в Константинополь, не нашли покупщика. Здесь нельзя не видеть заботы правительства о снабжении населения города дешевым мясом. Главная обязанность βόθροι состоит в том, чтобы свидетельствовать при покупке скота о доброкачественности животных, причем с каждой головы шел в пользу их 1 кератий. Скотопригонный рынок должен быть в определенном месте на площади Тавра (Άμαστριανός), и торговля должна производиться публично, дабы предупредить покупку и продажу заблудившихся или ворованных животных. В случае, если покупщик нашел порок, он может отказаться от покупки в течение шести месяцев; по прошествии же шести месяцев это право удерживает только покупщик военного сословия.
22. Ремесленники разного рода: столяры, маляры, мраморщики, слесаря, живописцы и др. Ремесленник, принявший заказ на какую‑нибудь работу, не имеет права отказаться от нее, за исключением того случая, когда заказчик не доставит нужного материала для окончания работы, или когда он не исполняет справедливых требований ремесленника. В этом случае с ведома и согласия епарха договор может быть нарушен. Но если ремесленник уклоняется от исполнения заказа по жадности или капризу, тогда заказчик имеет право прогнать его, ничего не заплатив за сделанный труд, и доводит об этом до сведения епарха, который подвергает рабочего телесному наказанию. Особенно интересна четвертая статья устава о ремесленниках. Кто принял заказ вывести стены или устроить цементированное здание со сводами (θόλους έγχωρήγους) или арки, тот должен принять все меры предосторожности, чтобы фундамент был сделан крепкий, и постройка выведена по правилам строительного искусства. И если в течение десяти лет постройка рухнет не по причине воли Божией, то строитель обязан восстановить ее на собственные средства. В том, однако, случае, если бы расходы на возобновление превышали ценность золотой литры, подрядчик принимает на себя работу безвозмездно, а хозяин‑заказчик доставляет нужный для постройки материал. Постройки на глине обязательно должны держаться шесть лет; если же до истечения этого срока постройка развалится, то подрядчик обязан восстановить ее на собственные средства.
Рассмотренные здесь главы устава константинопольских двадцати двух корпораций бросают совершенно новый свет на внутренний строй столицы и позволяют наметить в этом громадном, но так мало изученном организме те живые силы, которые одухотворяли его и приводили в движение. Приказ епарха города представляется могущественным рычагом, дававшим направление деятельности промышленного и ремесленного населения. Епарх посредством зависящих от него органов не только проникает во все подробности городской трудовой жизни, но является еще ответственным пред правительством лицом за порядок и спокойствие в городе, даже за мысли и убеждения высших классов столичного населения.
Законодательные памятники категорически ставят в зависимость от епарха все городское население{27}. Εκλογή των νόμων, памятник VIII в., выражает в одиннадцати пунктах компетенцию епарха города{28}. Соединив однородные пункты, можем представить полноту власти епарха в следующих чертах:
1. Он судит все дела по проступкам в городе и на сто миль за чертой города; а) ведает дела о рабах, выкупающихся на свободу, и дела патронов с вольноотпущенными; б) дела по опеке и о неправильном управлении имуществом опекаемых, и в) дела о проституции.
2. Ведает дела банковские, устанавливает цены на мясо.
3. Следит за порядком в городе и общественным спокойствием в публичных местах.
4. Имеет в своем распоряжении отряд военных людей для содержания порядка и получения сведений о том, что где происходит.
5. Имеет право выселять из столицы, запретить временно или навсегда занятие торговлей и ремеслом, ограничить доступ в театры, лишить права адвокатской практики.
6. Его ведомству подлежат ремесленные корпорации.
Итак, в памятниках мы нашли достаточно свидетельств о важной роли в жизни столицы епарха. Как правительственный орган, находящийся в ежедневном и непосредственном соприкосновении с рабочим и ремесленным населением столицы, епарх должен был тесно связать свое имя с Константинополем. К сожалению, сохранилось мало сведений для общей характеристики его как хозяина города. Одно из лучших известий в этом отношении связано с именем епарха Кира, современника Феодосия Великого. Правда, это был исключительный человек, обладавший редкими качествами образования и ума; писатели придают ему почетное прозвание о φιλόσοφος, άνήρ σοφώτατος. Стоит указать здесь одну черту к его характеристике. Сделавшись весьма популярным в городе, Кир лишен был царем всех почестей под предлогом эллиномыс‑лия, пострижен в монахи и назначен епископом в город Смирну. Жители Смирны, желая испытать нового епископа насчет его воззрений, настоятельно просили его сказать проповедь в день Рождества Христова. Епископ уступил их настояниям и сказал следующее: «Братие, Рождество Бога и Спаса нашего Иисуса Христа молчанием должно быть чтимо, ибо слухом только зачала во чреве Святая Дева Слово Божие, Ему же слава во веки, аминь»{29}. Это, конечно, нужно признать искусным ораторским приемом, напоминающим знаменитое слово Иннокентия перед плащаницей: «Братие, Господь и Спаситель наш во гробе, начнем же молиться и плакать». Большинство писателей, упоминающих о деятельности Кира{30}, восхваляет, главным образом, строительную его деятельность (постройка стен и возобновление всего города) и изобретение особого рода вечернего и ночного освещения для мастерских.
В известии Пасхальной хроники следует обратить внимание на выражение έπενόησε, которым указывается действительно на открытие или изобретение чего‑либо нового и доселе неизвестного. Здесь не может быть речи об обыкновенном вечернем освещении мастерских, т.к. способы ночного освещения улиц и публичных мест были известны и не составляли в Константинополе необычного явления. В статье 3 устава питейных заведений, на которую выше обращено было внимание, говорится, что с наступлением ночного времени кабаки закрываются, и плошки тушатся. Никак нельзя сомневаться и в том, что осветительное масло и горение его в плошках было употреблено в Константинополе и в эпоху епарха Кира. Аммиан Марцеллин{31} хвалит ночное освещение в Антиохии, которое будто спорило с дневным светом. Историк Кедрин, рассказывая о пожаре во время бунта, известного под названием «Ника», истребившем множество зданий, упоминает о погибели дома, называемого фонарным, потому что по вечерам он горел огнями{32}. Этот так называемый дом λαμπτήρων, имеющий склады шелковых товаров, которые, по всей вероятности, в нем и изготовлялись, до известной степени может быть сближен с изобретением епарха Кира для ночного освещения мастерских. Но в чем заключается секрет и новость изобретения, об этом судить очень трудно. Что византийцам были известны некоторые искусственные способы освещения и обогревания, об этом можно догадываться на основании известия Кодина{33} о банях Зевксиппа, освещаемых и в то же время обогреваемых посредством особого стеклянного аппарата.
В качестве хозяина города епарх имел попечение об украшении его красивыми зданиями, об устройстве театральных представлений. Одной из важнейших его забот было иллюминовать и украшать город по случаю праздников, парадных процессий царей и встреч важных иностранцев. Любопытное известие об иллюминации Константинополя сохранил Кедрин. Однажды в городе распространился слух, что царь Юстиниан заболел и никого к себе не принимает. Начались мятежи и грабежи. Тогда епарх приказал зажечь иллюминацию в ознаменование того, что царь выздоровел, и своеволия прекратились.
Только епарх мог располагать такими обширными средствами, чтобы в короткое время привести город в праздничный вид по случаю торжественных встреч и царских выходов. Для этого у него были в распоряжении все торговцы золотыми и серебряными вещами, все фабрики и мастерские, где изготовлялись шелковые материи, и, наконец, торгующие этими предметами. К торжественным случаям улицы Константинополя чистились и украшались зеленью и цветами, парадные залы дворца также украшались восточными тканями и драгоценными предметами, взятыми или от поставщиков, или из церквей и разных богоугодных заведений. Так, по поводу торжественного приема сарацинских послов дворцовые помещения епарх украсил пурпуровыми и шелковыми тканями, золотыми и серебряными предметами, эмалями и проч., особенно подробно описано украшение города по случаю возвращения Василия Македонянина из похода{34}. Епарх города украсил город от Золотых ворот до Халки лавром, розмарином, миртом, розами и другими цветами и, кроме того, разноцветными скараманги‑ями и тканями и паникадилами, весь путь усеян был цветами, а на долине за Золотыми воротами были раскинуты шатры, где были пленники и расставлена военная добыча. Все подобное убранство города называлось изящным убором, и украшенный так город сравнивался с покоем новобрачных{35}.
Политические права населения Константинополя выражались, кратко говоря, в муниципальном праве итальянских городов, что в Византии подразумевалось в термине το δίκαιον της πόλεως. Под суровым гнетом царей политические права городов, однако, скоро ограничены были тесными пределами цирка и представлений, в нем даваемых. Вследствие этого главнейшие сведения о политических правах городских жителей почерпаются из известий писателей о цирковых партиях. История этих партий представляет, однако, некоторые неясности и трудности. Историки предъявляют к ним резкие и суровые обвинения, хотя недостаточно определяют происхождение этих партий и руководившие бурными движениями их мотивы. Но т.к. под цирковыми партиями византийских писателей следует подразумевать городской народ, разделенный по димам – οί δήμοι, то в «неистовствах» и «безрассудстве» этих партий (τα μέρη) можно видеть последние взрывы борьбы городов за политические права. В этом смысле вопрос о цирковых партиях имеет большой исторический интерес. Ввиду крайней скудости материалов, касающихся димов и партий цирка, стоит обратить внимание на малоизвестный памятник, находящийся ныне во дворе св. Ирины и воздвигнутый в честь циркового наездника Порфирия{36}.
Городские димы наполняют своими бурными волнениями историй V и VI вв. Затем упоминания о них становятся все реже и реже – признак, что правительством нанесен был городам решительный удар. В Константинополе было четыре дима: венеты, прасины, левки и русий. В политическом и административном отношениях они находятся в зависимости от димарха и демократа, высших чинов в византийской служебной табели, которые не имели отношения к делам ипподрома.
Чтобы понять значение городских димов, нужно оценить те известия писателей, в которых эти димы ставятся в определенное отношение к власти полновластного хозяина Константинополя, городского епарха. Нельзя, прежде всего, не отметить, что движения и смуты так называемых партий кроются в неудовольствии против правительства, и в частности против городского епарха, причем дороговизна хлеба, военный постой, притеснения и взятки и т. п. почти всегда выставляются как главные причины волнений. Из этого можно заключить, что в городских димах имеем бытовое явление, коренящееся в организации восточных городов Писатели, указывая демократические тенденции в больших городах на Востоке, называют Антиохию очагом таких тенденций. Правительство вело борьбу с городскими димами как законодательным, так и административным путем, ограничивая права горожан и расширяя полномочия епарха. Для Константинополя кульминационным периодом в этом отношении было время епарха Феодота при царе Иустине I в начале VI в., для Антиохии – период Константина Тарсея при Анастасии, т. е конец V в. Особенно суровой мерой, возбуждавшей население, было назначение городских димов на военную службу. Первый случай такого рода отмечен во время Юстиниана I и заключается в следующем. По случаю нападения аваров и славян, которые прорвались через Анастасиеву стену и угрожали самой столице, масса крестьянского населения из ближайших деревень искала спасения в Константинополе. Юстиниан зачислил этих пришлых людей в городские димы и назначил их на службу на Длинные стены, построенные Анастасием. Военная повинность, к которой привлекаются потом чаще и чаще городские димы, встретила среди них сильную оппозицию, но она последовательно была потушена правительством. В дальнейшем городские димы вполне теряют свое политическое значение, о котором слабые намеки сохранились в Придворном уставе Константина Порфирородного X в., и всецело подчиняются ведомству епарха города.
Константинополь как столица Византийской империи, будучи ярким выразителем византинизма, характеризующего религиозную, политическую и культурную жизнь народов, входивших в состав империи, в своей истории и во внутреннем развитии настолько тесно связан с судьбами империи, что последняя не может быть изучаема без истории Константинополя. Может быть, ни одна столица не была таким полным выразителем идей Византийского государства, православия и оригинальной морали, как столица Византии.
В настоящей главе будет поэтому уместно указать наиболее определенные черты, коими совместно характеризуются как империя, так и столица. Господствующим в Византии языком был греческий; это был и церковный, и литературный язык. Империя мало‑помалу освобождалась из‑под влияния латинского языка в праве и в администрации, что было более или менее достигнуто в VI и VII вв. Может быть, слишком искусственная связь, образовавшаяся между церковным и литературным языком, с одной стороны, и идеей православия – с другой, ослабляла центробежную силу византинизма и приготовила ему серьезные преграды и оппозиционные стремления на окраинах. Именно против деспотизма латинского языка и римского права на Востоке уже в V в. появляется стремление приспособлять законники к местным потребностям, переделывая их на основании туземных обычаев и местного права на народный язык. То же можно сказать о восточном православии, против которого образовались разнообразные вероучения и секты, опиравшиеся частью на национальные особенности, сросшиеся с определенными народными группами. Наиболее резко выраженными этнографическими группами на Востоке, нужно признать, кроме греков, которые, будучи весьма незначительными по числу как племенной элемент, весьма импонировали языком и культурой, были арабы, сирийцы и египтяне, которые оказали громадное влияние на организацию византинизма в первые столетия его истории, придав ему и жившим под действием его народностям отличительный культурный и психологический тип.
Весьма важным обстоятельством было то, что центр тяжести византинизма был на Востоке. С падением Западной империи на Константинополь перешла славная традиция Римской империи, которая во все время тысячелетнего существования Византии придавала ей особенный авторитет и значение в глазах новых народов. В то время, как Рим и весь Запад сделались добычей варваров, Византия могла гордиться сознанием, что одна она осталась очагом идеи империи и мировой культуры. И, действительно, византийские греки не переставали считать себя законными наследниками Римской империи и пользовались всяким случаем, чтобы осуществить свои права. Они восприняли во всей совокупности литературу, искусство, право, административные формы от Рима и продолжали развивать и приспособлять их согласно новым потребностям. Таким образом, в Византии продолжали развиваться все те культурные формы, которыми жило человечество до конца V в. На Западе появляются новые народы, в Византии главный и господствующий этнографический элемент остался один и тот же, и культурные традиции сохранились в нем без перерыва и перемен. Вследствие этого Византия могла пользоваться неисчерпаемым источником готовой древней культуры, между тем как на Западе новые народы должны были постепенно создавать свои собственные условия жизни. Этот твердый и не подвергшийся разрушению фундамент древних веков и создал для Византии ту удивительную устойчивость, которая так характеризует ее. С одной стороны, постоянно идущая традиция, с другой – чувство превосходства перед другими нациями придали Византии известный характер упрямства или упругости, которым отличаются древние культуры. Это упорство в защите своих особенностей оградило Византию от чужеземных влияний, но, с другой стороны, уменьшило способность применяемости или искусства немедленно разобраться в новой обстановке и составить полный отчет о происходящих внутри и вне событиях.
Исключительное положение столицы, без сомнения, было одним из главных устоев империи. Константинополь в одно и то же время был прекрасным укрепленным местом, годным для защиты от внешних врагов и в то же время весьма пригодным для вооруженных нападений во все стороны, приспособлен для входа и выхода, для торговых сношений и прилива населения. Государство, снабженное достаточным флотом, могло господствовать над Средиземным морем и быть недоступным в своем центральном укреплении; но и без морской силы Византия легко могла со своими сухопутными силами поддерживать связь с противоположным азиатским берегом, откуда она черпала главные свои лучшие силы во весь продолжительный период своей истории. Константинополь давал тон другим городам империи. Его отличие и преимущество от Антиохии, Александрии, Солуни и Херсонеса заключалось в том, что здесь жили император и его двор. Вместе с высшим духовенством, военными и гражданскими чинами и крупными землевладельцами придворные образовали высший влиятельный класс в Константинополе, служилую аристократию, которая отличалась консерватизмом в делах веры и политики и нередко вместе с сенатом становилась на защиту традиций и устоев византинизма. Сенат как учреждение, современное основанию Константинополя, долго пользовался большим политическим значением и при вакантности трона, случавшейся весьма нередко, становился во главе государства. При Юстиниане I значение его понизилось, но все же это учреждение в самые трудные эпохи империи являлось на страже национальных интересов. Просматривая длинный список византийских царей, мы должны признать, что за исключением немногих ничтожностей, носивших корону, на первом плане стоят крупные и импозантные государи, умевшие и командовать войсками, и мудро направлять гражданское управление.
Между византийскими полководцами и государственными деятелями также можно указать немало весьма умных и энергичных деятелей, с сознанием долга исполнявших важные поручения. Вообще было бы ошибочно думать, что в Византии приходится иметь дело лишь с негодяями и жалкими евнухами.
Во все времена византийские патриоты считали существенным своим преимуществом перед другими народами высокую образованность. Свою культуру и блага образованности превозносили они даже и тогда, когда на Западе начали оживать у новых народов классические предания, но в V и VI вв. Константинополь бесспорно был единственным культурным центром, где наука и искусство имели своих почитателей, и где было распространено среднее и высшее образование. Весьма известно положение, что христианским просвещением и законодательством Византия побеждала некультурные народы, с которыми ей приходилось иметь дело; в этом состояло политическое орудие ее системы.
В Константинополе не умирали хорошие научные традиции, которые немыслимы без средней и высшей школы. Правительство ценило образование и всеми мерами старалось поддержать просвещение в столице Византийской империи. Так, в 333 г. освобождены от муниципальных должностей медики и профессора наук вместе с их женами и детьми, «дабы предоставить означенным лицам всю необходимую свободу для занятий науками и искусствами и для преподавания другим». В 376 г. преподаватели наук приняты на казенное жалованье, причем большим городам предоставлено право самим избирать своих профессоров, докторов и магистров. Уже приведенные факты достаточно свидетельствуют о заботах правительства к сохранению и развитию образования, воспринятого от древних времен.
К 425 г. относятся два акта, имеющие особенный интерес для истории высшего образования в самом Константинополе. Император Феодосии II одним законом установил штаты ученой коллегии, которая поставлена в особое положение и выделена из состава обыкновенного учительского сословия, занимавшегося преподаванием в общественных школах и в частных домах. Эта новая коллегия, которую можно назвать университетом, составляет специальное императорское учебное заведение, в состав коего входит 31 профессор. Оно разделяется на следующие группы по специальностям:
1) три оратора для римского красноречия;
2) десять грамматиков для римской словесности;
3) пять софистов для греческого красноречия;
4) десять грамматиков для греческой словесности;
5) один философ;
6) два профессора для преподавания юридических наук.
Этот закон есть не что иное, как устав константинопольского университета, для которого назначены особое здание и особый штат служащих. Закон предусматривает даже ту подробность, чтобы профес сора преподавали каждый в предоставленной ему аудитории, дабы не было помехи преподаванию от шума учеников и от смешения разных языков.
Другим законодательным актом определяются права этого ученого учреждения. Коллегия служащих в нем профессоров числится на государственной службе, имеет особые преимущества по табели о рангах и получает одно из существенных прав коллегиального учреждения – оценивать заслуги своих сочленов. При введении этого устава император Феодосии II возвел часть профессоров в чин графства первой степени, уравнивавший их с губернаторами провинций; для других профессоров открыты дороги к почестям под условием доброй нравственности, преподавательских способностей, ораторского таланта и успешных занятий наукой, если таковые качества будут засвидетельствованы высоким советом профессоров. По выслуге 20 лет и все профессора имеют право на этот чин графства первой степени. В уставе отмечаются некоторые черты организации жизни студентов в больших городах. Каждый молодой человек по прибытии в университетский город должен был заявиться у магистра ценза и представить ему документ, свидетельствующий об его происхождении и состоянии родителей. Кроме того, от него требовалось, чтобы он указал разряд наук, которыми намерен заниматься, и адрес квартиры в городе. Местная полиция должна была следить за поведением молодых людей; в случае нарушения дисциплины они подвергались наказанию и теряли право на пребывание в университетском городе. Императоры, давая приют науке, заботились также об образовании библиотеки и о сохранении старых рукописей, равно как о составлении списков с них. С этой целью была учреждена в Константинополе комиссия из семи каллиграфов, в коей было четыре специалиста для греческого и три для латинского письма. Назначение комиссии было делать копии со старых кодексов и исправлять обветшалые. Таким путем могли сохраниться древние рукописи, а равно развиваться в Константинополе школа специалистов‑каллиграфов. Известно, что сам Феодосии II любил заниматься перепиской древних кодексов и поощрял занятия каллиграфией.
Нужно думать, что занимающее нас ученое и учебное учреждение основано было поблизости от Большого дворца на древнем акрополе, почему и названо было школой профессоров Капитолия. В V в. эта местность пострадала от пожара, уничтожившего много публичных зданий и, между прочим, царскую библиотеку. Если бы предполагать, что этим пожаром уничтожено было и здание университета, то самое учреждение могло сохраниться в последующие века. Никак нельзя думать, чтобы Юстиниан I, наложивший руку на афинский университет по политическим соображениям, мог закрыть константинопольскую высшую школу, ибо известно, что он покровительствовал изучению права и открыл для этого предмета кафедры в существовавших при нем университетах: бейрутском, римском и константинопольском. Историк Юстиниана Прокопий не говорит о закрытии при нем школ, а о сокращении выдачи жалованья профессорам. В дальнейшем мы, впрочем, будем не раз встречаться с высшей школой в Константинополе. Вообще наука и искусство нигде не пользовались в средние века таким вниманием, как в Константинополе. И большинство литературных и художественных памятников, сохранившихся по настоящее время от Византии, или происходят из Константинополя, или имеют к нему отношение. Таким образом, не обинуясь, следует признать, что Константинополь был ярким выразителем византинизма, и что история Византийской империи не может быть ни изложена, ни понята без параллельной истории Константинополя.
Есть прекрасное место, рисующее мировое значение Константинополя; оно читается у историка Иорнанда{37}. Император Феодосии Великий пригласил к себе в столицу остготского короля Атанариха. Вот как историк описывает произведенное столицей империи впечатление на варварского короля: «Атанарих, совершенно охотно приняв приглашение, вступил в царственный город и в удивлении сказал: теперь я вижу собственными глазами этот знаменитый город, о котором часто слышал с недоверием. И, озираясь туда и сюда, он то восхищался положением города, то удивлялся каравану кораблей, то, смотря на знаменитые стены и на множество народа из различных племен, обильной волной стекающегося сюда, как войско в боевом порядке, в одну реку с разных сторон, произнес: без сомнения, император есть земной бог, и кто осмеливается на него подняться, сам будет виновен в пролитии собственной крови».
В заключение настоящей главы укажем на замечательный памятник раннего византийского искусства, открытый при работах Русского археологического института в мечети Имрахор, т.е. в древнем Студийском монастыре. Все сообщаемые рельефы найдены внутри базилики и служат драгоценным, как с точки зрения истории искусства вообще, так и в частности Студийского монастыря, памятником важной роли, какая выпала на долю Константинополя в культурном отношении…

Глава IX
Маркиан и Пульхерия. Халкидонский собор. Общеисторическое значение 28‑го канона. Лев I. Федераты. Аспар и Ардавурий, Экспедиция в Африку

Неожиданная смерть Феодосия в 450 г. открывала вопрос о престолонаследии, т.к. у него не было прямого мужского потомства. После него осталась дочь Евдоксия, находившаяся в замужестве за западным императором Валентинианом III; кроме того, оставалась в живых, хотя едва ли могла иметь притязания на власть, императрица Евдокия, проводившая жизнь в Иерусалиме; но всех ближе к престолу была августа Пульхерия, по всем сохранившимся данным имевшая сильное влияние на политику. В смутное время религиозных споров к ней обращается с письмами папа, равно она ведет переписку с влиятельными лицами по делам церковным. Вопрос о вакантности престола она разрешила весьма своеобразно, но в то же время и практично, пригласив к соучастию в правлении старого и опытного в делах Маркиана и утвердив его права браком с ним. Патриарх Анатолий, избранный на место умершего от горя и потрясений Флавиана, совершил над новым императором церковный обряд коронации, который с тех пор постепенно входит в обычай во всех европейских государствах.
Время было чрезвычайно тревожное, оно как раз совпадало с походом Аттилы на Таллию. Но для Византийской империи на первом плане стояли религиозные вопросы. Любопытно, что мысль, впервые высказанная в письмах папы Льва, согласно которой от правильной веры в единую Троицу зависят единство и прочность государства, вполне была усвоена на Востоке и сделалась руководящей в церковной политике. Ни для кого не оставалось сомнения, что со смертью Феодосия и устранением от дел евнуха Хрисафия должен наступить полный переворот в церковных делах. Слишком ставший в последнее время заметным склон на сторону египетских притязаний, чрезвычайно резкие и деспотические приемы Диоскора Александрийского, напомнившие его предшественника на престоле Феофила, подготовляли перемену в настроении высшего духовенства. В весьма оживленной переписке папы с императором Маркианом и Пульхерией начинает уже обсуждаться вопрос о Вселенском соборе, на котором и сам папа хотел бы быть лично, но только политические и военные события могут, говорил он, ему помешать осуществить это желание. Каким важным значением пользовалась царица Пульхерия, свидетельствует преимущественно 79 письмо, в котором ставится ей в заслугу победа над Несторием и Евтихием, воздаются похвалы за поддержку, оказанную папским легатам и притесняемым православным епископам, равно как за честь, оказанную умершему в ссылке архиепископу Флавиану перенесением его тела в Константинополь и погребением в храме свв. Апостолов. И в особенности нельзя не остановиться вниманием на тех советах, какие дает папа по отношению к устройству церковных дел, потрясенных учением Евтихия и разбойническим собором. Можно видеть, что подготовлялась радикальная реформа в Константинополе.
Почти год спустя по смерти Феодосия эдиктом от 17 мая 451 г. Маркиан назначил открытие собора на 1 сентября того же года в Никее. Но по случаю неспокойного положения дел и в желании иметь личное наблюдение за делами собора император, уступая также жалобам на неудобства жизни в Никее, перенес место собраний в Халкидон. Это знаменитый в истории Церкви IV Вселенский собор, положивший основание для многих существенных во всемирной истории течений и обусловивший развитие дальнейшего строя православной Церкви на Востоке и отношений Западной Церкви к Восточной. Имея в виду, что и по настоящее время по многим вопросам церковной жизни ученые канонисты должны обращаться к канонам Халкидонского собора, и что Восточная Церковь в своих отношениях к Западной, а равно и во всех спорах и притязаниях восточных национальностей на церковную и политическую самостоятельность имеет самые положительные точки опоры в постановлениях и практике эпохи Халкидонского собора, историк Византии обязательно должен дать значительное место в своем изложении деяниям этого собора.
В указе император так выражает цель созвания собора. «Польза истинной веры и православия предпочтительней всего в мире, ибо если Бог к нам милостив, то и царство наше будет благоустроено. т.к. возникли разногласия об истинной вере, то мы решили собрать священный собор в Никее, дабы истина была исследована в единогласном мнении всех и без пристрастия была выяснена истинная вера и дабы на будущее время никаких сомнений и никаких разномыслии об этом не имело места». Когда было получено в Риме приглашение принять участие в соборе, папа назначил своими представителями епископа Пасхасина и пресвитера Бонифация, приказав им действовать в согласии с бывшими уже в Константинополе легатами, епископом Люценцием и пресвитером Василием, прямое представительство и председательство. На соборе папа поручил епископу Пасхасину.
Императорские делегаты на соборе были следующие лица, оттененные в протоколе заседания{1}, состоявшегося 8 октября 451 г. в церкви св. мученицы Евфимии: стратилат и бывший консул, патрикий Анатолий, епарх претории Палладий, епарх города Татиан, магистр оффикий Винкомал, комит доместиков Спаракий, комит приватных дел Генефлий; сенаторы: бывший консул и патрикий Флорентий, Сенапор, Монн, Протоген, Зоил, Феодор, Аполлоний, Роман, Константин и Евлогий, т.е. 16 высших придворных и административных чинов. В какое отношение поставлены они были к папским легатам, занимавшим председательское место, это можно вывести лишь из делопроизводства представителей нигде точно не определены. По аналогии с тем, как обозначены обязанности царских делегатов на предыдущем Ефесском соборе, можно думать, что им принадлежало наблюдение за внешним порядком заседаний и за правильностью хода в делопроизводстве: какой вопрос ставить ранее, какой позже, когда закрывать заседание, как голосовать вопрос и т. п. По всей вероятности, им рекомендовано было не вмешиваться в обсуждение религиозных вопросов, ограничиваясь здесь лишь наблюдением за формой и предоставив весь авторитет папскому уполномоченному, который являлся на соборе не только первым членом, но от которого зависела самая постановка вопросов на голосование. Вообще нельзя скрывать, что на Халкидонском соборе было три латинских епископа, и что главенство Римской Церкви в делах веры неоднократно выставлялось на вид как самим папой и его уполномоченными, так и членами Халкидонского собора{2}. На соборе присутствовали затем архиепископы Константинополя, Антиохии, Александрии и Иерусалима и представители почти всех Восточных, за исключением Египта, Церквей числом свыше 600 епископов. По своему составу этот Вселенский собор был хотя многочисленнее всех предыдущих, но состоял почти исключительно из греков и сирийцев, т.к. египетский элемент представлен был весьма мало вследствие нашествия вандалов на Африку.
Первая задача собора была чисто вероисповедная, предстояло разрешить вопрос, возбужденный учением Евтихия и осложненный разбойническим собором. Легат папы прямо и поставил этот вопрос своим заявлением: «Мы имеем приказания блаженнейшего и апостолического епископа Рима, главы всех Церквей, которыми воспрещается Диоскору заседать с членами собора. Если он позволит себе это, то должен быть изгнан. Мы должны настоять на исполнении этого приказания и имеем честь вам заявить: или он пусть оставит место, или мы». Этот вопрос имел очень резкую постановку и встретил замечание: какая провинность ставится на счет Диоскору? На это получился ответ со стороны второго легата: «Мы не можем допустить такого оскорбления ни себе, ни вам, чтобы заседал с нами тот, которого будем судить. Он позволил себе без разрешения папы составить собор, чего никогда не бывало и не должно быть». Вследствие протеста папских представителей Диоскору было приказано оставить свое место и занять другое, не с членами собора. Этот инцидент может служить характеристикой того влиятельного положения, какое занимали папские легаты. Затем непосредственно было предоставлено слово Евсевию дорилейскому, главному деятелю на Константинопольском соборе против Евтихия. Он представил записку с подробным изложением несправедливостей и насильственных действий, допущенных Диоскором как по отношению к Евсевию, так и к другим лицам на разбойническом соборе. Кроме того, на Диоскора поступила жалоба со стороны некоторых египетских епископов, в которой были изложены разнообразные вины Диоскора: безнравственное поведение, жестокости и несправедливые действия, насилия и попрание всяческих прав.
Суд над Диоскором сопровождался прочтением соборных деяний и разных актов и окончился осуждением его и постановлений собора, на котором он председательствовал, а равно лишением его сана. По отношению к членам разбойнического собора, подписавшим его деяния, Халкидонский собор оказался более милостивым. Как раскаявшиеся и как действовавшие под угрозами Диоскора они были прощены и оставлены в своих званиях. В конце первого заседания прочитано было следующее определение: «Из прочтения актов и из признания многих епископов, бывших на Ефесском соборе и сознавшихся в заблуждении, ясно, что Флавиан и другие осуждены неправильно. Посему было бы справедливо, если будет на то воля императора, присудить к тому же наказанию руководителей прежнего собора: Диоскора александрийского, Ювенала иерусалимского, Фалассия кесарийского, Евсевия анкирского, Евстафия бейрутского и Василия селевкийского – и объявить их лишенными епископского сана». Но часть епископов просила о снисхождении, ссылаясь на то, что и они все согрешили. К ним присоединилось большинство, подавая голос за лишение сана одного Диоскора и за прощение остальных.
Второй вопрос, предстоявший обсуждению Халкидонского собора, касался вероучения. Нужно было найти такое изложение учения о двух естествах во Христе, которое было бы далеко от крайностей несториан‑ства и монофизитства. Папа Лев I изложил это учение в знаменитом послании Epistola dogmatica, отправленном к архиепископу Флавиану в 449 г., но оно не получило на Востоке значения до Халкидонского собора. Теперь оно было прочитано на соборе и послужило вместе с учением Кирилла Александрийского материалом для определения, состоявшегося на пятом его заседании 22 октября 451 г. Чрезвычайно важное в догматическом отношении место определения собора, направленного против неправильных учений по христологическому вопросу, заключается в следующем: «Последуя свв. отцам, все согласно научаем исповедовать одного и того же Сына Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в божестве, совершенного в человечестве, истинно Бога, истинно человека, того же из разумной души и тела, единосущного Отцу по Божеству и того же единосущного нам по человечеству, во всем подобного нам, кроме греха, рожденного прежде веков от Отца по Божеству, а в последние дни ради нас и ради нашего спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству, одного и того же Христа, Сына Господа единородного в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого (εκ δύο φύσεων ασυγχύτως, άτρέπτως αδιαιρέτως, άχωρίστως γνωριξόμενον), не в два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и того же Сына, Единородного, Бога Слова, Господа Иисуса Христа, как в древности пророки о Нем и как Сам Господь Иисус Христос научил нас, и как передал нам символ отцов»{3}.
Самым торжественным было шестое заседание 25 октября, на которое прибыли царь и царица с многочисленной свитой, и на котором происходило официальное утверждение вероопределения. Таким образом, решены были два вопроса, для которых, собственно, и собирался IV Вселенский собор: разобрано дело о разбойничьем соборе и о самовольных действиях Диоскора и составлено определение веры по христологическому вопросу, наделавшему много смут в Церкви. По связи с этими двумя главными следствиями деятельности собора нужно рассматривать определения по отношению к отдельным лицам. Таково определение по отношению к блаженному Феодориту, осужденному собором Диоскора и восстановленному в сане Халкидонским собором; таково же определение относительно Ивы, епископа эдесского. Некоторым нарушением строя представлялось на соборе положение египетских епископов, по случаю низложения Диоскора оставшихся как бы без руководителя. Но им было предоставлено дать свои подписи впоследствии, когда будет поставлен на александрийскую кафедру новый архиепископ.
Халкидонский собор продолжался до 1 ноября включительно, когда происходило последнее и заключительное его заседание. На этом заседании произошел довольно неприятный инцидент, вызванный протестом папских легатов против некоторых соборных постановлений, касающихся канонических правил. Именно епископ Пасхасин сказал, что «вчера, после удаления с собора царских уполномоченных и папских легатов, составлены, по‑видимому, какие‑то акты, которые мы находим происшедшими вопреки канонам и церковной дисциплине. Следует прочесть их, чтобы все собрание могло судить, правильны они или нет». Тогда с разрешения царских уполномоченных архидиакон Аэций объяснил, что были приведены в порядок акты, касающиеся веры. «Вошло в обычай, – продолжал он, – что после решения‑*лавных вопросов обсуждаются и утверждаются и некоторые другие необходимые дела. Такие дела есть и в Церкви Константинопольской, и мы предлагали епископам Рима принять участие в обсуждении оных, но они уклонились, ссылаясь на то, что не получили на то полномочий. Об этом было доложено царским уполномоченным, которые разрешили предложить на обсуждение собора, что окажется потребным. Так как собор единогласно постановил заняться этими делами, то ясно, что деяния его не составляют тайны и не сделаны украдкой, но происходили в полном и каноническом порядке».
После этого заявления было прочитано известное 28‑е правило Халкидонского собора, состоящее в следующем: «Во всем согласуясь с постановлениями святых отцов и принимая во внимание только что прочитанный канон 150 боголюбезнейших епископов, то же самое и мы определяем по отношению к преимуществам святейшей Церкви Константинополя, нового Рима. Святые отцы по справедливости наделили преимуществами кафедру древнего Рима как императорской столицы, подобными же основаниями руководимые 150 боголюбезнейших епископов таковые же преимущества уделили святейшему трону нового Рима, с полным основанием рассуждая, что город, удостоившийся чести иметь у себя царство и сенат и пользующийся одинаковыми преимуществами с Римом, древним столичным городом, должен и в церковном отношении быть поставлен на ту же высоту, как Рим, и быть вторым после него. Посему определяем, чтобы вышепоименованный святейший престол Константинопольской святейшей Церкви имел право посвящать митрополитов диоцез Понта, Азии и Фракии, а в тех областях этих епархий, которые заняты варварами, и епископов. Каждый митрополит названных диоцез посвящает епархиальных епископов в соучастии епископов епархии, согласно божественным канонам; что же касается митрополитов вышесказанных диоцез, то они, как объяснено, принимают хиротонию от архиепископа Константинополя, после того как получат по обычаю законное избрание, и когда представлено будет об этом уведомление».
Прежде чем излагать последовавшие на соборе пререкания по поводу 28‑го канона и связанную с ним переписку между папой и императором, остановимся вниманием на содержании этого акта, бесспорно составляющего эпоху в истории Византии по его разнообразным последствиям и приложениям, частью в ближайшие столетия, а частью и весьма отдаленные от V в. Значение этого канона важно по политическим из него выводам. Собственно, канон редактирован применительно к случаям, уже имевшим место в практике и соответственно историческим притязаниям Константинополя. Нельзя, кроме того, не указать на весьма выгодную именно для Константинополя постановку вопроса об усвояемых ему церковных преимуществах ради его гражданских и политических прав. Идет речь не об уравнении его в правах с старым Римом, хотя и он также стал столицей империи, а лишь о возвышении его в чести и о назначении ему места прямо после Рима. Составитель окончательной редакции этого канона как будто предвидел, что скоро наступит пора, когда древний Рим не будет более пользоваться теми политическими преимуществами, ради которых ему усвояются преимущественная честь и преобладание, и что тогда новый Рим будет иметь все основания претендовать на его положение в христианском мире. Известно, что эту точку зрения приводил в IX в. патриарх Фотий в своем споре с Римом.
Не менее важные последствия могли быть выведены из той части рассматриваемого канона, которая предоставляет константинопольскому архиепископу право посвящения епископов в тех областях Понта, Азии и Фракии, которые заселены варварами. Достаточно припомнить, что сюда могли относиться все христианские миссии на Востоке, в Южной России и на Балканском полуострове и все те приобретения восточного духовенства, которые с течением времени могли быть сделаны в указанных областях. Во всяком случае на этой точке зрения стоят последующие греческие канонисты, отстаивающие права константинопольского патриархата. Вот в кратких словах всемирно‑историческое значение 28‑го канона, который был заслушан в Халкидоне 1 ноября 451 г.
Когда прочитано было 28‑е правило, римские легаты заявили, что оно незаконно и стоит в противоречии с постановлением Никейского собора, что отцы собора введены в обман, подписавшись под этим правилом. Но оказалось, что под протоколом заседания находится до 200 подписей, причем многие подписались за нескольких членов. Императорские уполномоченные пригласили обе партии представить подлинные акты, на которых основываются их положения. Прочитаны 6‑е правило Никейского и 1–3 правила Константинопольского собора. Так как в пользу притязаний константинопольской кафедры определенно говорило только 3‑е правило Константинопольского собора, то папские легаты утверждали, что Рим не знал и не утверждал подобного правила. «Если бы, – говорили они, – эти преимущества были за Константинополем, то не настояло бы необходимости вновь подтверждать их, а если их не было, то их следует отвергнуть как неканоническое нововведение». В конце концов, оказывалось, что обе партии основывались на канонах, только римская на 6‑м правиле никейском, а греческая на 3‑м правиле Константинопольском. Примирить партии не было возможно; ссылка на то, что подписи под 28‑м правилом были вынужденные, также не подтвердилась. Тогда царские уполномоченные предложили следующий проект определения. На основании вышеизложенного и принимая во внимание показания обеих сторон, «мы признаем, что первенство перед всеми и преимущество чести по канонам сохраняется за боголюбезней‑шим архиепископом старого Рима, но что и честнейший архиепископ Константинополя, нового Рима, должен пользоваться теми же преимуществами чести, и что ему принадлежит самостоятельная власть в праве рукоположения митрополитов провинций Азии, Понта да Фракии при том условии, чтобы назначение происходило между клириками каждой митрополии, ктиторами и лучшими гражданами, а равно благочестивейшими епископами каждой епархии, и чтобы по избрании достойного для занятия митрополичьей кафедры уведомить об этом архиепископа Константинополя, от которого будет зависеть, пригласить ли его в Константинополь для посвящения, или предоставить посвящение епископам епархии…». Собор единогласно принял это определение, сопровождая его многолетием императору. Папский легат епископ Люценций сделал следующее заявление: «Апостольский престол препоручил нам присутствовать на всех заседаниях. Таким образом, если что во вчерашнем заседании в нашем отсутствии принято было вопреки канонов, то просим считать это как бы несостоявшимся. В противном случае наш протест просим внести в соборные акты, дабы нам знать, какой сделать доклад апостольскому и всей Церкви начальствующему епископу, дабы он сам принял решение как об оскорблении, нанесенном его престолу, так и о нарушении канонов». Этим протестом закончился Халкидонский собор.
Ближайшими последствиями Халкидонского собора было благоприятное решение церковной смуты. Два важных вопроса – о соборе Диоскора и учение о двух естествах во Христе – решены собором окончательно и подтверждены авторитетом папских легатов; это считалось бесспорно важным результатом, и на эту сторону обращает главное внимание императорский эдикт от 7 февраля 452 г., которым утверждены постановления собора. «Исполнилось, – говорится в эдикте, – всеобщее ожидание, борьба о правой вере прекратилась, и наступило единение в народах. Теперь нет более места для вражды, ибо только безбожник может думать, что после приговора столь многих епископов осталось еще что‑нибудь для решения собственного ума. Никто, какого бы звания и состояния ни был, не смеет заводить о вере публичные споры. Если клирик будет обвинен в публичных спорах о вере, то извергается из духовного сана, если военный – лишается звания, всем частным людям угрожает изгнание из столицы и предание суду».
Еще суровей были меры против монофизитов, придерживавшихся учения Евтихия. Им запрещены собрания, устройство общежитии и монастырей; собственники домов, давшие им помещение, подвергаются телесному наказанию и конфискации имущества. Еретикам запрещается наследовать по завещаниям и самим делать завещания. Книги еретические осуждены на сожжение, и всем сочинителям и распространителям их угрожает конфискация имущества и ссылка.
Но чрезвычайно важны были сношения с Римом, вызванные 28‑м каноном и протестом против него легатов папы. По окончании собора к папе было отправлено послание, в котором делался ретроспективный взгляд на постановления Халкидонского собора и которым испрашивалось утверждение оных. Это послание было рассчитано на то, чтобы победить упорство папы ласкательством и внешним раболепием и побудить его не делать разрыва из‑за второстепенных вещей. Здесь его восхваляли как истолкователя мнений апостола Петра, как искусного руководителя для членов Халкидонского собора в показании истины. Чрез своих легатов он владел гегемонией над всем собранием. Переходя затем к деяниям собора, послание характеризует «дикого зверя», бывшего александрийского архиепископа, и его нечестивые поступки, как он дерзнул проявить свое бешенство относительно того, кто самим Спасителем поставлен пастырем божественного винограда и кто старается объединить тело Церкви.
Наложив на Диоскора справедливое наказание, собор устроил и другие дела при помощи Божией и св. Евфимии. Затем послание переходит к самой главной части, возбудившей протест римских легатов. «И другое нечто определено нами ради упорядочения и утверждения церковных уставов в убеждении, что ваше святейшество благоволите принять и утвердить наши постановления. По установившемуся с давних лет обычаю святая Константинопольская Церковь посвящала митрополитов провинций Азии, Понта и Фракии; ныне мы утвердили этот обычай соборным определением, не столько имея в виду преимущества константинопольской кафедры, сколько заботясь о добром порядке в означенных митрополиях, ибо по случаю смерти епископов там часто возникают смуты, и клирики и миряне, находясь без власти, возмущают церковный порядок, что небезызвестно и вашему святейшеству, так как беспорядки, особенно в Ефесской Церкви, нередко доставляли вам беспокойство. Точно так же мы утвердили канон свв. отцов Константинопольского собора, которым усвояются Константинополю преимущества второго города после вашего святейшего и апостольского трона в том убеждении, что так как свойственный вам апостольский луч уже часто попечительно обнимал Константинопольскую Церковь и обильно изливал на нее присущие вам блага, то и ныне ваше святейшество благоволите одобрить те решения, кои нами приняты к уничтожению смуты и к утверждению церковного строя, как близкие вам, дорогие и способствующие прекрасному порядку мероприятия. Представители вашего святейшества пытались сильно возражать против означенных постановлений в той, вероятно, мысли, чтобы как в делах вероучения, так и в вопросах благочиния почин зависел от вас и заслуга вменялась вам. Мы уже в уважение к тому, что таково было желание благочестивейших и христолюбивых царей, сената и всего царственного города, нашли благовременным утверждение чести этой кафедры на Вселенском соборе, и как бы дело, начатое твоей святостью и всегда согреваемое твоим участием, мы решились его принять на утверждение. Зная, как всякое событие, случающееся с детьми, восходит к родителям, просим почтить наше решение своим согласием, и, подобно тому как мы своей главе засвидетельствовали полное согласие, так и глава да исполнит должное по отношению к своим детям. Так доставлено будет удовольствие и благочестивым царям, которые к решению твоей святости относятся как к закону, так будет оказано воздаяние и трону константинопольскому, который в деле веры идет с вами в полном согласии и ревностно соединился с вами в единомыслии. Дабы вы убедились, что мы ничего не сделали из ласкательства или из нерасположения к кому, а лишь повинуясь внушениям Божи‑им, мы довели до вашего сведения все содержание наших деяний в наше оправдание и в доказательство и в утверждение наших постановлений»{4}.
Точка зрения этого послания повторяется в письмах императора и епископа Константинополя Анатолия, отправленных к папе. В письме последнего в особенности сказано много лестного для римского престола: «Подтверждая на соборе канон собора 150, мы думали, что честь этого престола папа примет за свою собственную честь, так как он столько оказывал заботы и попечения о константинопольской кафедре». Желая, далее, побудить папу дать свое согласие на утверждение 28‑го канона, патриарх Анатолий говорит, что даруемые его престолу преимущества он будет рассматривать как особенную милость, идущую от римской кафедры, и что постановления, касающиеся посвящения митрополитов в трех провинциях, скорей могут быть рассматриваемы как умаление тех прав, какими Константинополь пользовался уже 60–70 лет, посвящая и большую часть епископов тех провинций. Но папа Лев не менее хорошо понимал значение проведенного на Халкидонском соборе канона, как и константинопольское светское и духовное правительство. Поэтому все представления и ходатайства перед ним остались тщетны. Ответ из Рима последовал от 22 мая 452 г. и по своему содержанию был вполне отрицателен по отношению к 28‑му канону.
Основания к несогласию приведены следующие: 1) Константинополь не имеет никакого права на такое увеличение прав. Хотя в нем находится царская резиденция, но константинопольская кафедра не апостольского происхождения. Гражданское преимущество города не имеет влияния на его церковное положение. 2) Канон 28‑й находится в противоречии с привилегиями Александрии и Антиохии и с правами провинциальных митрополитов, не согласен с 6‑м правилом Никейского собора и постановлениями отцов. 3) Это постановление есть следствие честолюбивых домогательств и угрожает опасной смутой для Церкви. Таким образом, одобряя постановления собора по отношению к Диоскору и утверждая вероучение, папа авторитетом св. Петра признал недействительным 28‑й канон Халкидонского собора.
Тем не менее, постановления Халкидонского собора по отношению к константинопольской кафедре получили капитальное значение в истории Византии и легли в основание дальнейших церковных отношений между Римом и Константинополем. Легко понять, что здесь мы не исчерпали всех последствий занимающего нас всемирно‑исторического факта и будем иметь случай неоднократно к нему возвращаться. Ближайшие следствия Халкидонского собора обнаружились в том, что последовал ряд строгих законов против еретиков и главным образом против монофизитов. Их стали наказывать ссылкой и заточением, еретические сочинения подверглись уничтожению. Виновники церковного нестроения Диоскор и Евтихий сосланы в отдаленные области страны. Но оказался сильный протест против халкидонских постановлений в самой Византии. Египет, Сирия и Палестина, а также Армения отделились от церковного единения и усвоили себе монофизитство, которое частью остается в указанных странах и до сих пор.
Постановления Халкидонского собора дали повод к обнаружению этнографических особенностей в составе Византийской империи. Чрезвычайно важным обстоятельством для дальнейшей эволюции нужно признать то, что следствия халкидонских постановлений обнаружились в эпоху самого процесса организации византинизма. Сильное преобладание эллинских элементов на самом соборе имело следствием то, что важные национальные элементы – египетский и сирийский, – игравшие первостепенное значение в первые четыре века христианской эры, отделяются во второй половине V в. от господствующей Церкви и лишают ее, а равно и созданное по церковным началам Византийское государство, творческой созидающей силы.
Один эпизод, последовавший за Халкидонским собором, чрезвычайно ярко характеризует положение дела. Монах Феодосии египетского происхождения, бывший в соборе, поднял в Палестине народное восстание, во главе которого стояло до 10000 палестинских монахов. Феодосии говорил, что собор изменил вере и принял несторианство. Итак, утверждая во Христе одно естество, Феодосии и его приверженцы начали восстание в пользу осужденного на соборе учения. Им подала руку жившая в Иерусалиме супруга императора Феодосия II Евдокия, может быть, выразившая тем свое нерасположение к царице Пульхерии. Изгнав из Иерусалима епископа Ювенала, повстанцы избрали на его место Феодосия и начали гонение на Диофизитов. Движение распространилось на Египет, где против собора были даже некоторые епископы. Хотя принятыми правительством мерами политический характер движения был уничтожен, но религиозная рознь нашла себе выражение в национальных особенностях восточных народностей, так что монофизитство удержалось здесь во весь период существования Византийской империи и насчитывает даже ныне не менее 5 миллионов.
Переходя к внешним событиям кратковременного царствования Маркиана (450–457), можем заметить, что они не имеют ни той напряженности в преследовании раз поставленной цели, ни того значения, как Церковная политика. Важнейшим событием в это время было движение Аттилы на Запад, освободившее Константинополь от грозной опасности гуннского нашествия и давшее царю Маркиану возможность провести и защитить халкидонские постановления. Мирная политика вполне отвечала и наклонностям царицы Пульхерии, которая умерла, впрочем, Скоро после собора, именно в 453 г., и самого Маркиана. Но можно Догадываться, что внешняя политика была направляема в это время весьма искусной рукой, что сказалось в обстоятельствах, при которых вступил на престол преемник Маркиана Лев I.
Возведение на престол Льва, как и его предшественника, было делом военного сословия. Со времени Феодосия Великого военная система в империи подверглась радикальной перемене, которая состояла в том, что правительство стало приглашать на службу империи или целые варварские, по преимуществу германского происхождения, племена, или отдельных военных людей с дружинами, находящимися под их командой. Эта новая система имела ближайшим последствием то, что как столица, так и отдаленные провинции империи получили значительный наплыв иностранных военных людей, которые начали играть роль даже во внутренних делах империи. Уже в конце IV в раздаются жалобы на этот порядок вещей и на опасность, угрожающую государству от чрезмерного усиления варваров. В течение V в., однако, новая система продолжала оставаться в полной силе, не сопровождаясь теми вредными последствиями, на которые намекали патриоты в IV в и которые в Западной империи неминуемо привели империю к падению.
До последней четверти V в. наиболее обычными были отряды германского и чаще готского происхождения, нанимаемые из племен, населявших Балканский полуостров. Здесь нас по преимуществу занимает та часть германских и других варварских племен или просто военных дружин, которая долго была известна в Византии подттенем федератов. Как показывает самое имя, это были племена или отряды, стоявшие в определенного рода договорных отношениях к правительству и служба которых обусловливалась статьями договора. Большею частью федераты служили за жалованье, выдаваемое предводителю или князю племени, на обязанности которого было содержать в порядке дружину и предоставлять ее в распоряжение империи, судя по обстоятельствам и потребностям времени.
Более выдающиеся германцы, в особенности предводители колен и начальники дружин, переселялись в большие города и столицу, усво‑яли язык и обычаи империи, получали вкус к образованию, так что через два‑три поколения вполне ассимилировались с господствующим населением. В V в. находим в военной и гражданской администрации варварские имена консулов, предводителей войска и сенаторов, ближайшие предки коих были свободными сынами германских лесов. Федераты оказали громадное влияние на военную организацию империи и произвели в ней крупные изменения. В царствование Льва I особенной известностью пользуется могущественный род готского происхождения, который в течение трех поколений последовательно от отца к сыну владел высшими гражданскими и военными должностями и который поставил империи не одного императора. В этом знатном роде, идущем от Аспара, в трех поколениях повторялись имена Аспара и Ардавурия. Судьба фамилии Аспара на византийской службе в высшей степени ярко характеризует описываемую эпоху, и потому мы должны остановить на ней внимание. Первое упоминание об этой фамилии имеется при Феодосии II под 421 г. Тогда стратиг Ардавурий был во главе отряда, посланного против персов.
Несколько лет спустя Ардавурий и сын его Аспар командовали войсками в Италии против бунтовщика Иоанна, причем отец стоял во главе пехоты, а сын во главе конницы. В 427 г. Ардавурий назначен консулом. Сын его Аспар в 431 г. стоял во главе флота и войска‑отправленного в Африку против Гензериха, короля вандалов, причем позднейший греческий писатель Феофан приписывает неуспех экспедиции измене Аспара и его арианству. В 434 г. Аспар был патрицием и консулом; в 441 г. он упоминается в звании главнокомандующего войсками Востока, в каковом звании участвует в 447 г. в походе против Дттилы; в том же году был консулом сын Аспара, Ардавурий. В 450 г., по смерти Феодосия, фамилия Аспара выдвигает Маркиана на императорский престол. С тех пор звание главнокомандующего восточными войсками остается за представителем этой фамилии при Маркиане и Льве I. Особенным авторитетом пользуются представители этого рода при восшествии на престол Льва. Было мнение, что они дали отраву Маркиану. Во всяком случае, единственным препятствием к занятию императорского трона для этой могущественной фамилии был религиозный вопрос: Аспар и Ардавурий и их приверженцы исповедовали ариан‑ское учение. Говорят, что Лев состоял в личной службе у Аспара, и что последний, возводя на престол свою креатуру, надеялся посредством Льва достигнуть высшей власти и влияния. Одним из условий было дарование сана кесаря сыну Аспара. Но это чрезмерное возвышение недавних варваров встретило недовольство в сенате и народе.
Аспар принимал серьезные меры, чтобы заявить себя благодетелем народа и патриотом. В 459 г. им построена в Константинополе цистерна, сохранившая его имя; в 465 г. по случаю бывшего в столице пожара, истребившего 8 кварталов, Аспар подавал пример человеколюбия, сам нося воду и поощряя других денежными выдачами тушить пожар. Но императору нередко приходилось ограничивать притязания Аспара, вследствие чего между ними происходили иногда горячие объяснения. Так, раз Лев не исполнил желания Аспара относительно назначения префекта, тогда Аспар, касаясь царской одежды, сказал: «Кто ее носит, тот не должен лгать!» По всем вероятиям эта фамилия пользовалась еще всем влиянием в 468 г., когда состоялась экспедиция в Африку против вандалов, имевшая чрезвычайно печальные последствия. За неудачный исход этой экспедиции и за назначение во главе ее Василиска современники обвиняли, главным образом, Аспара. Насколько справедливы эти обвинения, мы увидим это ниже. Несомненным следует признать то, что в V в. была в Византии серьезная попытка захватить политическую власть и сделать царский престол игрушкой в руках предводителей варварских военных отрядов, состоявших на службе империи. Германские предводители дружин, достигавшие высших военных мест в империи, каковы Аспар и Ардавурий, соединенные племенными и родственными узами с другими вождями, например, Ариобинд и Феодорих, сын Триария, ставили на императорский престол своих приверженцев и сами не решались возложить на себя корону лишь из‑за религиозных причин.
В высшей степени любопытно, что в Византии против этого порядка вещей оказалась оппозиция. Император Лев I, понимая опасность в Усиливающемся германском влиянии, подготовил ему противовес в национальных военных элементах. Будущий император Зинон, происходящий из горного и воинственного племени исавров, постепенно приближается ко двору и оттесняет германский элемент. За него была выдана дочь Льва Аркадия, на 469 г. он состоял консулом. В 471 г. окончательно сломлено могущество германцев в армии, причем в кровавой катастрофе погибли Аспар, Ардавурий и Патрикий. Это было роковым обстоятельством для германского преобладания, которое никогда уже не достигало более в Византии такой силы, и, вместе с тем, поворотным пунктом в системе организации военных сил империи.
Византийское правительство должно было, однако, считаться с приверженцами Аспара и Ардавурия как в самом Константинополе, так и на границе империи. Прежде всего в городе поднялась смута, один из дружинников Аспара по имени Острый пытался завязать бой с дворцовой стражей, причем были убиты многие. Когда германское движение было усмирено, Острый успел спастись из города вместе с наложницей Аспара и подверг грабежу некоторые местности во Фракии. Более серьезным защитником германских привилегий и вместе претендентом на имущество Аспара явился вождь Феодорих, сын Триария, которого не следует смешивать с соименным основателем готского королевства в Италии и который открыто говорил, что германцы одни, без греческих войск, в состоянии удовлетворить потребностям империи. Упомянутый Феодорих, состоявший на службе империи в качестве федерата, выступил с притязаниями на наследство Аспара. Византийское правительство, соглашаясь дать ему удовлетворение, вступает с нити в договор, о котором сохранились весьма подробные известия, рисующие институт федератов. Имперское казначейство обязывалось выдавать федератам жалованье и содержание, а предводителя федератов облекало военным титулом. Эти выдачи были довольно обременительны и не всегда исправно производились. При возникших недоразумениях с правительством вождь федератов угрожал движением на столицу и вообще бунтом.
Узнав, что Феодорих, сын Триария, собирает дружину и готовит нападение, правительство обращается к нему с предложением оставить враждебные замыслы, дать сына в заложники и жить спокойно, довольствуясь прежними денежными выдачами. Этот же указывал, что он не может жить скромно на свои средства, что пока он был частным лицом и не имел у себя такой дружины, еще мог бы по нужде удовлетворяться скромным состоянием; ныне же, когда его поставили в необходимость собрать народ, он вынужден или давать пропитание своей дружине, или воевать с империей. Когда все меры к замирению с Феодорихом на более выгодных для империи условиях оказались безуспешными, император решился исполнить предъявленные к нему требования. Именно, выдавать жалованье 13 тыс. военных людей, подвластных Феодориху, назначить его командиром двух частей, записать на него те владения, которые прежде были ему пожалованы, и, наконец, дать ему титул стратига. Окончательные распоряжения в этом отношении сделаны были уже при Зиноне, который находился по отношению к германским вождям в более независимом положении, чем его предшественник. Вместе с низвержением Аспара и Ардавурия лишились своего самостоятельного положения в Константинополе арианская Церковь и богослужение.
Во Флоренции, во дворце dei Uffici хранится серебряное блюдо, изображающее семью Аспара‑Ардавурия во всем их официальном блеске. В середине на кресле сидит одетым в тогу консул Аспар. Правая его рука поднята и держит маппу – знак его власти на публичных собраниях и праздниках; в левой – жезл с изображениями двух тогдашних императоров, восточного и западного, т.е. Феодосия II и Валентиниана. По правую его сторону – юноша, одетый в тогу, с маппой в левой руке: подпись обозначает, что это Ardabur iunior pretor. По ту и другую сторону от этих фигур два изображения: в мужском с шаром в одной руке и с алебардой – в другой можно бы видеть воина, в женской же, у которой в левой руке ветка растения, в правой – такое же, как у мужской фигуры, оружие, никак нельзя усматривать символ вооруженной охраны, тем более, что головное убранство этой фигуры состоит из колосьев и цветов, символизующих плодородие и обилие. До сих пор даваемое объяснение этим фигурам не вполне установилось. По одним, это – Рим и Константинополь, по другим – Сила и Обилие; некоторые, наконец, объясняют эти фигуры в смысле Рима и Равенны{5}. Но указанными объяснениями не исчерпывается сюжет, очевидно, следует ждать дальнейших изысканий по объяснению нашего памятника. Над центральными фигурами находятся еще два медальона с бюстами, представляющими лиц из той же фамилии. Один бюст имеет надписание Ardabur, другой – Plinta. Ардавур и Плинта также в консульских облачениях и с императорскими изображениями на жезлах, находящихся у каждого из них в левой руке. Таким образом, здесь представлены четыре члена семьи, державшей в своих руках высшую власть в Константинополе в V в. до катастрофы 471 г. Кругом блюда надпись, посвященная главному лицу: Flavius Ardaburius Aspar vir inlustris comes et magister militum et consul ordinarius. Нельзя, конечно, не обратить внимания на ргаепо‑men Flavius, которым украсили себя Аспары‑Ардавурии; это – царский praenomen династии, которая доставила им могущество и власть. Внизу, под главными фигурами находятся несколько предметов, в которых нужно видеть или символы консульской власти – таковы три наконечника копья, или символы щедрых даров, раздаваемых консулом, или, наконец, эмблемы занятий.
Весьма важным политическим событием времени Льва I была морская экспедиция в Африку, предпринятая совокупными силами обеих половин империи. Вандалы, как и ближайшее к ним племя готы, играли в судьбах империи крупную роль, первые, впрочем, более разрушительную, чем созидательную. Это именно наиболее даровитые и близкородственные между собой германские народы, принявшие арианство и принесенные в жертву идее религиозного единства в VI в. Вандалы погибли бесследно как народ, память о них хранится в звучном слове «вандализм», имеющем всемирную известность. В V в., увлекаемые течением, созданным гуннским движением, вандалы в союзе с свевами и аланами перешли из Галлии в Испанию и, поделив между собой эту цветущую страну, вытеснили из нее римское правительство. Вождь вандальского племени астингов успел в 418 г. соединить под своей властью алан и вандалов и образовал в Испании германское королевство.
В 427 г. вандалы были приглашены в Африку возмутившимся против своего правительства римским наместником Бонифацием. Вследствие этого произошло движение всего народа вандалов в провинцию Африку и завоевание ее королем Гейзарихом (он же Гензерих). Правительница Западной империи, вдовая императрица Плацидия, и Валентиниан III должны были признать акт завоевания Африки, уступив эту Провинцию вандалам по договору 435 г. Карфаген стал столицей германского королевства. Богатая по плодородию и по высокой культуре страна не изменила, однако, национального духа вандалов и не приучила их к мирным занятиям. Вандалы обратились к морским набегам на Сицилию и Италию и на острова и сделались известными морскими разбойниками. В 450 г., пользуясь смутными событиями в Риме, Гейза‑рих захватил этот город и подверг его страшному разграблению. В числе отменной добычи была императрица Евдоксия, дочь Феодосия II, бывшая за императором Валентинианом III, с двумя дочерьми, Евдокией и Плацидией. Они оставались у вандалов до 462 г., когда, наконец, были выпущены на свободу и препровождены в Константинополь, за исключением принцессы Плацидии, вышедшей замуж за Гунериха, сына Гейзариха. Это было крайне тяжелым фактом, взволновавшим общественное мнение на Западе и Востоке и в особенности оскорбительным для авторитета императорской семьи в Константинополе. Вандалы не обнаруживали никакого желания удовлетвориться сделанными завоеваниями и распространяли свои набеги далее и далее, угрожая границам Восточной империи. Африка, бывшая житницей для империи, была теперь отрезана от Рима и Константинополя и угрожала страшными морскими разбойниками прибрежным областям Средиземного моря.
Легкий успех, с каким вандалы утвердились в Африке, стране весьма густо населенной и хорошо организованной в административном отношении, объясняется, главным образом, религиозными смутами и суровыми законами против еретиков. Донатисты, часть ариан и другие несогласные с господствующим вероучением видели в германских завоевателях арианского исповедания освободителей от религиозной нетерпимости и оказывали им всяческое содействие в надежде под господством вандалов свести счеты с православными.
Между тем царь Лев I не мог оставаться равнодушным к потере Африки и к систематическим притеснениям Гейзарихом православного населения и православной Церкви. Хотя он имел мир с вандалами, и его владения были пощажены от корсаров, но тем печальней было положение Италии и Сицилии. Рицимер, который два года распоряжался судьбами Западной империи, ограниченной, впрочем, одной только Италией, не назначая императора после Л. Севера, нашелся, наконец, вынужденным обратиться к авторитету императора в Константинополь и просить его дать Западу императора. Выбор Льва пал в 467 г. на патрикия Анфемия, которого приближали к царской семье как личные заслуги, так и то обстоятельство, что он был женат на дочери Маркиана Евфимии. Со времени воцарения Анфемия восточный и западный императоры стали подготовлять план общего похода в Африку с целью ослабления Гейзариха.
Все, по‑видимому, обещало благоприятный исход широко задуманному предприятию. Из полунезависимой Далмации вышел флот под командой Марцеллина; освободив от вандалов Сардинию, он успел соединиться с главными силами у берегов Африки. Сухопутные войска набраны были в Египте и шли под предводительством Ираклия к Триполи, где одержали над вандалами победу, и направились к столице вандальской, Карфагену. Таким образом, и морской и сухопутный отряды успешно начали дело и должны были затем продолжать войну в согласии с главными силами, двинутыми царем Львом. К сожалению, в Константинополе оказался недостаток в организации и особенно в достойном исполнителе широкого плана. Что касается материальных средств, они были собраны в громадном количестве. Можно изумляться богатству источника, из которого правительство могло черпать такие большие средства. Правда, затронуты были и частные средства императорской казны, и те сбережения, которые оказались в казначействе, но, во всяком случае, византийское правительство в состоянии было собрать на морскую экспедицию против вандалов громадную сумму до 40 миллионов рублей золотом. Изготовлен был громадный флот из тысячи с лишком больших судов, на которые посажено было войско и распределены военные запасы и продовольствие. Нужно догадываться, что пользовавшийся еще в это время всем авторитетом Аспар‑Ардавурий оказал на подготовляемое предприятие вредное влияние. Говорили, что он втайне придерживался партии Гейзариха, к которому его влекли и германское происхождение, и арианское исповедание, и что он был против подготовляемой экспедиции. Когда зашла речь о назначении главнокомандующего, будто бы он указал на Василиска, брата царицы Вирины, т.е. шурина царя. Этот молодой человек, ничем себя не заявивший, гордый своим родством и связями, оказался злым гением Византии.
Василиск стал во главе громадного флота и благополучно дошел до Африки, остановившись в 4 верстах от Карфагена и начав переговоры с Гейзарихом. Последний, очутившись в отчаянном положении, притворился готовым на все требования византийского главнокомандующего и попросил лишь 5 дней перемирия, чтобы затем начать переговоры. Неизвестно, был ли Василиск подкуплен или исполнял совет Аспара, так или иначе, он согласился на пятидневное перемирие и тем испортил свое положение. Гейзарих воспользовался изменившимся ветром, подогнал к византийским судам несколько своих лодок, наполненных горючими веществами, и произвел пожар в громадном флоте, стоявшем близко к берегу. Трудно сказать, сколько кораблей погибло и сколько уцелело, но окончательный результат был непоправим: флот погиб, и все предприятие рухнуло. Началось беспорядочное бегство, спасались, кто мог, на оставшихся судах.
В Константинополе не могли не почувствовать всю тяжесть потери, с погибелью флота пропала надежда обеспечить приморские области от морских пиратов, нужно было окончательно и надолго отказаться от прекрасной, густонаселенной и плодородной провинции, которая доставляла империи запасы хлеба. Прямой виновник постигшей империю катастрофы Василиск, возвратившись в Константинополь, искал спасения в церкви св. Софии, откуда вышел только тогда, когда императрица испросила ему у Льва прощение{6}.

Глава X
Христианская культура и эллинизм, Константинопольский патриархат, Монашество. Местные святыни

Подходя к той эпохе, когда основные течения византинизма начинают себя проявлять в практической жизни, и когда Константинополь как столица империи выступает с притязаниями преобладания и с стремлением к мировой политике, историк Византии должен остановиться на выяснении подразумеваемых здесь течений и дать им надлежащую оценку. Это тем более представляется уместным, что здесь в течение веков накопилось немало предвзятых теорий и односторонних, на веру принятых положений, с которыми следует бороться. И прежде всего пора отрешиться от глубоко укоренившейся в сознании большинства мысли, что христианская культура, имевшая в Византийской империи для себя защиту и благоприятные условия для своего развития, столько обязана эллинизму, что одним понятием чуть ли не покрывается другое. Нам всегда казалось, что эллинофильские тенденции в истории христианства и в изложении истории Византии принесли немало вреда, наложив густое покрывало на разнообразные факторы, постепенно создававшие византинизм. Чтобы ввести читателя в существо предмета, остановимся на некоторых взглядах, высказываемых наиболее крупным выразителем этого одностороннего направления, греческим историком Папарригопуло{1}. Так, между прочим, он утверждает, что димократическое устройство Греции создало рамки для подобной же организации в Церкви. Нечего и говорить, что эта мысль неправильная, ибо христианская Церковь строится на основах римского права: известно, что формы римского административного устройства дали основания для административного церковного устройства. Без римского права было бы трудно объяснить как соборное начало, так и епископскую и митрополичью власть. Точно так же на ложных основах построено утверждение, будто бы эллинский элемент составлял главенствующее этнографическое начало в империи, и будто бы все императоры, предпринимавшие какое‑либо преобразование или желавшие дать своей воле наибольшее распространение, употребляли для этого греческий язык, считая его более важным и распространенным, чем римский{2}. Опровержением этого наивного мнения может служить хотя бы и то, что все законодательные памятники раннего периода византийской истории написаны на латинском языке, а самый смелый между императорами‑реформаторами Юлиан потому, может быть, и достиг весьма незначительного успеха, что думал опереться исключительно на эллинизм и не пользовался латинским языком для популяризации своих идей и для законов против христианской Церкви. С точки зрения Папарригопуло, новые этнографические элементы, постепенно входившие в империю для заполнения образовавшейся в ней убыли населения и для несения военной службы, приносили лишь вред эллинизму, «извращая основные элементы эллинской культуры»{3}. «Хуже всего, – продолжает он, – было то, что вмешательство иноплеменников во все политические и социальные отношения Востока было одной из главнейших причин, которые способствовали постепенному изменению христианского эллинизма. Подразумеваемые изменения хотя и не воспрепятствовали ему совершить многое и великое, но и привнесли в него некоторые несимпатичные качества…» Неправильность высказанной здесь мысли видна из того, что иммиграция в империю новых народов (разумеются германцы и славяне) началась тогда, когда империя оказалась не в состоянии защищать своих пределов, и когда наиболее умные императоры сочли нужным колонизовать новыми народами лишенные населения провинции. И, несмотря на роковой для Папарригопуло вопрос о чуждых эллинизму этнографических элементах, наводнивших империю и проникших всюду: в столицу и в провинции, в сенат и в войско, в среду земледельцев и в аристократию, эллинствующий историк все же претендует отбросить в истории Византии термин «ромэи» и держаться «эллинизма»{4}. По его мнению, Ромэйская империя оканчивается со смертью Льва I в 474 г.; с конца же V в. начинается борьба эллинизма с чуждыми элементами, причем полная эллинизация империи совершается лишь в IX в. Ошибка здесь заключается в том, что с конца V в. следует изучать не эллинизацию империи, а выработку начал византинизма и образование Византийской империи.
В особенности необходимо бороться с теми идеями, которые выражены у Папарригопуло в предисловии к III тому его истории и которые составляют существо господствующих между эллинофильствующими направлениями воззрений на христианство. В этом предисловии автор говорит о классическом эллинизме и Константиновой монархии на Босфоре. Чтобы дать идею того, какие притязания заявляет нынешний эллинизм, приведем несколько строк из этого предисловия. «Христианская Церковь, основанная в Азии восточным эллинизмом, нуждалась в защите от многих опасностей, внутренних и внешних; с этой целью великий Константин и окружил ее своей императорской порфирой, и в этом заключалась первая и величайшая историческая задача, исполненная средневековым эллинизмом. Если бы ереси не были низвер‑жены, христианская вера разложилась бы на свои составные элементы, и неизвестно, что бы произошло. Верно, однако, то, что лучшие страницы истории человечества средних и новых веков сосредоточиваются на религиозном и нравственном догмате, которого глашатаем, законодателем и служителем был средневековый эллинизм. Догмат же этот не восторжествовал бы, если бы он не имел защиты против разрушительного влияния философского духа, а эта защита могла быть осуществлена лишь вселенскими соборами; последние же могли состояться и получить обязательную силу лишь под защитой константинопольской монархии»{5}. Вся эта страница представляет большую ересь и крупное заблуждение, близкое к кощунству. Как будто не Христос и апостолы основали Церковь на Востоке, а земляки и сородичи афинского профессора! Как будто эллинизм был облечен специальной миссией и имел привилегию бороться с еретическими воззрениями, и как будто самые опасные для христианства ереси зарождались не в среде того же столь восхваляемого эллинизма! Словом, в оценку христианского элемента в империи и в выяснение роли эллинизма привнесено много пристрастного и фальшивого со стороны того направления, которое идет от эллинов или пропитано эллинофильской тенденцией.
Нуждалась ли христианская Церковь в той опеке, которая сделала ее такой неразрывной и часто невольной союзницей империи, принужденной покрывать своим авторитетом притязания и ошибки светского правительства, об этом можно думать совершенно иначе, и многие вредные для Церкви явления, появившиеся вследствие этого союза, обнаружились в первые же века Византийской империи. Что касается появления ересей и влияния светского авторитета на образование церковного единства, в этом отношении едва ли, напротив, не следует пожалеть о тех жертвах, которые были принесены для достижения этого мнимого единства, которым в сущности куплено весьма мало и ради которого отторгнуты от империи, а частью и совершенно уничтожены целые народности и многие вероучения, несогласные с господствующим.
На почве национального увлечения создались в греческой литературе ложные представления о роли греческого элемента в средневековой истории, получившие отражение и в практике Константинопольского патриархата, который в пренебрежение к высокой роли усвоенного им себе звания «Вселенский» обратился в орудие жалких счетов и политической борьбы. Когда вследствие постановлений Халкидонского собора константинопольский епископ возвысился над всеми епископами империи и Восточной Церкви, этим создавалось для него совершенно определенное положение принять на себя осуществление политических задач Римской империи, содействовать образованию политического единства и выступить под эгидой империи на пути широких мирских притязаний.
Нам предстоит в настоящее время оценить те средства, которые даны были Церкви светской властью, и выяснить, какими обладала она органами для воздействия на религиозные убеждения общества. Халкидонские постановления, несмотря на доставленную ими громадную победу константинопольскому епископу, с общеисторической точки зрения должны быть признаны большим бедствием. Видимые и непосредственные результаты деяний этого собора, направленные к ослаблению александрийского епископа, куплены были слишком дорогой ценой, подготовив нравственный и церковный разрыв в недрах империи. Здесь с особенной силой сказалась опасность эллинистического направления в церковной политике, ибо против халкидонских постановлений выступили народные элементы – сирийский и египетский, – причем светское правительство, чтобы поддержать притязания константинопольского епископа, должно было пожертвовать своим политическим положением на Востоке{6}. Со второй половины V в. в империи наблюдается продолжительный период внутренних смут, вызванных применением в действительной жизни постановлений Халкидонского собора. Образовались две политические и религиозные партии, которые произвели раскол в государстве и Церкви, сопровождавшийся неисчислимыми пагубными последствиями. Прежде чем вводить читателя в историю религиозной смуты, мы находим уместным обрисовать здесь, хотя в кратких чертах, общественную среду, из которой набирались деятельные элементы борьбы.
Для характеристики эпохи в смысле религиозной нетерпимости й по отношению к притязательности, какую обнаруживали стоящие во главе церковной политики люди, едва ли найдется более выразительная черта, как та, которая отмечена у Нестория, только что избранного в епископы Константинополя. В 428 г., 10 апреля, в пылу религиозного увлечения он говорил императору Феодосию II: «Дай мне землю, очищенную от еретиков, а я дам тебе за это небо; помоги мне истребить еретиков, а я помогу тебе истребить персов!» Эта нелепая претензия располагать всемогуществом Божиим для достижения бесчеловечных целей могла зародиться и найти себе поддержку в той среде, которая в настоящее время привлекает к себе наше внимание, и которую мы желаем понять и объяснить. Как далеко христианская Церковь по достижении господства отступила от принципов веротерпимости, провозглашенных первыми апологетами! Торжествующая Церковь забыла торжественно провозглашенный принцип «Non est religionis cogere religionem» (Тертуллиан) и потребовала от светской власти насильственных мер против инакомыслящих. Ранее применялся к язычникам принцип возмездия – взявшие меч мечом погибнут; ныне христианская светская власть под влиянием ложно направленной религиозной политики поднимает меч против инакомыслящих в деле вероучения и жестоко преследует их.
Прежде всего на путь религиозной нетерпимости и преследования увлечено было светское правительство, которое издает ряд законов против инакомыслящих. Теперь идет речь не об языческих храмах и не о жертвоприношениях, а о недозволенных христианских общинах, иначе говоря – об еретиках, которые лишаются покровительства закона и которым запрещается собираться на общественную молитву. В первый раз эта мысль проведена в законодательстве в 380 г. «Все народы, – говорит закон, – обязаны держаться той веры, которую апостол Петр проповедовал римлянам, и которой следуют епископ Дамас и Петр, епископ александрийский. Только те, кто исповедует такое учение, могут именоваться христианами кафолическими; прочие же почитаются еретиками, а их собрания не носят имени церквей»{7}. Т.к. Никейский символ принят показателем принадлежности к христианской Церкви, то лишь последователям этого символа усвояется наименование истинного члена кафолической веры. «Ядовитое же арианское учение» да не оскверняет более уши, недозволенным собраниям еретиков нет места в городских стенах, и все церкви передаются православным епископам, придерживающимся Никейского символа.
Суровые законы против еретиков, изданные в конце IV в., увенчаны законом Феодосия и Валентиниана от 428 г. Этот знаменитый закон заключается в следующем: «Неразумию еретиков должны быть поставлены ограничения. Прежде всего они должны возвратить католической Церкви все отнятые у православных и находящиеся в их владении храмы, ибо нельзя допустить, что те, которым запрещено иметь свои церкви, 'дерзали удерживать в своей власти православными построенные и насилием у них захваченные храмы. Если кто из еретиков будет изобличен в принятии к себе клирика или пресвитера, то подвергается пене в 10 фунтов золота. Арианам, приверженцам Македония и Аполлинария, воспрещается иметь в городах свои церкви, другим еретикам воспрещается делать собрания для общественной молитвы, а манихеи лишаются права жить в городах. Еретики исключаются из военной службы, за исключением службы в провинциальных когортах и в гарнизонах. Точно так же они лишаются права делать дарственные записи на свое имущество, составлять завещания и вообще делать какие‑либо распоряжения перед смертью остающимся после них имением. Воспрещается еретикам совращать в свое учение тех, кто исповедует христианскую веру»{8}.
Слишком тесная связь, установившаяся между государством и Церковью со времени объявления христианства господствующей в империи религией, вызвала в дальнейшем развитии церковной жизни особые явления и сопровождалась такими умонастроениями, которые коренятся в мирских условиях жизни. Чтобы хотя несколько выяснить нашу мысль, остановимся здесь на организации высшей церковной власти в Церкви и на постепенном возвышении власти епископа города Константинополя{9}. В этом отношении может считаться прочно установленным то, что история церковного устройства развивается соответственно с политическим строем и административным делением империи.
Известно, что со времени Диоклетиана и Константина империя разделена была на четыре префектуры: Восток, Иллирик, Италия, Галлия (Oriens, rilyricum, Ttalia, Gallia), причем каждая префектура распадалась на диоцезы, а последние – на провинции или епархии. Таким образом, префектура претории Востока, находившаяся под управлением префекта Востока, заключала в себе диоцезы: Восток, Азию, Понт и Фракию с главными городами: Антиохией, Ефесом, Кесарией Каппадокийской и Ираклией. Не говоря об исключительном положении Рима, где выросла власть римского епископа гораздо раньше, чем в других главных городах империи, образование митрополичьей власти в городах Востока шло обычным порядком в соответствии с гражданским ростом города. т.к. в административном отношении наблюдаются колебание и перемещение центра с одного пункта на другой, то и в церковном смысле не сразу обозначалось преобладание одного города над другим, и некоторые из патриарших кафедр, например антиохийская, иерусалимская и константинопольская, в более ранний период находились под церковной властью ближайших или соседних с ними епископских городов.
Прежде всего на Востоке вырастает и, постепенно распространяя свою власть на другие города, делается первым авторитетом в церковном отношении александрийский епископ. Независимо от своего важного административного и торгового значения Александрия рано сделалась первым городом на Востоке по важности и силе основанной здесь, по преданию, евангелистом Марком христианской общины и по нравственному авторитету многих из епископов Александрии. В глазах всей христианской Церкви Александрия возвышалась и своей богословской школой, и научным авторитетом многих представителей александрийского клира. Александрийский епископ к началу IV в. уже распространил свою духовную власть над всеми епископами Египта, так что Никейскйй собор знаменитым 6‑м правилом далеко не создавал нового принципа в церковном управлении, а лишь признал и утвердил своим авторитетом постепенно создавшееся в Египте положение вещей. «Да хранятся, – говорится в этом правиле, – древние обычаи, существующие в Египте, Ливии и Пентаполе, согласно которым александрийский епископ имеет (митрополичью) власть над всеми провинциями этих стран, как и римскому епископу сие обычно. Подобным образом да хранятся преимущества церквей в Антиохии и в других провинциях».
Из истории образования высших церковно‑административных центров с несомненной точностью устанавливается, что в выражениях указанного правила относительно власти и преимуществ следует видеть митрополичью власть или власть некоторых епископов по отношению к другим епископам. Подразумеваемая власть, к которой стремились епископы наиболее важных городов, кратко говоря, заключалась: 1) в праве созывать провинциальных епископов на собор и председательствовать на соборе; 2) в праве посвящать и рукополагать епископов и отрешать их от должности и, наконец, 3) в праве высшего надзора и суда над епископами всей провинции. Вот те права, которые утверждены за александрийским епископом 6‑м правилом Никейского собора. Епископ, имеющий подобные права по отношению к соседним епископским кафедрам, получает отличительное наименование митрополита. Митрополичьими правами пользуются в течение IV и V вв. многие епископы, поэтому между самими митрополитами обнаруживаются соревнование и борьба из‑за власти или «из‑за любоначалия и честолюбия», по выражению Василия Великого{10}; на почве этого движения происходят собирание самих митрополий и постепенное их подчинение некоторым исключительно возвысившимся митрополитам. Так, кроме Александрии на Востоке постепенно приобретают первостепенное значение епископы городов или митрополиты Антиохии, Иерусалима и Константинополя, которые в отличие от подчиненных им митрополитов впоследствии получают наименование патриархов.
Процесс происхождения восточных патриархатов представляет весьма любопытную страничку церковной истории. Официально укрепляется титул патриарха за митрополитами Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима в конце VII в.{11}; до указанного же времени происходила ожесточенная борьба из‑за преобладания между главнейшими городами и кафедрами. Вторая половина IV в. была временем самой горячей борьбы честолюбия{12}. Каждый сколько‑нибудь выдающийся митрополит старался занять на Востоке такое положение, какое принадлежало на Западе римскому епископу. Подобно тому, как в первой половине IV в. шла борьба из‑за подчинения отдельных епископов власти митрополита, так ныне состязались из‑за подчинения простые Митрополиты и епископы с высшими митрополитами. Отсюда выступление на сцену церковной истории рядом с епископами Рима, Александрии и Антиохии также иерархов Кесарии Каппадокийской, Ефеса, Анкиры, Иконии, Константинополя, Солуни и др.
Был момент, когда александрийский епископ Петр, воспользовавшись наследством Афанасия Великого, стоял во главе всей Восточной Церкви, занимал здесь такое место, какое принадлежало римскому епископу в Западной Церкви. Властвуя неограниченно в Египте, он простер свою власть до Константинополя. С целью ограничения подобных попыток, угрожавших весьма серьезными последствиями, возникают соборные постановления, регулирующие права митрополитов. Таково 2‑е правило II Вселенского собора в Константинополе в 381 г.{13}, касающееся главных митрополичьих кафедр и имеющее значение первостепенного документа в вопросе о происхождении высших митрополий или патриархатов. Оно заключается в следующем: «Областные епископы не должны простирать своей власти на другие церкви вне своих областей и (не) смешивать церквей, но по правилам александрийский епископ должен управлять церковными делами только в Египте, а епископы Востока начальствовать только в Восточной Церкви с сохранением преимуществ Церкви Антиохийской, утвержденных никей‑скими правилами; также епископы азийской области да управляют Церковью только в Азии, понтийские – только в понтийской области, а фракийские – только во Фракии».
На Константинопольском соборе впервые также выступают притязания константинопольского епископа. Третьим правилом II Вселенского собора признаны были за константинопольской кафедрой обширные права, о каких она и мечтать не могла до перенесения столицы империи в Константинополь. «Константинопольский епископ, – говорит правило 3‑е, – да имеет преимущество чести после римского епископа, так как Константинополь есть новый Рим». Громадное преимущество, оказанное Константинополю приведенным правилом, хотя не является в истории Константинополя совершенно неожиданным, нуждается, тем не менее, в предварительных объяснениях. Собственно говоря, в течение IV в. остается твердо установленным авторитет лишь александрийского епископа, которому принадлежало первое место вслед за римским. Вторым по значению митрополичьим городом была Антиохия, высшее положение которой, хотя утверждено уже Никейским собором и подтверждено Константинопольским, возбуждало, однако, некоторые сомнения и подвергалось колебаниям как в самой Сирии и Палестине, так и в провинции Азии. Уже в III в. епископ Антиохии стоял во главе обширной церковной области и имел под собой ряд подчиненных епископов, которым делал рукоположение, созывал на соборы и над которыми имел высшую власть. С течением времени, в IV и V вв., митрополитам Антиохии подчиняются епархии Сирия, Киликия, Евфратская и Осроэна, Исаврия, Финикия и Аравия. Антиохийский митрополит имел притязания распространить свою духовную власть на Палестину, Понт и Азию и в этом отношении достигал иногда значительных успехов, пока не встретил соперничества, с одной стороны, в постепенно выраставшем в глазах христианского мира значении Иерусалима, с другой – в возвышавшемся положении константинопольского епископа. В связи с значением Палестины и Иерусалима иерусалимскому епископу к началу V в. придано положение апостольской кафедры вслед за Римом, Александрией и Антиохией; что же касается константинопольской кафедры, то на возвышение ее среди других епископий влияли различные обстоятельства, которые считаем необходимым здесь вкратце указать.
Возвышение Константинополя является наиболее для нас любопытным фактом. Рост Константинополя должен быть изучаем с двоякой точки зрения: со стороны постепенного процесса выделения Константинополя из других городов восточной префектуры и со стороны попытки завоевания всемирного значения, каковая вызвала соперничество в политическом и церковном могуществе Рима. В 6‑м правиле никейском мы видели упоминание одругих епископах, обладающих такими же дривилегиями, как александрийский и антиохийский епископы, т.е. о таких епископиях, которые стремились сравняться по церковно‑админи‑стративным правам с Александрией и Антиохией. Здесь, конечно, разумелись епископы трех главных городов Азии: Ефес, Кесария и Ираклия, которые прямо уже названы в 3‑м правиле II Вселенского собора в 381 г. как епископы диоцезов Азия, Понт и Фракия. Но на том же самом соборе в первый раз упомянут новый церковно‑административный центр в Константинополе: константинопольский епископ да имеет право чести по римском епископе, потому что град оный есть новый Рим.
Став вторым Римом вместе с перенесением столицы империи, константинопольский епископ всем своим авторитетом в Восточной Церкви обязан был близости к императору. Именно в сфере церковного управления император естественно нуждался в таком же помощнике, какого он имел по гражданской администрации в лице префекта претории. Таков был для него Евсевий никомидийский, который стоял в курсе церковных дел и заправлял церковной политикой при Константине. Совершенно в порядке вещей было и то, что епископы ближайших к Константинополю областей помимо своего областного митрополита стали обращаться по церковным делам прямо в Константинополь и находили здесь благоприятный прием и внимание к своим нуждам. Кроме судебных дел, в особенности в случае недоразумений между епископами и митрополитом целого диоцеза, к непосредственному императорскому суду провинциальные епископы прибегали в разных других случаях, причем они не могли не искать посредничества у константинопольского епископа и ходатайства его перед императором{14}. Все это выдвигало епископа города Константинополя из среды других епископов Востока.
Дальнейший ход дела состоял в том, что константинопольскому епископу стало неудобным оставаться в подчинении у первенствующего епископа фракийского диоцеза, которому он был подчинен по смыслу правил Никейского собора и от которого принимал посвящение. В памятниках не осталось и следов протеста епископа фракийской Ираклии против этого порядка вещей, низводившего его епископию в зависимое положение от Константинополя. Так же настойчиво распространялось Церковное влияние Константинополя в Азии и в Понте, несмотря на огромный авторитет епископов Кесарии Каппадокийской, Ефеса, Ниссы, Иконии и др., которые иногда простирали свое влияние на всю Восточную Церковь. Со времени II Вселенского собора в Константинополе (381), придавшего столичному городу империи преимущественное право чести перед всеми другими городами, епископы Малой Азии и Понта общими усилиями содействуют обоснованию теории церковной власти Константинополя над всем Востоком. Стоит ознакомиться с перепиской Григория Назианзина, из которой ясно видно, как во всех затруднительных случаях провинциальный епископ, обходя своего кесарийского Митрополита‑епископа, обращается непосредственно в Константинополь и ожидает от патриарха Нектария уврачевания всех недугов своей Церкви{15}. В период от конца IV в. до половины V в., т.е. до Халкидонского собора, занимающая нас историческая эволюция может считаться вполне завершившейся, ибо к тому времени первенство константинопольского епископа на всем Востоке уже фактически было признано, и знаменитое 28‑е правило Халкидонского собора не нашло противодействия на Востоке. Таким образом, следует принять, что к половине V в. в подготовлявшийся на Востоке строй вошел новый элемент, вступивший в тесный союз с империей: это был константинопольский патриарх. Никак нельзя терять из внимания, что создание Константинопольского патриархата есть дело царской власти, и что в дальнейшей истории патриарх Константинополя испытывает на себе следствия исключительных условий, при которых происходили его образование и рост.
Из церковных учреждений наибольшим значением в жизни пользовались монастыри.
Самым могущественным элементом, возобладавшим в христианском обществе, в особенности с V в., и давшим особенный отпечаток церковной и гражданской жизни того времени, были монастыри и наполнявшее их мужское и женское население. Не предполагая говорить о происхождении монашества и общем его значеции в истории христианской Церкви, мы не можем не коснуться монашества как учреждения, оказавшего громадное влияние на историю Византийской империи. Константинополь со времени обращения его в столицу христианской империи стал быстро украшаться многочисленными и часто богатой постройки монастырями{16}; самим Константином построено 15 монастырей. В V в. по почину благочестивой августы Пульхерии и вследствие ее влияния, когда и самый дворец усвоил себе вид монастыря, Константинополь и его ближайшие окрестности покрылись еще новыми монастырскими постройками. Отметить в числе древних монастырей хотя бы более известные представлялось бы нелегкой задачей.
В 536 г. происходил в Константинополе поместный собор против монофизитов, на котором присутствовали и игумены столичных монастырей. Они подали патриарху Мине прошение, подписанное всеми присутствовавшими, в котором ходатайствовали о принятии строгих мер против еретиков; прошение подписано 68 игуменами. Как по этим подписям, которыми, однако, не исчерпывается число монастырей константинопольских при Юстиниане, так и по фактическому влиянию столичного монашества в жизни Константинополя в самые важные эпохи его жизни можно судить о том настроении, которым создавались монастыри и вызывались беспримерные подвиги столпников, пустынножителей и постников, ставивших выше всего победу духа над грешным телом. Многие из константинопольских монастырей имели за собой славную историю в течение всего периода истории Византийской империи; некоторые из них пользовались таким значением, что принимали в лице своих игуменов деятельное участие в политической жизни. Таковы наиболее известные, построенные до вступления на престол Македонской династии: Студийский св. Иоанна, свв. Маманта, Хора, Сергия и Вакха, Феодора Тирона, Косьмы и Дамиана (Анаргиры), св. Ирины, Богородицы Одигитрии, Панагии в квартале Влахерн, Богородицы у Источника. Все это монастыри, относящиеся к V–VI вв. … Мы не предлагаем здесь перечня позднейших сооружений; один Василий Македонянин в своей ревности к строительству богоугодных заведений дошел до того, что ему приписывается более сотни подобных построек. Царям и патриархам в строительной деятельности подражали сенаторы, высшие административные чины и частные лица, имевшие для этого достаточные средства и желавшие обеспечить себе под старость или на случай несчастия спокойное убежище. Нередко можно наблюдать, что целые семьи из состоятельного класса оставляют мирскую жизнь и переселяются в уединенное место, где основывается монастырский поселок. Стремление к монашеской жизни одинаково распространяется в столице и в провинции, где денежная и земельная аристократия строит монастыри на своих землях. Казалось бы, при таком направлении общественных умонастроений трудно было ожидать особенно полезной для государства созидательной работы, тем не менее следует отметить и в этой области весьма замечательные явления.
Египетское пустынножительство, во главе коего в IV в. стояли Антоний и Пахомий Великие, Павел Фивейский, Макарий и др., нашло себе подражание и перенесено было в Сирию, Палестину, в Константинополь и на запад Европы. Высокие подвиги пустынников возбуждали удивление и привлекали внимание светского общества и правителей. С ними входили в письменные сношения императоры и спрашивали их совета по государственным и церковным делам. С течением времени монашество, будучи первоначально свободным состоянием, зависевшим от личного избрания, вошло в состав церковного клира и заняло в нем важное и влиятельное положение. Халкидонский собор в 2‑м правиле определил положение монашества следующим образом: «Истинно и искренно проходящие монашескую жизнь да удостоиваются приличной чести. Но поелику некоторые, пользуясь монашеской одеждой, расстраивают церковные и гражданские дела, безрассудно ходя по городам, и даже стараются составлять сами для себя монастыри, то рассуждено, чтобы никто нигде не составлял и не созидал монастыря или молитвенною дома без позволения епископа города, а монашествующие в каждом городе и стране да подчиняются епископу». Таким образом, с 451 г. монашество, как определенное и признанное законом состояние, вошло в состав привилегированного церковного клира и воспользовалось всеми преимуществами, какими государство наделило Церковь и духовное сословие. Чрезвычайно быстрое размножение монашества на Востоке составляло исключительное явление. Неподалеку от Александрии, на расстоянии 35 миль влево от западного рукава Нила, в известной Нитрийской долине жило до 5000 пустынников; в Верхней Фиваиде около св. Пахомия собралось до 1500 монахов. Египтяне имели основание полагать, что число монахов в пустынях равняется числу жителей в городах. Не менее многочисленны были монашеские общины в Сирии и Палестине, где возникали обширные лавры (Саввы Освященного, Фарранская и др.) и монастыри при гробе того или иного известного отшельника или уважаемого окрестным населением старца. Каждая страна в обширной империи дала в смысле религиозного увлечения свои особенные проявления в зависимости от местных народных отличий. Несомненно, что арабы и сирийцы составляют в этом отношении особый этнографический тип, выразивший религиозную идею в более наряженной степени.
Чтобы хотя до некоторой степени составить наглядное представление о том, какое значение в практической жизни занимающей нас эпохи имели некоторые монастыри, войдем здесь в некоторые подробности. Для образца возьмем один монастырь в Сирии, другой в Южной Македонии, бывшие предметом специальных исследований Русского археологического института в Константинополе.
Таков, между прочим, монастырь Симеона Столпника в Сирии, величественные остатки которого, сохранившиеся и доныне, сами по себе могут служить прекрасным показателем культурного и религиозного состояния Сирии в V и VI вв. Монастырь построен в конце V в и находится в расстоянии 35–40 в. от Антиохии и приблизительно на таком расстоянии от Алеппо. Если принять во внимание, что Симеон умер приблизительно в 460 г. (родился ок. 390 г.), и что монастырь на месте его подвигов построен в конце того же века, то легко заключить отсюда о той известности, какою наш подвижник пользовался еще при жизни, и о том уважении, какое он снискал себе среди высших и состоятельных классов общества…
В Сирии нет ничего величественней этой святыни,_которая и теперь еще, когда к ней заросла народная тропа, и кругом на десятки верст видна лишь необозримая каменистая пустыня, производит чарующее и глубокое впечатление. О былом общественном значении монастыря можно судить по тому, что у подошвы холма, на котором красовались великолепный храм и монастырь, возник целый город Симеона (Деир Семан), который жил и процветал на счет богомольцев, отовсюду стекавшихся на поклонение святому чудотворцу. Этот город, построенный на скалистой почве, представляет изумительно блестящий результат приложения большого труда и капитала с целью обеспечения удобствами, а главное, достаточной водой большое население этого города. Следует также взвесить и то, что возведение громадных монастырских построек на скалистом и неровном холме требовало применения искусства и больших технических знаний.
Раскрыть историю такого импозантного археологического памятника, как монастырь Симеона Стилита, значило бы поднять завесу с весьма темного в истории вопроса о роли Сирии в византийской культуре и искусстве V–VI вв. К сожалению, наука обладает пока весьма скудными сведениями, которые дают лишь основания для предположений и догадок, не разрешая, однако, предстоящих любопытных проблем. Встречающиеся по всей Сирии остатки мертвых городов с чрезвычайно выразительным религиозным складом жизни, доказываемым как обилием церквей, так надписями и священными изображениями на стенах частных домов, внушают мысль, что Сирия была глубоко проникнута вероисповедной идеей. Многочисленным сирийским монастырям вполне соответствуют остатки церквей в мертвых городах и селениях, встречающихся довольно часто в нынешней пустынной и бесплодной стране{17}.
В Сирии было громадное число монастырей, как православных, так и еретических. В Антиохии, Селевкии, Эдессе, Амиде и других городах сосредоточивались большие монашеские общины, многие из которых достигли 1000 человек. Таковы монастырь св. Фомы в Селевкии, монастырь Цукнин и св. Иоанна в Амиде, Симеона Столпника близ Антиохии.
Подвиги аскетизма и пустыннической жизни были здесь обычным явлением и возбуждали общее уважение. Никого не удивлял вид людей, рвущих как дикие звери в уединенных горах и в пещерах или долгие годы подвизавшихся в тесном пространстве между высокими стенами и сообщавшихся с внешним миром только чрез отверстие в стене. Самые странные обычаи и необыкновенные поступки возбуждали похвалу и соревнование: как блаженный Марк обнаженным предпринимал продолжительные прогулки по снегу, как блаженный Захария имел камень во рту, чтобы приучить себя к молчанию, и носил на теле веревку с тремя узлами, впивавшимися в его спину. Местному герою и подвижнику Симеону удалось провести в жизнь новый способ самоистязания – подвиг стояния на высоком столпе. И этот подвиг с V в. нашел себе многих подражателей на Востоке.
Симеон Столпник еще при жизни пользовался громадной славой, так что множество почитателей стекалось к нему со всех сторон для испрошения благословения и молитвы. И уже немного спустя по его смерти на месте его подвигов построен был величественный памятник, и доныне поражающий воображение своими размерами, богатством и архитектурой, хотя от него остались только стены с грудой обломков. Нет сомнения, что в устройстве монастыря принимали главное участие правительство и августа Пульхерия.
Симеон происходил из крестьянской среды и родился в Сирии. В юных летах он оставил родителей и удалился в пустыню, где подвизался под руководством блаженного Илиодора и превзошел всех живших вместе с ним пустынников постом и подвигами самоистязания. Чтобы обеспечить себе уединение и оградить себя от толпы посетителей, приходивших к нему ради покаяния и молитвы, Симеон придумал способ порвать все земные связи; для этого он устроил себе высокий столп, на который удалился ради поста и уединения и на котором оставался 40 лет. С тех пор в особенности распространилась слава о святом подвижнике не только по Сирии, но и по соседним странам. Язычники и христиане стекались к столпу Симеона со всех сторон; первые крестились, удивленные его подвигами, вторые получали исцеление от многообразных болезней. Когда Симеон пользовался уже широкой известностью, к нему пришла раз его мать, желая увидеть своего сына. Вот как в житии Симеона описано это: «Выслушай удивительную тайну. Мать его, узнав, где он находится, пришла и пожелала видеть его. Она с плачем умоляла об этом в притворе монастыря, но Симеон не позволил ей придти к нему; приставила лестницу к стене, но свалилась на землю. Сын велит передать ей: „Оставь меня спокойным в сей жизни, Матушка; если будем достойны, увидимся в будущем веке“. Старушка, услыхав это, воспылала еще большим желанием видеться с сыном. Но Симеон велел сказать ей: „Побудь там еще немного и успокойся, мы скоро свидимся“. Она осталась в притворе и скоро умерла. Тогда сын приказал принести мать и положить возле своего столпа и сказал: „Господи! Прими дух рабы твоея“. При этих словах тело обнаружило признаки жизни, и на лице появилась улыбка».
Благочестивый император Феодосии II и сестра его царевна Пульхерия переписывались с Симеоном по церковным делам и спрашивали его мнения по волнующим государство вопросам. Можно думать, что Симеон подавал свое мнение и по делам Халкидонского собора. Значение Симеона было общегосударственное, так что возникший на месте его подвигов храм должен быть рассматриваем как государственный памятник.
Говоря о св. Симеоне Столпнике, необходимо прежде всего заметить, что он не относится к числу известных политических или литературных деятелей и не обязан своей знаменитостью каким‑нибудь исключительным внешним подвигам. И между тем церковная история едва ли может указать более популярное и более известное имя в первые века христианства, чем имя Симеона Столпника.
Должно думать, что наш святой есть продукт того религиозного настроения и глубокого воодушевления аскетическими подвигами, какое замечается не только в Сирии, но и на всем Востоке в V и VI вв. Всесветной славой своей он обязан, главным образом, тому способу самоусовершенствования и аскетического подвига, который он избрал и освятил своим примером. Это было стояние на столпе. «Эта новость, – говорит Тилльмон, – в самом деле сначала всех поразила, одни осмеивали ее, другие осуждали: против Симеона выставили обвинение, что он из тщеславия ведет такой род жизни»{18}. Тем не менее известность св. Симеона распространялась быстро. К нему приходили не только из ближайших селений, но и издалека; одни приводили расслабленных, другие просили у него исцеления от различных болезней, все по вере их получали просимое и распространяли славу о чудодейственной силе св. Симеона на далекие страны. Стали приходить в Сирию из отдаленнейших стран: из Испании, Англии и Галлии, а в Риме изображения святого ставились в притворах ремесленных заведений. О громадном авторитете Симеона свидетельствует то значение, какое придавал ему император Феодосии Младший в вопросе о церковных волнениях. Из писем Феодосия ясно, что император приписывает его молитвам уничтожение ереси Нестория и ожидает мира Церкви от благотворного влияния Симеона на тех, которые поддерживают церковные смуты.
Вслед за смертью Симеона последовали события, которые свидетельствуют о громадном его влиянии. В Антиохии поднялся бунт, т.к. жители требовали, чтобы тело святого подвижника было погребено в их городе; при этом торжественное перенесение тела Симеона в Антиохию состоялось под наблюдением префекта претории Ардавурия и готского отряда, которым он командовал. О современном императоре Льве I также рассказывается, что он желал перенести тело Симеона в столицу и только под влиянием настойчивых просьб антиохийцев отказался от своего намерения.
История не дает, говорит Де Вогюэ{19}, точной даты постройки Великой церкви, но она указывает довольно приблизительные границы, в которых следует поставить хронологию постройки. Историк Евагрий, посетивший этот храм, дает описание памятника, которое вполне подходит к сохранившимся еще и поныне развалинам. Евагрий сделал свое путешествие около 560 г., – значит, между этой эпохой и временем смерти св. Симеона нужно полагать постройку храма, т.е. ко второй половине V в. нужно относить постройку памятника в честь Симеона Стилита. «Церковь построена была в виде креста, которого четыре конечности украшены портиками. К этим портикам примыкают ряды каменных колонн, поддерживающих крышу. В середине – обширный открытый двор, на котором находилась и колонна – место подвигов св. Симеона. Толпы окрестных крестьян допускаемы были во двор вместе со своими вьючными животными и в день памяти Симеона водили хороводы вокруг столпа. Женщинам был запрещен вход не только в храм, но и во двор». Монастырь разделял судьбы христианства в Сирии. Арабское завоевание не лишило его значения и влияния. Хотя арабы несколько раз разоряли его, но можно думать, что он скоро оживал вновь и обогащался вследствие благотворении окрестного населения. Можно проследить судьбу его через все средние века. В то время, как окрестные области постепенно лишались населения, в то время как сирийские города и поселки приходили в обнищание и запустение, монастырь Симеона Стили‑та долго еще собирал в свои стены верных почитателей подвижника.
В то же самое время, как в Сирии создавался культ Симеона Столпника, на западной границе империи, в европейских провинциях ее, постепенно образовался громадный авторитет великомученика Димитрия, культ которого хотя и централизовался в Солуни, но обнимал весь Балканский полуостров. О происхождении и первоначальном виде повествований о св. Димитрии можно сказать мало определенного, но уже в начале V в. был построен великолепный храм и на день памяти его, 26 октября, в Солунь стекалась громадная масса богомольцев и торговых людей с Балканского полуострова и с побережий Средиземного моря. Великомученик Димитрий по своему влиянию и обширному театру деятельности далеко оставляет за собой сирийского подвижника. Роль его в истории средневекового византинизма также гораздо глубже и шире. Это легко понять уже из того, что св. Димитрий имеет театром своей деятельности богатый и торговый город, занимавший первое место после Константинополя, и что главнейшей частью своей покровительственной городу роли он входит непосредственно в историю славян, бывших соседями и врагами этого греческого города. Ввиду указанных обстоятельств находим уместным остановиться вниманием на выяснении культа св. Димитрия. В самое последнее время при переделках в древнем храме св. Димитрия открыты мозаики, почти современные происхождению храма и бросающие новый свет как на историю распространения культа св. Димитрия, так и на историческое значение житья его и сказаний о чудесах{20}.
Изображение св. Димитрия на открытых в церкви мозаиках повторяется более 10 раз. Существенным и неизменным характером изображения является фигура во весь рост с лицом, обращенным прямо к зрителю (en face), ясный и блестящий взор, молодое безбородое лицо, длинная и Широкая одежда с нашитым широким клавом и с фибулой того же Цвета, что верхняя одежда. Этот образ св. великомученика вполне соответствует тому литературному воззрению, которое выразилось в самых древних, до нас дошедших сказаниях. Обнаруженные в храме св. Димитрия мозаики как по своему сюжету, так и по высоким качествам Исполнения заслуживают особенного внимания. Сопоставленные с текстами житий, из коих, впрочем, ни одно не восходит далее VIII в., эти Мозаики, в свою очередь, могут служить подтверждением для текстов…
…В сказании о страданиях св. Димитрия повествуется о Леонтии, Что, исцелившись от своей болезни, он построил на месте небольшой часовни, где покоилось тело великомученика, великолепный храм, который существовал во время составителя сказания и который, как можно думать, в основных частях сохранился и по настоящее время.
Следуя древнейшему житию, первоначальная небольшая часовня или церковь над гробом святого Димитрия была заменена уже в начале V в. большим храмом, построенным одним из усердных почитателей великомученика, упомянутым префектом Иллирика Леонтием. Итак, тот храм, который соответствовал широкой известности и славе св. Димитрия, был построен уже в начале V в., когда, по‑видимому, начинали создаваться сказания об его чудесах. К сожалению, не сохранилось такого описания этого храма, по которому можно было бы определенно характеризовать его и отождествить. Точно так же и в первоначальных сказаниях о чудесах не находим никаких хронологических данных. Лишь одно важное для храма св. Димитрия обстоятельство можно заимствовать из древнейших житий, что этот храм имел в себе особенную святыню: серебряную раку под сенью, или так называемый киворий, находившийся, по преданию, над местом, где было погребено тело великомученика. Киворий считался самой главней святыней храма, сюда обыкновенно обращались верующие с горячими молитвами, и здесь сосредоточивались дорогие приношения, близ кивория получались исцеления от различных болезней.
В истории храма был случай, который сопровождался большим пожаром, растопившим означенный киворий. Этот случай стоял в связи с нападением славян на Солунь и, следовательно, должен относиться к самому концу VI в.
После пожара, имевшего место в конце VII в., храм св. Димитрия был исправлен и возобновлен путем пожертвований и частной благотворительности, как это определенно объяснено в чудесах и как легко заметить при некотором внимании к архитектурным особенностям нынешнего храма.
Но самым высоким значением пользовался палладий самой столицы – Богоматерь, которая своим всегдашним предстательством и за‑ступлением неоднократно спасала город от крайней опасности. Участие Панагии в судьбах столицы засвидетельствовано многочисленными литературными памятниками и, между прочим, знаменитым акафистом «Взбранной воеводе», в котором нашли выражение самые тревожные исторические эпохи Константинополя и самые высокие порывы религиозного воодушевления и духовного подъема. К этому памятнику мы будем иметь случай не один раз возвращаться.

Глава XI
Лев I и Зинон. Следствия Халкидонского собора. Основание остготского господства в Италии

Переходя к изложению ближайших после Халкидонского собора событий, заметим вместе с покойным Гельцером, что рассматриваемые с политической точки зрения постановления Халкидонского собора составляли большое бедствие для Византийской империи. В тот период, когда великая политическая идея восходила к церковному сознанию, антиэллинское национальное чувство сирийцев и египтян нашло себе спайку в протесте против Халкидонского собора{1}. Здесь разумеется не только ближайший результат – отделение Сирии и Египта и части Малой Азии от общения с господствующей Церковью и широкое развитие на Востоке монофизитства, но и более отдаленные следствия, обнаружившиеся в политическом разобщении египтян и сирийцев с империей, в успехе арабского завоевания и даже в последующих затем событиях.
В 457 г. со смертью Маркиана выступил династический вопрос, т.к. из поколения Феодосия Великого не оставалось представителей. Чаще всего как в предыдущее, так и в последующее время в подобном случае практиковался обычай кооптации или назначения преемника еще при жизни царствующего лица, но правовой порядок состоял в избрании императора сенатом и войском или народом. Как известно, отсутствие точного закона престолонаследия не раз ставило империю в крайне опасное положение, но нельзя отрицать, что это же обстоятельство часто открывало дорогу к власти самым способным государственным людям. В рассматриваемое время дело обошлось без потрясений, не оказалось необходимости ни в применении кооптации, ни в народном избрании. В гражданской и военной администрации было громадное множество иностранцев по преимуществу германского происхождения, целые отряды войск состояли из германцев, предводители коих имели важное политическое значение в империи. Готский род, во главе которого стояли Аспар и Ардавурий, целых три поколения владел могущественным влиянием на дела, назначая правителей и раздавая гражданские и военные должности. Не раз перед представителями этой фамилии открывался соблазн захватить императорскую власть, но они предпочитали править, а не царствовать. Есть мнение, будто существенным препятствием к этому было то, что Аспар и Ардавурий как ариане имели против себя духовенство. Таким образом, по смерти Маркиана Аспар вошел в соглашение с одним из подвластных ему военных чинов и, заручившись от него всякими гарантиями, употребил все свое влияние к возведению его на царство. Так вступил на престол Лев I, фракиец по происхождению стоявший во главе империи от 457 по 474 г. Весьма любопытно отметить здесь, что вступление Льва на престол ознаменовано в первый раз употребленным в империи актом – церковным венчанием на царство и миропомазанием, совершенным патриархом Анатолием. С тех пор это венчание или коронование вошло в обязательный обычай для всех византийских царей, от которых усвоено было и другими христианскими владетелями. Лев I оказался, однако, далеко не таким удобным орудием, каким желал иметь его Аспар, вследствие чего между ними скоро возникли недоразумения, подготовившие мало‑помалу падение временщика и всего его рода, как то мы видели выше.
Прежде всего Льву предстояло определить свои отношения к религиозному вопросу, волновавшему государство. Наиболее сильное движение в пользу монофизитского учения, формулированного Евтихием и осужденного Халкидонским собором, обнаружилось в Палестине. Сюда прибыл александрийский монах Феодосии, присутствовавший на соборе, и начал волновать местное монашество и простой народ известиями о том, что постановлениями собора нарушена старая вера и утверждено учение еретика Нестория. Так образовалось сильное движение в Палестине, поддержанное местным монашеством и имевшее целью в одно и то же время отвергнуть учение Евтихия о том, что человеческое естество во Христе поглощено божеским, и протестовать против признанных Халкидонским собором двух естеств (диофизитизм). Вожди движения выставили на своем знамени принцип одного естества и положили начало монофизитского учения в тесном смысле, в отличие от Евтихиева. Скоро это движение получило политический характер и начало угрожать большими опасностями, когда его приняла под свою защиту проживавшая в Иерусалиме вдова царя Феодосия II, Евдокия. Когда епископ иерусалимский Ювеналий не решился подчиниться народному требованию и анафемство‑вать халкидонские постановления, в городе начался бунт против церковной власти, пожары и убийства, причем виновник всего движения, монах Феодосии, возведен был в епископы Иерусалима на мест о низвергнутого Ювеналия. Отпадение от господствующей Церкви и избрание новых епископов распространилось и на другие города Палестины.
Не менее сильное движение в том же направлении происходило в Египте. Уже на Халкидонском соборе 13 египетских епископов не согласились дать своей подписи к соборным деяниям. Единомышленники их в Александрии, которых было большинство, подняли восстание против вновь избранного в патриархи Протерия и нанесли полное поражение правительственной партии тем, что изменнически уничтожили александрийский гарнизон. Независимо от того обнаружилась в то же время церковная революция; во главе стали два клирика, Тимофей Элур и Петр Монг, которые вместе с примкнувшими к ним епископами и монахами и александрийской чернью захватили епископскую церковь. Тимофей, избранный в александрийские епископы на место умерщвленного Протерия, стал замещать подведомственные ему епископии своими приверженцами и на собранном им синоде произнес отлучение на Хал‑кидонский собор, на царя и патриарха.
Не лучше было положение в Антиохии. И там против господствующей Церкви поднимается монах Петр по прозванию Валяльщик, организовавший многочисленную партию против православного епископа Мартирия и сам занявший его кафедру в Антиохии. Как и в других диопезах, монофизитский епископ старался поставить на подведомственные Антиохии кафедры новых епископов, изгнав последователей Халкидонского собора. Составленный им собор произнес анафему против диофизитов, или православных. Таким образом, новому императору предстояло считаться с организованным бунтом в Иерусалиме, Антиохии и Александрии, возникшим на почве церковной, но питаемым также и национальными и политическими тенденциями.
Ввиду всех этих обстоятельств положение императора было в высшей степени затруднительным. Присланную ему жалобу на Тимофея Элура император разослал по всем епископиям империи и спрашивал мнения всех епископов по поводу событий в Александрии. Хотя большинство высказалось против александрийского епископа, но император не решился принять строгих мер против Элура, а позволил ему явиться в Константинополь для объяснений и только по настояниям римского епископа Льва сослал его в Херсонис. Осторожно и умеренно отнесся император и к иерусалимским волнениям и достиг того, что монофизитский епископ бежал на Синай, после чего снова получила господствующее положение православная партия. Точно так же не без больших затруднений удалось прекратить смуту в Антиохии после того, как епископ Петр был изгнан и восстановлены на местах приверженцы Халкидонского собора. Несмотря, однако, на временный успех, положение церковных дел не могло считаться упроченным, т.к. на Востоке продолжало таиться глубокое раздражение против православной партии, возобладавшей при помощи светской власти и оружия.
Кроме церковной смуты, внимание Льва занимало исключительное положение, занятое в империи, в особенности в войске, варварами. Род могущественного вождя германских дружин Аспара, члены и приверженцы коего занимали высшие места в войске, представлял серьезную опасность в империи. Уже было замечено, что Аспар был самым влиятельным лицом в империи; при вступлении Льва он выговорил некоторые привилегии в пользу своего рода, именно, будто бы вынудил согласие Льва назначить сына Аспара кесарем. Легко видеть, что на Востоке складывался тот же порядок вещей, который неминуемо привел Западную империю к падению. Лев понимал угрожавшую опасность и принял все меры к тому, чтобы ослабить преобладающее значение германских дружин. О взаимных отношениях между царем и Аспаром прекрасные сведения передает житье св. Маркелла обители Акимитов: «Аспар был первый после царя, родом и могуществом силен, из племени готофского, под рукой его было все войско греческое. И противился Царю Аспар во многом и со всею своею фамилией был тайно враждебен Царскому, и всей Церкви Христовой тяжел весьма, ибо много помогал арианам и озлоблял православных. Благочестивый же царь Лев, будучи кРоток и богобоязлив, терпел Аспара до времени частью по незлобию, Частью потому, что все войско стояло на стороне дома Аспара».
При полном отсутствии источников трудно, конечно, войти в оценкуобстоятельств, которыми воспользовался царь Лев, чтобы предотвратить угрожавшую опасность от германо‑готского элемента. Но не может быть сомнения, что в это царствование приняты были меры к организации национального войска и к ослаблению преобладания варварских дружин. Во всяком случае, для Византии в царствование Льва и благодаря принятым им мерам отдалена была та опасность, которая угрожала ей теми же потрясениями, что постигли Западную Римскую империю. Царь Лев сделал важный шаг к национализации войска, исполнив в этом отношении советы египетского епископа императору Аркадию. В первый раз при Льве I выступает на сцену народ исавры, которые жили полунезависимо в горах Тавра и отличались воинственным духом. Исаврам предоставлены были некоторые привилегии за несение военной службы, старшины их были приняты на жалованье и облечены в разные военные звания; словом, в этом военном и преданном интересам империи народе царь Лев постепенно приготовил надежное средство для ослабления вождей германских отрядов. И, конечно, это национальное дело может оправдывать даваемое ему наименование Великого.
Весьма вероятно, что в связи с отношениями Льва к Аспару нужно рассматривать бедственный исход, постигший хорошо задуманную и прекрасно подготовленную морскую экспедицию против вандалов. Известно, что полная неудача постигла это предприятие из‑за неспособности Василиска, шурина императора, назначенного на ответственное место главнокомандующего преимущественно по настоянию Аспара. Когда поход окончился полным уничтожением флота, и Василиск спасался от народного раздражения в церкви св. Софии, авторитет Аспара значительно был ослаблен. Но решительная мера против временщика принята была при помощи тех исавров, о которых говорено выше. Начальник племени исавров по имени Зинон был обласкан царем и женат на его дочери Ариадне в 458/59 г.; с этих пор соплеменникам Зинона предоставлены были особенные права военной службы, так что преобладанию германского элемента постепенно полагались ограничения. С тех пор, как Зинону препоручено было командование восточными войсками (ок. 464 г.), дальнейший ход дел нетрудно было предвидеть. Начинаются враждебные отношения между германской и исаврийской партиями, сделано было раз покушение на жизнь Зинона. Тогда последний, конечно, не без ведома императора, решился на крайнее средство. В 471 г. произведен был переворот, стоивший жизни Аспару и сыну его Ардавурию и окончательно лишивший значения германскую партию. Хотя прозвание «мясника», оставшееся за Львом, может иметь свое объяснение именно в беспощадном избиении партии Аспара и Ардаву‑рия, но с точки зрения интересов организующейся империи на Востоке национализация войска должна быть поставлена ему в большую заслугу.
Лев умер в 474 г., назначив преемником своего малолетнего внука, сына Зинона и Ариадны по имени Лев, который, однако, неожиданно скончался, избрав в соимператоры своего отца и, таким образом, обеспечив за ним преемство власти. Довольно продолжительное царствование Зинона (474–491) отличалось большими внутренними потрясениями, объясняемыми частью борьбою партий политических и церковных, частью честолюбивыми тенденциями членов царской семьи. В это время заметны влияния: 1) вдовы умершего царя Льва I Верины, женщины способной и честолюбивой, желавшей держать в своих руках влияние на дела и пользовавшейся для этого как орудием братом своим Басилиском; 2) царицы Ариадны, которая, естественно, считала себя как дочь и мать императоров ближе всех к высшей власти; 3) наконец, временщиков Василиска, Илла и др.
Уже через год по вступлении Зинона на престол в Константинополе обнаруживается враждебное к новому царю движение, так что он должен был спасаться бегством в Исаврию. Можно догадываться, что во главе враждебной Зинону партии стояла Верина, но ей не удалось захватить власть; национальная партия, руководимая духовенством, выдвинула Василиска, который после злосчастной экспедиции против вандалов долгое время оставался не у дел и которого только крайняя непопулярность Зинона могла снова выдвинуть на первые места.
После бегства Зинона Василиск в начале 476 г. захватил высшую власть и около двух лет стоял во главе империи; против приверженцев Зинона началось гонение; соплеменники его, исаврийцы, были преследуемы и убиваемы. Реакция обнаружилась и со стороны церковной: при Василиске православная партия утратила свое влияние, и монофизиты, т е. противники халкидонских постановлений, снова подняли голову в Сирии и Египте. Константинопольский епископ Акакий пытался удержать Василиска в церковном подчинении, простой народ и монахи начали волноваться. В Константинополе произошел большой пожар, истребивший много домов и, между прочим, часть библиотеки, причем погибли весьма ценные рукописи и художественные памятники. Указанные обстоятельства в соединении с личными качествами Василиска, лишенного и политического такта, и самых элементарных правил честности, произвели к нему общее охлаждение, не исключая даже ближайших к нему лиц. Этим воспользовался Зинон в целях восстановления своей власти и авторитета в столице. Посланный против него Василиском полководец Илл предпочел предаться на сторону Зинона; точно так же поступил и предводитель фракийских войск Арматий. Лишенный всех средств защиты Василиск решился было опереться на православную партию в Константинополе, обещая ей отмену прежних постановлений в пользу еретиков и опубликование отлучения на Нестория и Евтихия. Но ему не поверили и охотно впустили в Константинополь Зинона, не оказав ему сопротивления. Василиск искал спасения в храме св. Ирины и не прежде оставил его, как получив обещание Зинона не посягать на его жизнь. Заточенный после того в Армении в Кукуз он умер в 477 г.
Зинон обязан был возвращением власти столько же православной партии, сколько прямой и непосредственной помощи царицы Верины и вождей Илла и Арматия. Само собой разумеется, он должен был надавать много обещаний своим сторонникам, которые исполнить было не совсем легко. Не говоря о престарелой царице Верине, которая скоро лишена была влияния на дела и выслана из Константинополя, трудно было удовлетворить притязания военных людей Арматия и Илла. По отношению к первому Зинон исполнил все, что мог, назначив самого Арматия главнокомандующим войск, а сыну его, Василиску, дав титул Кесаря. Что касается Илла, он долго оставался действительной поддержкой для Зинона. Ему император был обязан устранением опасности, гРозившей ему от Маркиана, сына римского императора Анфемия, в 479 г. Но, может быть, это обстоятельство и было причиной больших притязаний Илла. Прежде всего по его козням был убит Арматий, затем, находясь в Малой Азии во главе военного отряда, он начал восстание против императора, имея намерение лишить Зинона власти и выставив самозванца в лице Леонтия (484). Это движение против Зинона было, наконец, сломлено Феодорихом, сыном Триария, состоявшим на службе империи и командовавшим отдельным готским отрядом. Из этого можно до известной степени понять, с какими затруднениями связано было царствование Зинона и как трудно было ему удовлетворить притязания своих приверженцев{2}.
Но самым важным вопросом, предстоявшим пред Зиноном, был церковный вопрос. Внутренние смуты в империи поддерживались вследствие церковного разделения. Василиск и Зинон лично не стояли на стороне приверженцев халкидонских постановлений о соединении двух естеств во Христе и, смотря по обстоятельствам, держались то православного, то еретического, т.е. монофизитского, воззрения. Теперь, когда восстановлением своим на престоле Зинон обязан был главнейше православной партии, он считал себя вынужденным в своих правительственных действиях высказаться определенно по церковному вопросу. В Малой Азии происходили колебания даже в среде епископов между православием и ересью. Но в Сирии и Палестине, в особенности же в Египте монофизитское учение одерживало верх, и ожесточенная борьба религиозных партий доходила до открытого мятежа против правительства. В Антиохии вождем враждебной православию партии был епископ Петр Кнафей, или Валяльщик, в Александрии – Петр Монг; там и здесь угнетаемая и приниженная православная партия обращалась в Константинополь с надеждой на поддержку и взывала о правительственном вмешательстве.
Константинопольский епископ Акакий внушил императору мысль сделать попытку примирения церковных партий. С этой целью в 482 г. издан был Зиноном знаменитый акт единения, или Энотик (ένωτικόν), так назывался эдикт, адресованный епископам, клирикам и монахам и всем христианам Александрии, Египта, Ливии и Пентаполя и имевший целью сближение монофизитов с православными, для чего допустивший некоторые уступки в способе изложения спорного учения. Как известно, яблоком раздора между партиями было учение о соединении во Христе двух природ – божеской и человеческой нераздельно, неслиянно, неизменно, непреложно (диофизиты в противоположность к монофизитам) Составленный Зиноном акт должен был так изложить учение о Сыне Божйем, чтобы не затронуть ни православных, ни монофизитов. Энотик, с одной стороны, утверждая истинное человечество и истинное божество Христа, как это было утверждено тремя первыми вселенскими соборами, предает проклятию ересь Нестория и Евтихия, но, с другой стороны, выразительно упоминая о символе первых соборов и избегая выражений «одна природа», «две природы», как будто намеренно замалчивает Халкидонский собор, составивший определение о двух естествах. Внесенное же в акт упоминание об этом соборе в таких выражениях: «Кто иначе думает или думал, в Халкидоне или на каком другом соборе, да будет анафема» – могло наводить на сомнения о том, какое значение приписывается этому собору рядом с другими.
Упомянутый акт имел целью, как сказано, примирить враждующие церковные партии, но намерения Зинона и патриарха Акакия не оправдались. Причина этого частью лежала в национальных различиях, составлявших существенный повод к раздорам в империи, в противоположности эллинизма к восточным национальностям Сирии и Египта, частью в жаркой полемике против этого акта со стороны римского папы, – полемике, сопровождавшейся отделением Восточной Церкви от Западной на 35 лет; наконец, неудача Энотика лежала и в самом существе этого акта – в его двойственности и неопределенности. Монофизиты остались им недовольны за то, что он прямо не высказывается против Халкидонского собора; православные ставили Зинону в вину то, что он принял на себя смелость решать вопросы веры без собора и что своим актом бросил тень на авторитет Халкидонского собора. Таким образом, следствием этого акта внутри империи получилось еще большее разделение: вместо двух партий явилось три, две крайних и одна средняя. Что же касается Римской Церкви, то последовавшее из‑за Энотика отлучение от Церкви патриарха Акакия и ответ константинопольского епископа изъятием имени римского папы из диптихов Восточной Церкви является иллюстрацией политического отделения Восточной и Западной империи, которая к тому времени совершенно подпадает господству варварских народов.
В царствование Зинона произошли, однако, события, снова выдвинувшие вопрос об единой нераздельной империи. После того, как миром с вандалами в 475 г. предотвращена была опасность от морских пиратов, появляются новые враги в лице германского племени готов.
Переходим к изложению важнейшего политического события времени Зинона – образованию германского королевства в Италии. Движение остготов в Италию до сих пор представляет много непонятного{3}. И, прежде всего, какими побуждениями руководился император Зинон, посылая Феодориха в Италию? Очень авторитетное мнение высказано Моммсеном, что образование остготского королевства в Италии есть в существе дело Одоакра, т.к. появление в Италии Феодориха было лишь личной переменой стоявшего во главе вождя. Одоакр первый порвал с традицией о Западной Римской империи и, объявив себя королем, дал выражение варварским притязаниям на земельные участки в Италии и право поселения. Когда он провозглашен был 23 августа 476 г. своим войском королем, уже одним этим нарушен был прежний порядок, т.к. Одоакра мало теперь занимал носитель императорской власти, из коих один (Непот) был в Далмации, а другой, с согласия Одоакра, спокойно доживал свои дни в Кампании (Ромул‑Августул). На место западного императора, которого больше не было, должны были осуществляться в Италии имперские права восточного императора, но по существу в Италии остались неизменны социальные, и политические, и этнографические отношения.
В 478 г. римский сенат по поручению Одоакра послал в Константинополь посольство, которое должно было передать знаки императорской власти упраздненной Западной империи и, вместе с тем, просить ° признании совершившегося факта. Послы должны были объяснить, что Италия не нуждается в отдельном императоре, и что достаточно для Запада и Востока одного общего императора. Сенат предложил назначить Одоакра для управления делами Запада, дать ему достоинство патриция и поручить ему управление Италией. И Зинон, несмотря на то, что в то же самое время западный император Непот просил у него помощи и войска, нашел возможным продолжать переговоры с Одоак‑ром и обещал дать ему звание патриция. При всем трудном положении дела Одоакр остался у власти в продолжение 13 лет; по смерти Непота, весьма вероятно, Зинон уступил ему звание патриция и признал его в правах на обладание Италией.
Нужно думать, что итальянские дела, однако, не могли оставаться безразличны для восточного императора, что новый порядок вещей, установленный Одоакром, не имел исключительно местного значения. Как ни скудны сохранившиеся известия, но из них можно видеть, что новое королевство не совсем укладывалось рядом с империей. Первый случай к тому представился в смерти Непота (480), которою Одоакр воспользовался для того, чтобы подчинить Далмацию своей власти, хотя всего естественнее было бы ожидать вмешательства восточного императора в наследство, оставшееся после западного императора. Трудно сказать, принимал ли Одоакр прямое участие во внутренних смутах, производимых в империи Василиском, Иллом и Феодорихом, сыном Триария, но есть известия, что византийсдае бунтовщики и повстанцы находили поддержку в Италии. Независимо от всего прочего, уже давно применяема была в империи политика ослаблять одного варварского предводителя, противопоставив ему другого. С этой точки зрения следует рассматривать вопрос о движении остготов в Италию.
Со времени распадения державы гуннов в придунайских областях Норике и Паннонии наступает полное безначалие. Римская власть не доходила до этих отдаленных провинций, и защита их предоставлена была местным силам. Хотя Одоакр сделал попытку заявить о своих притязаниях на имперские области на Дунае, но эта попытка вызвала появление новой политической и военной силы, которая была причиной гибели Одоакра. Распадение империи гуннов имело громадное значение в истории народностей Северо‑Восточной Европы, и потому необходимо здесь несколько остановиться на этнографии этих областей.
Наибольшая заслуга в деле окончательного ослабления гуннов принадлежит гепидам, которые после того заняли Дакию. Паннония занята готами. Дальнейшая история сосредоточивается около готского племени. Но никак нельзя думать, что мы имеем здесь дело с целыми народами, напротив, чаще всего это племена и военные дружины. В истории тех готов, которые приняли главное участие в образовании королевства в Италии, преимущественное значение принадлежит трем братьям из рода Амалов – Валамиру, Тиудемиру и Видимиру. Они стоят во главе военных отрядов, с ними переговаривается византийское правительство, они же получают от императора денежные средства на жалованье дружине. Рядом с старшинами из рода Амалов другой отряд готского племени упоминается на Нижнем Дунае близ Никополя; есть отряд готов в Далмации близ Драча. Наконец, была еще значительная готская дружина под предводительством Феодориха, сына Триария, которая даже стояла в более близких отношениях к империи, чем другие готы, и которая играла роль еще при жизни Ардавурия. Паннонские остготы находились в постоянном движении, т.к. вожди их недовольны получаемым от империи жалованьем, дружина ищет более обширных и плодородных земель для поселения. Чтобы заручиться верностью в исполнении принятых обязательств со стороны готов, правительство потребовало от них заложника (ок. 461 г.)– Таким образом, малолетний феодорих, сын Тиудемира, был воспитан в Константинополе и сделался полуогреченным германским князем. Между тем катастрофа, постигшая в Константинополе германцев, и появление новых военных отрядов из исавриицев не могли не отразиться на отношениях между готами и правительством. Прежде всего это вызвало враждебное движение среди готского отряда во Фракии, во главе которого стоял Феодорих, сын Триария, вследствие родственных отношений к Аспару и Ардавурию принявший слишком близко к сердцу постигшую их катастрофу. Вождь фракийских готов требовал от императора не только наследства, оставшегося после Аспара, но и претендовал на то политическое и военное положение, которое его родственнику принадлежало в империи. Весьма вероятно, что в целях ослабить вождя фракийских готов Зинон выпустил на свободу заложника паннонских готов Феодориха, воспитанного в греческих нравах и около 10 лет проведшего в столице. Но расчеты Зинона не оправдались.
По возвращении к своим соплеменникам Феодорих становится во главе движения паннонских готов, имеющего целью, с одной стороны, расширение занятой ими территории на счет соседних народов, с другой – приобретение военной добычи и средств пропитания. Что всего важней для византийского правительства было в этом движении – это новое направление, данное набегам под предводительством молодого Феодориха: готы появляются в Македонии, доходят до Фессалии и угрожают осадой Фессалонике. Это был важнейший момент в отношениях империи к готам.
Вероятно, тогда уже Зинон вступил в новые соглашения с Феодорихом, который по смерти отца своего Тиудемира сделался представителем рода Амалов, предоставив готам некоторые области в Македонии и наделив Феодориха титулом magister militum, т.е. введя его в тесную связь с империей. Во время возмущения Василиска, которое заставило Зинона бежать из Константинополя и искать спасения в горах Исаврии, оба Феодориха, как предводитель фракийского отряда, так и вождь паннонско‑македонских готов, носившие одинаковый имперский титул и состоявшие на службе, питали честолюбивые замыслы получить первенствующее положение и заручиться наибольшим влиянием. Василиска поддерживал Феодорих, сын Триария, Зинон опирался на силы и влияние другого Феодориха.
Возвращение Зинона к власти было в то же время триумфом для союзника его, Феодориха паннонского, который не только пожалован саном патриция, но усыновлен Зиноном. Для характеристики отношения империи к германским вождям, имевшим звание федератов, прекрасные Места имеются у писателя Малха{4}. Правительство Зинона ведет переговоры с Феодорихом, сыном Триария, который заявляет недовольство идущим от империи жалованьем и выставляет следующие причины для своих притязаний: «В прежнее время он мог бы удовлетвориться и скромным содержанием; ныне же, когда его поставили в необходимость собрать дружину, он должен или давать достаточное содержание своим людям, или воевать с империей». Правительство, находясь в затруднительном положении, согласилось выдавать Феодориху жалованье на дружину в 13000 военных людей, которых он будто бы у себя. Само собой разумеется, Зинон искал возможности ослабить слишком притязательного федерата, выставив против него другого варварского дружинника. Царствование Зинона представляет неоднократные примеры искусного применения этой системы, которая помогала устранять серьезную опасность без особенных потрясений.
Военная и политическая карьера Феодориха, сына Тиудемира, не может иметь достаточного объяснения, если не взвесить все обстоятельства его воспитания и ознакомления со взаимными отношениями римского мира к варварскому. Феодорих должен считаться одним из даровитейших представителей остготского племени, который прекрасно понял положение политических дел на Востоке и Западе. Видя, что некоторым германским племенам выпала уже счастливая роль основать национальные королевства на территории империи, Феодорих не хотел более ограничиваться скромной ролью федерата, хотя бы и отличенного высшими имперскими титулами: он начинает заявлять притязания на более важные полномочия. С этой точки зрения и следует оценивать его беспокойную деятельность, пока она не увенчалась исполнением его заветной мечты. Находившийся под его властью народ‑войско, оставив паннонские долины, бродил по Македонии, ища места для оседлости. Нужда и голод заставляли готов искать населенных и обработанных мест, ибо идеал варваров – владеть плодородными землями, обрабатываемыми трудом местного населения, властвуя над которым можно бы было проводить праздную жизнь господина и воина.
Уже находясь в Македонии, Феодорих бросал взоры на Италию и предлагал императору Зинону принять на себя восстановление в Италии нарушенного Одоакром порядка и снова призвать жившего в Салоне Непота на престол западных императоров{5}. Наблюдавший за движением готов Феодориха полководец Зинона Сабиниан нанес им значительное поражение в 479 г.; но в то же самое время фракийские готы Феодориха, сына Триария, стали угрожать самому Константинополю, поставив Зинона в необходимость искать новых союзников на Севере, чтобы отвлечь от Константинополя опасность. Неожиданная смерть вождя фракийских готов устранила на этот раз опасность; часть его дружины перешла, по‑видимому, к представителю рода Амалов, приняв участие в его дальнейших приключениях. Тем не менее, Зинон нашелся вынужденным вновь вступить в соглашение с Феодорихом, которому снова были предоставлены титул главнокомандующего и, кроме того, почетное звание консула на 484 г. В ближайшее затем время он находится в близких и дружественных отношениях к императору, пользуясь его доверием.
В высшей степени любопытно отметить, что Феодорих стоял во главе имперских войск, назначенных против бунтовщика Илла, находившегося в сношениях с Одоакром; что он же участвовал в отражении болгар, тогда в первый раз упоминаемых в истории. Тем не менее, доверие к нему со стороны Зинона не было продолжительно. Еще не было окончено дело с Иллом в Малой Азии, как Феодорих был отозван от командования войсками. В 486 г. мы находим его в открытой войне с империей, он опустошает Фракию, и до самых стен Константинополя для него не было преграды, т.к. имперское войско было на азиатской стороне и занято усмирением Илла. Тогда император послал в готский Лагерь сестру Феодориха, бывшую придворной дамой при императрице, которая и уговорила Феодориха отступить от Константинополя (487). Нужно думать, что в это время уже начались переговоры насчет переселения остготов в Италию.
Мысль об Италии для Феодориха не была неожиданностью; уже и ранее он делал императору предложение восстановить Непота на престоле западного императора, прогнав из Италии Одоакра. Что касается Зинона, для него близость Феодориха начала представлять значительные затруднения, т.к. вождя остготов не удовлетворяли более ни титулы и достоинства, ни денежные выдачи; народ же, стоявший под его властью, требовал от него новых земель, которые обеспечивали бы ему спокойную жизнь и пропитание. И как раз в это время так складывались обстоятельства, что проект войны в Италии казался весьма своевременным и уместным. С одной стороны, на Одоакре лежало подозрение, что он поддерживает Илла, чем затронуты были интересы Зинона; с другой же – у Феодориха просил защиты ругийский князь Фридрих, прогнанный Одоакром. Во всяком случае, не без согласия императора его magister militum стал собирать войско для движения в Италию. Конечно, не весь народ готский пошел с Феодорихом, многие остались на прежних местах, но зато к нему могли примкнуть и часть ругов князя Фридриха, и часть охотников из других германских племен, и, может быть, некоторые римские колонисты. Это была разнообразная по своему составу масса людей, соединенная общим военным начальством{6}.
Зимой 488/89 г. началось народное движение среди готов. Военные люди пешком и на конях; дети, женщины и старики со всеми пожитками на возах – все эти толпы составляли громадную движущуюся массу народа. Путь шел через нынешнюю Болгарию к Срему. Здесь пытались загородить дорогу гепиды, вероятно по внушению Одоакра, но Феодо‑рих нанес им страшное поражение, захватив их лагерь с большими запасами продовольствия. Дальнейший путь шел на Любляны и Ак‑вилею. Одоакр, очень хорошо понимая, что Феодорих идет в Италию именем императора, ответил на открытый вызов тем, что провозгласил Цесарем своего сына{7}.
О ходе военных столкновений между Феодорихом и Одоакром источники дают мало известий. Первое дело было 28 августа 489 г. в Северной Италии, оно окончилось в пользу Феодориха; через месяц готы стояли под Вероной, где Одоакр собрал свои силы, но и здесь перевес был на стороне Феодориха. В то время, как Одоакр заперся в тогдашней столице Равенне, вся Северная и Средняя Италия постепенно перешла на сторону Феодориха, которому итальянцы оказывали доверие как императорскому посланцу. Большим ударом для Одоакра, окончательно подорвавшим его положение, было то, что его главнокомандующий Туфа с частью войск перешел на сторону победителя был, однако, еще момент, когда измена Туфы Феодориху и пе‑Реход его на сторону Одоакра вновь подняли значение Одоакра в Северной Италии, но в течение 490 г. Феодориху пришло подкрепление от вестготов, с которым он нанес Одоакру новое поражение при Адде и окружил его вновь в Равенне. Три года продолжалась осада этого важного и укрепленного города; лишь с помощью флота, отрезавшего Равенну от морских сношений и от подвоза съестных припасов, удалось, наконец, Феодориху принудить своего противника к сдаче. Равеннский епископ Иоанн вышел из осажденного города в лагерь готский и начал переговоры о сдаче города. Насчет условий сдачи имеются противоречивые известия: по одним – Одоакр выговорил себе право на одинаковую власть в Италии с Феодорихом, по другим – побежденному предоставлено было право жизни. Сын Одоакра Фела остался заложником у Феодориха. 5 марта 493 г. готы вступили во владение Равенной, через 10 дней Одоакр был убит.
Хотя не может возникать сомнения в том, что Феодорих шел в Италию с согласия императора, и что сопровождавшее его войско‑народ имело определенную цель поселения в Италии на более выгодных условиях, чем это было в придунайских провинциях, тем не менее, ни Зинон, ни Феодорих не могли предвидеть всех подробностей этого важного предприятия. Еще прежде, чем занята была Равенна, т.е. прежде решительного дела, определившего судьбу Одоакра, Феодорих послал в Константинополь посольство, во главе которого стоял сенатор Фест. И ранее, когда Одоакр захватил власть, он чрез посольство испрашивал у императора милости – признания его в достоинстве патриция, каковое и давало ему право на управление Италией. Феодорих давно уже был пожалован в это звание, и, следовательно, его посольство имело другое значение. Но в это время произошли именно те события, которых не могли предвидеть договаривавшиеся стороны: в апреле 491 г. умер император Зинон, и на его место вступил Анастасий, а в Италии готы‑победители подняли своего предводителя на щит и провозгласили его королем. Несколько лет итальянские дела оставались в неопределенном положении, т.к. в Константинополе не хотели санкционировать совершившихся событий, хотя, в конце концов, Анастасий должен был вступить в соглашение с королем Италии.
Оставляя изложение дальнейших событий в Италии до другой главы, приведем здесь несколько сведений из редкого по своей ценности и непосредственности памятника – жития св. Северина, который подвизался во второй половине V в. в местности, имеющей для нас глубокий исторический интерес. В жизни св. Северина упоминаются местности Asturis, Comagenis, Favianis, лежавшие на Дунае, на границе провинций Норика и Верхней Паннонии, неподалеку от нынешней Вены{8}. Слава свят ого широко распространялась на оба берега Дуная, и немало языческих германцев было им обращено к христианству. Это один из важнейших миссионеров, деятельность которого оставила глубокие следы в местах, где через несколько десятков лет будут господствовать славянские племена. Для второй половины V в. чрезвычайно важны сведения жития св. Северина для характеристики взаимного отношения римского и романизованного населения и варваров. Вся не защищенная городами и крепостями местность находится уже в руках варваров, в городах живут остатки римлян с слабым гарнизоном, который боится выходить за стены и не в состоянии защищать горожан, имеющих надобность по делам выходить из города. Жалкий римский трибун говорит святому· «У меня мало воинов, но если ты повелишь, я выйду против врагов в надежде на твои молитвы!» Политическое положение рисуется в том виде, как оно было после падения державы гуннов, чем и начинается жизнеописание, накануне движения остготов в Италию, первый толчок которого уже сказывается на Дунае в угрозах королю ругов.
Роль св. Северина хорошо рисуется его сношениями с Одоакром, которому он предсказал 13‑летнее царствование, и тем влиянием, которое он имел в королевском доме ругов. Очень любопытны известия о постепенном передвижении романизованного оседлого населения сначала в большой город Лавреак, а потом в Италию, куда было торжественно перенесено тело св. Северина при папе Геласии (492–496). Автор жизнеописания весьма осведомлен в политических событиях своего времени и сообщает такие факты, случившиеся при жизни святого, которые имеют глубокий исторический интерес. Таково, например, сообщение о причинах, вызвавших войну Одоакра с ругами, т.е. о том событии, которое дало Зинону и Феодориху повод рассматривать Одоакра как бунтовщика и ослушника императорской воли. Таково же сообщение о роли Онульфа, брата Одоакра, который вербовал на Дунае охотников для перехода на службу к Одоакру и вызвал обширное переселение в Италию романского населения. Ввиду исключительной важности сведений, сообщаемых нашим житьем, оно имеет большое значение для истории V и VI вв. и вполне может служить введением к истории иммиграции славян в придунайские провинции.

Глава XII
Анастасий (491‑518). Положение дел на дунайской границе. Виталиан. Персидская война

Царствование Анастасия может быть с большим основанием, чем какое‑либо предыдущее, причислено к таким, которые вводят в существо и содержание византийской истории. Не столько сам Анастасий, сколько выдвинутые его временем вопросы и характер внешних и внутренних отношений империи в самом конце V и в начале VI в. характеризуют уже новую эпоху, созданную влиянием тех исторических деятелей, которые мы пытались выяснить в предыдущих главах. Ввиду этого нам следует несколько подробней рассмотреть это царствование со стороны внешней политики, а равно и внутренних отношений.
Анастасий не связан был никакими родственными узами ни с императрицей Ариадной, ни с Зиноном. Он происходил из Диррахия в нынешней Албании от малоизвестных родителей, о которых сохранилось известие, что они не принадлежали к господствующей Церкви, а исповедовали или арианство, или манихейство. О службе Анастасия и о положении его в Константинополе в придворном звании силенци‑ария также почти не имеется известий. Он был обязан возведению на престол благорасположению царицы Ариадны, которая вышла за него замуж, предварительно предложив сенату и народу провозгласить его царем.
Для положения церковной политики в это время важно отметить, что тогдашний константинопольский епископ Евфимий из опасения не вполне православных убеждений Анастасия потребовал от него перед венчанием на царство письменного акта исповедания веры вместе с обязательством оставаться верным церковному учению. Этот акт передан был на хранение скевофилику св. Софии и имел известное значение в последующих отношениях Анастасия к Церкви. Об отношениях нового императора к народу и об его популярности в Константинополе говорит известное благожелание, выраженное императору в первый раз, как он явился перед народом: «Будь на царстве таким, каким ты был в частной жизни». Что это вполне соответствовало характеру Анастасия, видно из переписки папы Геласия, где выражена та же мысль о безупречной жизни его{1}. 
Прежде всего Анастасию предстояло обезопасить себя против притязаний брата умершего императора Лонгина, который был во главе сената и опирался на стоявшее в Константинополе войско. Лонгин образовал движение против императора и начал бунт, подобно тому как Василиск против Зинона; в Константинополе происходили уличные схватки между бунтовщиками и приверженцами Анастасия, пожар истребил наиболее населенную и лучше застроенную часть города, причем сгорел ипподром. Анастасий лично руководил борьбой с бунтовщиками и не раз находился в весьма затруднительном положении. Современники называли это движение гражданской войной, в которой городское население держало сторону бунтовщиков, «статуи царя и царицы таскаемы были на веревках по улицам города». Пять лет продолжалось такое положение, наконец Анастасию удалось положить предел войне и привлечь на свою сторону войско щедрыми раздачами жалованья.
Изгнанные из Константинополя исавры продолжали некоторое время вести партизанскую войну во Фригии, вследствие которой родина исавров, гористая местность близ Тавра, подверглась опустошению и разорению. Часть населения переведена во Фракию, особенные привилегии и денежное жалованье в пользу исаврийцев отменены. т.к. с народным движением, исходившим из Исаврии, соединилось движение константинопольского городского населения против власти императора, то усмирение исаврийского бунта потребовало чрезвычайно больших жертв и подвергло серьезному испытанию вопрос о национальном войске, который никогда не получил разрешения в Византийской империи.
Характерным отличием времени Анастасия нужно признать беспрерывные веденные империей войны и притом не на одном фронте. Хотя нельзя сказать, чтобы эти войны выдвинули в особенном свете слабость или силу империи, но важность их заключается в том, что они обнаружили все реальное значение тех элементов, на которых основывались существование и дальнейшее развитие Византийской империи. Выдвигая в этом отношении внешние и внутренние события времени Анастасия и желая рассмотреть их в надлежащей и свойственной им перспективе, мы находим полезным начать с внешних дел на дунайской границе.
Хотя до конца V в. провинции Паннония и Норик номинально считались еще в пределах империи, но фактически римский элемент был здесь тогда уже весьма ослаблен и держался разве в городах, между тем как все незащищенные места оставались во власти номадов германского и скифского происхождения. Передвижение остготов под предводительством Феодориха значительно ослабило население в дунайских провинциях и освободило их для новых и запоздалых народных движений из Восточной Европы.
В жизни св. Северина, который подвизался в конце V в. на границе Норика и Паннонии, приводятся чрезвычайно живые наблюдения о фактической слабости римской власти в этих областях и о постепенном отступлении оседлого населения или на юг от Дуная, или на запад по следам готских передвижений. С Феодорихом, а равно и после утверждения его в Италии, двигались новые и новые волны народные из приду‑найских областей, где снова в конце V и в начале VI в. незаметно Утверждения прочного порядка вещей, а, напротив, начинает как раз после ухода готов подготовляться новый и гораздо более прежнего Радикальный этнографический, а вместе и политический переворот.
Ввиду этого для нас представляются весьма важными те факты, Которые наблюдаются на северной дунайской границе во время Анастасия.
Уже в 493 г. начали обращать на себя внимание Анастасия дунайские события. Здесь после отлива готов, а с ними и других на‑Родностей в Италию начинают появляться новые народы, вступая то во враждебные, то в мирные отношения с империей. Упоминаемые в современных сухих хрониках то под именем болгар и готов, то под своим собственным именем, славяне с конца V в., несомненно, приближаются к Дунаю и нередко переходят на южную его сторону с целями грабежа и набега. В 493 г., по свидетельству комита Ма‑рцеллина, полководец Юлиан «в ночном сражении поражен был скифским железом»{2}. Т.к. дело было во Фракии, то ясно, что славянское движение за Дунаем беспрепятственно шло по нынешней Болгарии и Румелии.
Рядом со славянскими набегами начинаются болгарские. Уже в 499 г. тот же Марцеллин сообщает о серьезной опасности со стороны болгар, сделавших набег на Фракию. Против них был отправлен с 15‑тысячным войском и с громадным обозом военных орудий командовавший иллирийскими войсками Арист, которому болгаре нанесли, однако, сильное поражение во Фракии; в этом сражении, говорит писатель, погибла «иллирская военная доблесть». Весьма любопытно заметить, что, по‑видимому, после этого поражения Фракия оставалась без защиты несколько лет сряду: когда в 502 г. те же болгаре снова сделали в эту страну набег, то не нашли в ней «никакого сопротивления». В 517 г. опустошения распространяются на Македонию и Эпир, конные варвары доходят до Фессалии и Фермопил, империя снова не в состоянии оказать им сопротивления. Император был вынужден, чтобы побудить врагов к отступлению и выкупить у них пленников, поручить префекту Иллирика Иоанну выплатить славянам 1000 ф. золота. Надеясь еще возвратиться к вопросу о славянах, заметим здесь в заключение, что при Анастасии частью понято было не только значение славянской иммиграции, но даже и невозможность бороться с постоянно возобновляющимся напором из‑за Дуная. Памятником такого положения дел служит построенная Анастасием так называемая Длинная стена, которая шла в расстоянии 40 в. от Константинополя в направлении от Мраморного моря близ Силиврии и до Черного моря близ Деркона и имела целью защиту Константинополя от неожиданных нападений северных варваров, иначе – против болгар и славян. Это громадное сооружение делало из Константинополя род острова, защищенного морем и стеной{3}.
Весьма вероятно, что в связи с рассказанными событиями на дунайской границе нужно объяснять громадное напряжение и силу, обнаруженную в восстании Виталиана. О происхождении этого лица трудно сказать что‑либо определенное, но несомненно, что он имел близкие сношения с болгарами и славянами и выступил против Анастасия с войсками, собранными из разных народов. Весьма любопытно также отметить, что он является защитником православной идеи против якобы еретичествующего Анастасия. Виталиан и потому должен привлекать к себе внимание, что он выступает далеко не в качестве предводителя партизанского отряда, стремящегося сделать быстрый набег и удалиться снова на безопасное расстояние: у него, напротив, замечаются организаторский талант и хорошо обдуманный план военных действий; он преследует определенную цель, для достижения которой умел пустить в оборот громадные средства. Оказывается, что Виталиан был сыном предводителя федератов в придунайских областях. Главное начальство над имперскими войсками принадлежало тогда племяннику императора Ипатию, который позволил себе убавить или прекратить выдачу идущего от казны федератам содержания.
Виталиан, приняв на себя защиту интересов расположенных в Мизии и Фракии федератов{4}, стал во главе недовольных, собрав из них армию в 50 000 и предъявив к императору требование об уплате федератского жалованья. В то же время он старался обеспечить себе свободу действий тем, что убил подчиненных Ипатию предводителей отдельных отрядов: Константина Целерина и Максенция. Распуская слух, что он идет на защиту православия и желает восстановить лишенных мест епископов, Виталиан направлялся к Константинополю, для защиты которого у императора, по‑видимому, не было никаких средств. Уже неприятельские отряды были близ города, уже ближайшие окрестности подвергались опустошению; ясно, что Длинная стена не остановила врагов. В это время Анастасий принял ряд энергичных мер, чтобы ослабить бунтовщика. С целью противодействовать слухам об еретическом правительстве император приказал развесить по стенам города кресты и объявления о действительно честолюбивых планах Виталиана, а чтобы защищать стены города, он назначил на военную службу чиновников и привлек на свою сторону население Малой Азии, «освободив его от четвертой части подати со скота». Независимо от того он послал для личных переговоров с Виталианом стратига Патрикия, который старался подействовать на бунтовщика убеждением, но получил от него в ответ повторение известных требований – удовлетворить притязания фракийских федератов, обиженных Ипатием, и восстановить в империи православие. Не успев ничего в этом направлении, на следующий день Анастасий вступил в переговоры с подчиненными Виталиану предводителями и нашел их более сговорчивыми. Частью дав веру обещаниям Анастасия насчет православия, что все спорные вопросы он предоставит на суд папе, частью убежденные и подкупленные дарами, некоторые предводители начали колебаться и склоняться на сторону Анастасия, вследствие чего Виталиан решился отступить от столицы (514). Но на этом не окончилось движение федератов. Анастасий назначил главнокомандующим войск во Фракии опытного полководца Кирилла, которому в первое время посчастливилось и удалось лишить бунтовщика некоторых занятых им позиций, но затем Виталиан убил его ночью, подкупив его стражу. Тогда Анастасий назначил своего племянника Ипатия вновь во Фракию, дав ему войско в 80000.
Но события скоро показали, что в Мизии и Фракии имперским войскам нужно было действовать, как в неприятельской стране. Один за Другим попадают в плен к неприятелю византийские вожди, подчиненные Ипатию. Наконец, когда византийский полководец раскинул стан близ нынешней Варны и укрепился в нем, неприятели напали на этот лагерь, прорвали окружавшие его укрепления и нанесли грекам полное Сражение. Говорят, что погибло более 60 000; сам Ипатий и множество Важных предводителей попались в плен. Это был чрезвычайно важный Успех для Виталиана, который окончательно решил борьбу в его пользу. Анастасий принужден был дать ему большой выкуп за Ипатия и попавших с ним в плен других вождей. Но и это не помогло. Посланные с выкупом чиновники были в пути ограблены и взяты в плен. Виталиан ПоДчинил себе Созополь и другие города, остававшиеся еще верными императору, принял титул императора и начал новый поход против Константинополя, более опасный и серьезный, чем то было раньше, т.к. теперь в его распоряжении был и флот, имевший запереть город со стороны моря. Морские суда вошли в Босфор и дошли до Сосфении (ныне Стения); там же расположился Виталиан с пешим войском. Находясь в крайне трудных обстоятельствах, Анастасий согласился на все требования Виталиана. Ему дана была громадная сумма в 5 тыс. ф. золота за Ипатия, лично же самому Виталиану предоставлено звание главнокомандующего во Фракии со всеми связанными с этим титулом преимуществами и денежными выдачами. В высшей степени также любопытно, что император и бунтовщик договариваются здесь как две стороны и дают взаимную клятву верности, причем Анастасий давал слово восстановить на местах изгнанных им епископов.
Но и это не удовлетворило Виталиана. В 515 г. вновь мы видим его перед Константинополем, и тем серьезней была опасность, что в то же самое время варварские отряды появлялись в Македонии и Фессалии, с одной стороны, и в Малой Азии – с другой. Ближайшим поводом к новому походу было то обстоятельство, что Анастасий передал командование фракийскими войсками другому стратигу, по имени Руфин, очевидно, лишив Виталиана своего расположения и всех привилегий. Виталиан снова подошел к столице и расположился на Босфоре от Стении до нынешней Галаты; со стороны моря он запер столицу морскими судами, пришедшими из Черного моря. На этот раз решение дела зависело от флота. Императорскими судами командовал адмирал Марин, на одном из быстроходных судов командиром был Юстин, будущий император и основатель новой династии. Искусным ударом Юстин привел в расстройство неприятельские суда, между тем как Марин, стоя со своими судами против Константинополя, воспользовался этим обстоятельством и одержал полную и блестящую победу над флотом Виталиана. Преследуя поодиночке неприятельские суда, Марин заставил их пристать к берегу и почти уничтожил все силы Виталиана. С тех пор падает военное и политическое значение этого опасного соперника Анастасия. Заменивший его во Фракии Руфин постепенно восстановляет здесь нарушенный порядок. Двое из ближайших сотрудников его, Анастасий и Доминик, были захвачены в плен и доставлены в Константинополь, где они были преданы суду и обезглавлены.
Бунт Виталиана, хотя не имел лично для него непосредственных практических последствий, сопровождался важными результатами в истории. Приводя три раза под Константинополь отряды, собранные из племен разного происхождения, и истребовав от правительства огромные денежные выдачи, Виталиан обнажил перед варварами слабость империи и громадные богатства Константинополя и приучил их к комбинированным движениям с суши и с моря.
Не менее сильное напряжение предстояло сделать Анастасию на восточной границе его империи. Пограничные недоразумения с Персией в сущности никогда не прекращались, хотя со времени неудачного похода Юлиана открытой войны не объявлялось ни с той, ни с другой стороны. Нужно сказать, что ведение войны с Персией представляло чрезвычайные затруднения как вследствие отдаленности театра военных действий, так и по недостатку опорных пунктов, откуда можно было бы пополнять убыль в людях и в провианте, что весьма чувствительно отразилось и на судьбе той войны, которую нам предстоит рассмотреть.
По миру с персами в 363 г. император Иовиан должен был уступить персам пять провинций на границе Армении и Месопотамии и сильно укрепленный город Нисибис, владение которым, впрочем, особенной статьей было обусловлено сроком в 120 лет{5}. Кроме того, обе империи взаимно обязывались посылать вспомогательные отряды одна на помощь другой; в особенности это условие касалось тех врагов, которые угрожали набегами со стороны Кавказа. Ввиду того, что с этой стороны в V в. весьма сильно угрожали нападениями гунны, персидские цари постоянно предъявляли требования к Византии насчет вспомогательных отрядов, хотя охотно удовлетворялись и денежными выдачами вместо военной помощи. В одной из войн с гуннами погиб персидский царь Пероз. Сын его и преемник Кобад, или Кавад, вступивший на персидский престол почти в то же время, что и Анастасий, послал в Константинополь посольство с требованием невыданных за прежние годы субсидий.
Между тем в Византии давно уже относились с недоверием к политике персов. В особенности поводы к неудовольствиям подавала религиозная политика персов в соседней и частью подвластной им Армении, где под влиянием новой нравственной и социальной системы, известной по имени основателя ее Μаздака, началось гонение на христианство. Армяне просили у Анастасия помощи и предлагали ему принять их в свое подданство, начав в то же время движение против персов и разрушив выстроенные ими храмы. Персидская война началась в 502 г. походом царя Кобада в Армению, когда со стороны Византии не принято еще было никаких военных действий. Первый удар сделан был на город Феодосиополь (Эрзерум), который сдался персам без сопротивления вследствие измены префекта города Константина. Кобад, разрушив город до основания и забрав в плен его жителей, переселил их в Персию. Прошедши всю Армению с севера, Кобад к осени того же года расположился лагерем под городом Амидой, находившимся на границе Армении и Месопотамии. Здесь персидский стан стоял три месяца, т.к. осада города потребовала применения инженерного искусства и встретила серьезное сопротивление со стороны гарнизона. Чтобы взять город, персы стали насыпать высокий вал, с которого можно было бы завязать дело с защитниками города. Но гарнизон осажденной Амиды, сделав подкоп под стену и под насыпанный персами вал, старался тайно выносить землю и портить вал. Действие стенобитных машин осажденные ослабляли кожами убитых быков, а приближавшихся к стенам неприятелей отражали горячей водой и горючими веществами, Которые уничтожали деревянные военные машины. Кроме того, в распоряжении осажденных были метательные снаряды, которыми они бросали огромные камни в осаждающих, нанося большой вред людям и снарядам.
Говорят, что в течение осады погибло громадное число персидских воинов столько же от суровой стужи, как и от неудачных приступов к стенам. Кобад был уже готов снять осаду и предлагал осажденным уплатить ему небольшую сумму за отступление, как в пользу персов. Неожиданно сложились благоприятные обстоятельства, передавшие им город. Собственно, точных сведений об этом не дают даже и очень осведомленные о событиях писатели, и притом современники, как Иисус Стилит и ритор Захария. Будто бы одно из главных укреплений стены вверено было защите монахов, которые недостаточно внимательно относились к порученному им делу и раз ночью не доглядели, как персы приблизились к стене и подставили лестницы. По другим слухам, персы пробрались в город через подземный ход, воспользовавшись темной ночью. Так или иначе, город был взят неожиданно, и защитники оказались не в состоянии принять мер к спасению. Три дня продолжалась, однако, в городе неравная борьба между персами и побежденными горожанами. Огромная добыча из золота, серебра и драгоценных одежд, равно как мраморные статуи и всякие драгоценности снесены были на реку Тигр и отправлены на судах в Персию. Когда по приказанию Кобада стали очищать город от трупов защитников, погибших во время битвы последних дней, то насчитали, говорят, до 78000. Персы не желали окончательно разрушать этого города; напротив, имея в виду его укрепления и географическое положение на границе между двумя империями, они предполагали сохранить его как крепость, на которую можно бы было опираться в войне с Византией, для чего Кобад, отступая с войском от Амиды, оставил в ней гарнизон из 3000 человек.
Между тем как сам Кобад три месяца провел под Амидой, отдельные персидские отряды делали опустошительные набеги по Северной Месопотамии, доходя до Едессы, причем персам помогали арабские хищники, наводившие ужас на местное население и заставлявшие его искать спасения в Сирии. По всему заметно, что осенью и зимой 502 г Анастасий не имел на границе достаточных военных сил для противодействия персам, и что он не терял надежды на мирное разрешение недоразумений. Но когда была взята Амида и персы стали угрожать другим городам, император собрал войско и послал его летом 503 г. на восточную границу. Может быть, следует пожалеть, что войско было разделено на три отряда, во главе коих стояли отдельные стратиги: Ариобинд, Патриций и Ипатий. Первый происходил от знаменитых германцев на службе Византии Аспара и Ардавурия и занимал должность главнокомандующего восточными войсками; Ипатий принадлежал к высшему классу в обществе как племянник Анастасия; Патриций также был из числа известных тогда полководцев. Кроме названных вождей в персидском походе участвовали еще комит Иустин, преемник Анастасия на престоле, и получивший вскоре затем большую известность Виталиан, о котором была уже речь и который принимал участие вместе с своим отцом Патрициолом. Во главе войска стояли большею частью не греческие племена, а самое войско состояло из разных по этнографическому составу элементов: тут были фракийцы, готы, бессы, т.е. разные племена, состоявшие в качестве федератов на службе империи. Но прежде чем византийское войско встретилось с неприятелями, между вождями обнаружилось несогласие, имевшее чрезвычайно вредные последствия для хода военных дел.
Прежде всего все три вождя действуют раздельно, каждый на собственный страх. Ариобинд расположился лагерем в окрестностях города Нисибис в провинции Мигдонии, остальные два вождя остановились близ Амиды. Хотя Ариобинд приглашал своих товарищей поспешить на юг, чтобы принять участие в осаде Нисибиса, но они отклонили предложение и тем дали Кобаду возможность оттеснить Ариобинда к Едессе. Между тем Патриций и Ипатий начали осаду Амиды, которая легко бы им и сдалась, если бы у них хватило смелости и настойчивости, и если бы они не сняли преждевременно осады из страха перед Кобадом. Хотя затем Патриций пытался нанести вред персам, но сам был окружен ими и едва спасся бегством в Самосат. Товарищ его Ипатий был отозван в Константинополь и в дальнейшем ведении войны не принимал участия. Теперь, когда для персов устранена была опасность вторжения в их область, они сами могли начать наступательные действия – по направлению к Константине и Едессе, где стоял Ариобинд.
Осенью 503 г. военные дела сосредоточились около Едессы, которую Кобад желал взять приступом. Ариобинд нашел в Едессе достаточно укрепленный опорный пункт и успел отстоять город против персов. Наконец Анастасий назначил для войны с персами нового вождя в лице Целера, которому и удалось изменить ход дел в пользу империи. Целер был земляк Анастасия и пользовался его доверием. Он был назначен с большими правами, чем другие вожди, и потому мог придать войне некоторый план и единство, чего прежде недоставало. Прежде всего обращено было внимание на Амиду, в которой содержался персидский гарнизон и которая мешала операциям в Месопотамии, т.к. персы распоряжались здесь со всею свободой, не боясь соперников. Сюда был направлен Патриций, стоявший в бездействии в Мелитене в Южной Каппадокии, который отрезал Амиду от внешних сношений и нанес поражение присланному Кобадом отряду персов. Затем началась осада Амиды, которая потребовала продолжительных земляных работ, имевших целью подкопаться под стену и окружить ее валом. Осада велась медленно, т.к. Патриций имел в виду вынудить сдачу города голодом. В то же время другие вожди, Целер и Ариобинд, начали наступательный поход – один в Персию, другой в персидскую Армению. Все это значительно подняло авторитет Византийской империи в этих местах, так что местные армяне и арабы стали изменять персам и переходить на сторону византийской партии.
В особенности же персам повредило то обстоятельство, что северным границам Персии стали угрожать гунны, против которых должен был идти сам Кобад. Итак, приняв во внимание, что военное счастье совершенно перешло к грекам и что Амида далее не может сопротивляться, Кобад начал с Целером переговоры о мире, освободив из плена значительное число военных и гражданских чинов, захваченных в первый год войны, и послав их к Целеру с предложением принять их в обмен на тех персов, которые заперты в Амиде. Между тем, как шли переговоры об условиях мира, которые нуждались еще в утверждении Анастасия, состоялась сдача Амиды в конце 504 г., т.е. спустя два года после занятия ее персами. т.к. персы в этом отношении перехитрили Целера, потребовав у него выкупа за город и свободного выхода всех персов с таким количеством имущества, какое каждый мог на себе вынести, то гРеки были весьма раздосадованы, когда оказалось, что в Амиде продовольствия оставалось не больше, как на семь дней. Желая вознаградить город за все потери, испытанные им во время войны, император приказал снабдить Амиду съестными припасами, освободил на семь лет от торговых пошлин, приказал возобновить на казенный счет стены и публичные здания в городе, одарил жертвами и пожалованьями соборный храм Амиды. Вообще нужно отметить как характерную черту времени то обстоятельство, что Анастасий принял самые энергичные меры к уврачеванию бедствий, нанесенных войной. Так, по всей Месопотамии проведено облегчение податной системы, отдельным городам пожалованы разные милости и большие суммы на возведение стен, на устройство водопроводов и бань. Мир заключен был в 506 г. в местности близ города Нисибиса и местечка Дары на семь лет. Та и другая стороны обязывались сохранять пограничную черту владений, как это было до войны. Анастасий послал Кобаду богатые дары, но, как показали ближайшие события, это было сделано с целью отвлечь внимание Кобада от задуманного им важного предприятия на самой границе греко‑персидских владений.
Сейчас же после заключения мира византийское правительство приступило к постройке крепости в той именно местности, где происходили военные действия между персами и греками. Здесь, на месте незначительного местечка, представлявшего, однако, важные военные преимущества, по имени Дар построен был по приказанию Анастасия укрепленный важными стратегическими сооружениями город, названный Анастасиополем; этому городу суждена была в будущем крупная роль.
По словам ритора Захарии, историка этой войны, Анастасий обратил должное внимание на объяснения, данные возвратившимися с войны вождями по поводу причин малоуспешных действий византийского войска. Они указывали, что, не располагая осадными машинами и материалом, они не могли взять города Нисибиса, и что, кроме того, на месте военных операций византийцы не имели ни достаточных укреплений, ни продовольствия, ни воды для питья. Как скоро, говорили вожди, мы удалялись от Амиды и Константины, мы не имели для себя прочной опоры и находились в постоянной опасности подвергнуться неожиданному нападению со стороны неприятеля. Возникала поэтому настоятельная потребность, чтобы на границе, близ гор, отделяющих Месопотамию от Армении, был построен византийский город, который служил бы военным лагерем, и где была бы устроена фабрика для военных снарядов и оружия – в защиту этой области против персидских и арабских разбойников.
Признав важность сделанных представлений, Анастасий поручил Фоме, епископу Амиды, доставить ему план местности и, рассмотрев положение территории, наметил местечко Дару для сооружения города. Император не пожалел средств на предстоявшие громадные расходы· Епископу Амиды предоставлены были значительные денежные и земельные пожалования для устройства церковных дел в Даре, антиохийскому патрицию Каллиопию поручено было высшее наблюдение за постройками, множество мастеров и разного рода ремесленников снаряжено было из приморских областей, чтобы с необходимой поспешностью начать и вести постройку стен и публичных зданий. т.к. правительство не щадило средств, то в короткое время собралось здесь громадное число населения; кто хотел работать, наживал большие деньги, по свидетельству писателя‑современника. Работа велась с большой скоростью, т.к. опасались, чтобы персы не сделали затруднений, вследствие чего постройки не были достаточно прочны, как оказалось впоследствии. Выстроен был большой дворец, публичные бани, церкви, портик, водопровод и громадная цистерна, в которой собиралась проведенная с окружающих гор вода. Городу дано имя Анастасиополя, в нем поставлена статуя царя и перенесены в него мощи св. Варфоломея. Крепкие стены шли кругом города, на окружающих холмах сооружены укрепления, между ними башня геркулесова обращена прямо на персидский город Нисибис. Чтобы привлечь в город население, ему предоставлены различные привилегии, освобождение от повинностей и торговые преимущества. Город Анастасиополь играл важное значение в отношениях с Персией. При Юстиниане он был вновь укреплен и снабжен средствами защиты. Развалины Анастасиополя сохранились и по настоящее время. Новейший путешественник, профессор Сахау, описав эти развалины, замечает: «По нашим понятиям положение города как военной крепости чрезвычайно неблагоприятное, ибо с запада и востока городом командуют вблизи от него расположенные скалистые холмы»{6}.
Вступив на престол уже в преклонных летах, Анастасий не был склонен резко изменять церковную политику, которая тогда составляла самое существенное в жизни государства. Примирительная роль Зинона, выразившаяся в издании акта, известного под именем Энотик, далеко не увенчалась успехом, хотя и преемник его Анастасий не мог вступить на другой путь между двумя слишком резко обозначившимися религиозными воззрениями. Он известен был и ранее склонностью к религиозной терпимости, почему константинопольский епископ Ев‑фимий и взял с него письменное обязательство насчет его правоверия. Современное положение церковных партий в империи не могло, однако, быть удовлетворено политикой невмешательства светского правительства, какой, по‑видимому, желал бы предпочтительно следовать Анастасий. Уже в его борьбе с повстанцами и в усмирении внутренних смут можно было заметить значительное влияние религиозных настроений. Высшее константинопольское духовенство, и в особенности монашество, относилось к нему подозрительно и нередко ставило его в затруднительное положение. Еще хуже было состояние церковных Дел на Востоке – в Сирии и Египте. Анастасию нельзя было остаться нейтральным в этом столь важном вопросе, и конфликт с церковной партией был неизбежен.
В Константинополе он обнаружился в первые же годы Анастасия, когда против него поднялись исавры, и когда брат умершего императора Зинона стал оспаривать у него власть. Есть полное основание предполагать, что константинопольский епископ если не явно, то тайно был на стороне врагов Анастасия; известно, что раз император приказал с злой иронией объявить Евфимию: «Твои молитвы не помогли твоим Друзьям!» В продолжение своего царствования император сменил не одного своего епископа: в 496 г. на место Евфимия возвел Македония, Последнего низложил в 511 г., назначив вместо него Тимофея. Церковная Партия в Константинополе вообще никогда не могла примириться с отношениями императора к самому тревожному вопросу этого времени, в особенности черное духовенство столицы в лице ревностных акимитов возбуждало народ против его индифферентизма.
Всего лучше настроения той эпохи рисуются делом, относящимся к прибавке в песне «Трисвятое» (Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас), которая породила церковную ересь феопас‑хитов и которая волновала умы при Анастасии и Юстиниане. Подразумеваемая прибавка получила значение чуть ли не догмата с тех пор, как антиохийский епископ Петр Валяльщик в желании придать символическое выражение монофизитскому учению ввел в песнь «Трисвятое» следующие дополняющие слова, дающие смысл, что Христос страдал на кресте по божеству: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, распныйся за ны, помилуй нас»{7}. Преемник Петра на антиохийской кафедре Каландион несколько оттенил, с целью смягчить его, выражение «распныйся за ны», поставив перед ним слова: «Христе царю». Хотя вышеуказанные выражения могут быть сопоставлены с воззрениями, выраженными в «Энотике», тем не менее, они были встречены с большим подозрением в среде православия и вызвали много споров и волнений. Впоследствии отсюда возникла новая ветвь монофизитства под названием феопасхитов.
Более просвещенная и богословски образованная часть христианских пастырей оберегала верующих от исследования недоступных пониманию тайн домостроительства. Василий Великий говорил, что «надобно чтить благоговейным молчанием тайну о том, как Отец родил Единородного». Но в Византии догматы христианской веры становились предметом публичных диспутов и разговоров на площадях и на базарах. Городское население принимало живое участие в этих диспутах и переносило их в цирк; политика правительства стояла в зависимости от церковных партий, и, наоборот, религиозные воззрения иногда предписывались светской властью. Так и Анастасий по внушению некоторых приближенных, склонных к монофизитским воззрениям, сделал попытку провести и в Константинополе то изменение в песне, которое было введено в Антиохии. Но это встретило большое недовольство среди клира и народа и возбудило волнения, о которых мы приведем несколько строк из хроники И. Малалы: «По поводу попытки ввести прибавку в песнь трисвятую, народ стал сильно волноваться, заявляя, что замышляется порча христианской веры. Городской епарх Платон скрылся бегством от народной ярости. Бунтовщики кричали. „Надо избрать другого царя“ – и начали грабить дома тех, кого считали виновниками церковных новшеств. Анастасий явился в цирк и сам выступил с речью к народу, объяснив всю неосновательность опасений за веру».
Сущность требований недовольной толпы выражается в следующем обращении к императору: «Ужели ты думаешь заставить земных людей делать больше, чем ангелы, которые славословят Троицу только этими словами: „Свят, свят, свят Господь!“» Усмирив восстание личной энергией, Анастасий старался ограничить участие народа в общественных делах суровыми мерами против городских димов, которые с началом VI в. начинают терять свои привилегии. Всматриваясь в мероприятия правительства против димов или против известных партий цирка прасины, венеты, левки и русии, под которыми следует разуметь политические организации городских сословий, следует прийти к выводу, что с началом VI в. идет речь об ограничении городских муниципальных прав и политических привилегий городов. В особенности движения в больших восточных городах – Антиохии, Александрии и Иерусалиме – имели угрожающий для правительства характер. В жизнеописаниях св. Саввы и преподобного Феодосия сохранились живые черты этого ненормального порядка вещей.
В Антиохии борьба партий достигла наибольшего ожесточения при епископе Севире, когда на защиту православия выступают знаменитые архимандриты Савва и Феодосии и епископ иерусалимский Илия. Анафематствования расточаются щедрой рукой с той и другой стороны. Церковное общение прекращается между Антиохией и Иерусалимом. Тогда светская власть вмешивается в спор и приказывает свергнуть с иерусалимской кафедры Илию, но десятки тысяч палестинских монахов вступились за низложенного епископа и настоятельно требовали от вновь назначенного епископа Иоанна: «Прокляни еретиков, а Халкидонский собор утверди». Бывали моменты, когда представители светской власти оказывались не в состоянии бороться с народно‑монашеским движением и искали спасения в бегстве. В заботах отнять у религиозных партий острый характер и найти более или менее удовлетворительную примирительную формулу Анастасий так же не имел успеха, как и его предшественник Зинон. В самых крупных внутренних смутах, в деле с исаврами и с Виталианом Анастасию по необходимости приходилось платиться за то, что не был горячим приверженцем ортодоксии Халки‑донского собора. Весьма несочувственными чертами изображена и память этого императора в летописных известиях, оставленных враждебно к нему настроенными писателями.
Между тем нельзя не принимать в соображение чрезвычайно трудных обстоятельств, в которых проходило царствование Анастасия. В высшей степени сильный напор варваров на северные границы, серьезные замешательства на персидской границе, наконец, не прекращавшийся в империи религиозный раздор, выражавшийся в вооруженных восстаниях одной партии на другую, казалось бы, не оставляли места для большой созидательной работы и для таких предприятий, которые имели бы целью не удовлетворение лишь настоящих нужд и потребностей, а, исходя из общих государственных соображений, были бы рассчитаны на общее благо будущих поколений. В этом отношении стоит вспомнить о государственных мероприятиях Анастасия в Армении и Месопотамии, имевших целью поднятие городов, облегчение повинностей и устройство новой базы военных действий против персов в новом городе Анастасиополе.
Но в особенности заслуживает внимания одна финансовая мера, которая делает честь императору Анастасию. При Константине Великом введена была особенная подать на торговые занятия, распространенная не только на разнообразные промыслы и ремесла, но подчинявшая своему тягостному гнету даже прислугу и нищих. Подать налагалась как бы на капитал, находящийся в торговом обращении, но практически капитализировались такие необходимые для жизни предметы и орудия для добывания необходимого куска хлеба, как осел, собака и т. п. Хотя эта подать должна была собираться через каждые пять лет, но фактически она взималась в неопределенные сроки и применялась на практике при каждой перемене царствования и при особенных юбилейных торжествах. Обременительность и непопулярность этой подати главным образом и объясняется тем, что она была неожиданна и произвольна. Всякий новый император, имевший надобность в больших суммах при вступлении на престол для раздач народу, а главное, для подарков войску, прибегал к этому источнику и черпал из него полной рукой. Можно судить о громадных расходах на этот предмет по следующему примеру. Юлиан при вступлении на престол выдал каждому воину около 60 р. на наши деньги. Считая число постоянной армии около 400000, получим сумму около 25 миллионов рублей, которую Юлиан должен был издержать на выдачу войску в качестве подарка. Подать эта называлась χρυσάργυρον, или подать золотом и серебром. Для обложения налогом все почти платежные классы общества вносились в особые списки – промышленные списки – и все внесенные в эти списки лица платили от малой серебряной монеты с мелких предприятий и орудий добывания средств к жизни до больших сумм с крупных предприятий. В 497–498 гг. Анастасий приказал предать сожжению эти списки, чем положил конец вредной системе, действовавшей больше 150 лет и подававшей повод к несправедливым притеснениям и горьким жалобам{8}.
От времени Анастасия сохранилось несколько законодательных актов, имеющих отношение к земельному хозяйству и к наследственному праву. Прежде всего имеем в виду эдикт префекта претории Зотика, которым возложена тяжесть ответственности за неплатеж податей на частную земельную собственность. Этим законом (επιβολή), который прилагался с особенной силой при Юстиниане, соблюдались интересы казны и нарушалось право частных собственников, подлежавших дополнительным сборам{9}. Не менее того важны постановления о колонате, о принудительной закупке хлеба (συνωνή), которые вошли в кодекс Юстиниана и имели продолжительное действие в империи.
В царствование Анастасия окончательно разрешился вопрос об основании в Италии германского королевства.
После насильственной смерти Одоакра Феодорих остался единственным властителем Италии. Последовавшие затем события показывают, что Феодорих весьма обдуманно шел в Италию и знал, какая роль выпадала остготам в завоеванной ими стране. По германскому обычаю готы провозгласили Феодориха своим королем. От политического такта нового короля зависели ближайшие мероприятия в Италии. Будучи королем остготов, по отношению к итальянскому населению он являлся носителем римского военного звания magister militum и действовал в качестве представителя императора. Как осуществится в практической жизни это двойное положение – об этом, конечно, нельзя было гадать в то время. Но Феодорих спешил успокоить итальянское население прекращением военных действий, дав ему понять, что для итальянцев нет опасности в готском завоевании, что, напротив, готское войско будет оберегать мир в стране. При посредстве местного католического духовенства арианский король объявил амнистию по всем политическим делам и дал обещание жителям Италии сохранить для них римские законы, под которыми они жили, и оберегать их готской военной силой
Посмотрим, однако, как Феодорих относился к своим обязанностям по отношению к империи, как он смотрел на свою роль наместника, имевшего определенные поручения от императора. Нет сомнения, что в этом отношении не все было предусмотрено заранее, а многое произошло в силу естественной законности в ходе дел. Еще прежде окончательного подчинения Италии, когда в Равенне держался еще Одоакр, Феодорих отправил в Константинополь посольство, во главе которого находился сенатор Фест. Хотя это посольство не достигло определенного результата, т.к. император Зинон умер как раз в это время, тем не менее можно думать, что цель посольства заключалась в определении отношений к империи как самого патриция и главнокомандующего войсками, так и завоеванной им страны. Независимо от того, что перемена в престолонаследии могла вызвать новые взгляды в константинопольском правительстве на совершившиеся в Италии факты, произошел уже совсем непредвиденный акт провозглашения Феодо‑риха королем. Это совершенно изменяло отношения и открывало новые исторические перспективы: готы провозгласили Феодориха королем, не выждав распоряжений нового принцепса, т.е. Анастасия{10}, как сказано в современной хронике. Новый император был далеко не склонен примириться с порядком вещей, создавшимся в Италии, и не спешил дать согласие на притязания Феодориха. Переговоры и пересылка посольствами продолжались несколько лет, и только в 497 г. Анастасий послал в Италию императорские одежды и другие эмблемы власти, находившиеся в Константинополе со времени прекращения на Западе преемства императорской власти. Вместе с этим актом передачи Феодо‑риху знаков императорской власти императором Анастасием был утвержден порядок вещей, созданный вторжением остготов в Италию, и развито то соглашение, которое состоялось прежде между Зиноном и патрицием Феодорихом.
Господство в Италии остготов представляет не лишенную исторического значения попытку продолжить римско‑императорские формы управления под господством варваров. Возникшее на почве Италии новое государственное право есть попытка соединения римлян и варваров при строгом разграничении прав и обязанностей победителей и побежденных. Носителями этой идеи справедливого и планомерного распределения прав и обязанностей между римлянами и варварами был как сам Феодорих, так и его канцлер и полномочный министр, сенатор Кассиодор, письма которого составляют драгоценный источник для истории готов в Италии{11}. Феодорих вынес из сношений с Византией глубокое убеждение, что римские формы жизни, законы и учреждения римской империи представляют в себе достойный подражания образец, который обязательно усвоить себе всякому народу, претендующему на культурную историческую жизнь. Поэтому, заняв Италию, он стремился не к преобразованию административной и экономической системы, а к наиболее удобному способу приспособления приведенных в Италию готов к найденным ими в стране социальным и экономическим условиям. Прежде всего, он ни разу не обнаружил покушения подчинить итальянское население военной дружине, во главе которой стоял он: остготы как были, так и остались военным сословием, размещенным по городам и селениям под начальством своих вождей. За них были записаны военные участки (трех земель), с которых они получали содержание и несли военную службу.
Уже было замечено в исторической литературе, что преклонение Феодориха пред формами римской жизни и идеальный взгляд на будущее слияние готов и римлян в один народ частью являются воспроизведением мыслей другого готского вождя, преемника Алариха, Атаульфа, который тоже полагал свою славу и честь в восстановлении и умножении римского имени силами готского народа{12}. Увлечение Феодориха высокой идеей Рима прекрасно выражено в одном его письме на имя императора Анастасия: «Всемилостивейший император! Нам следует стремиться к охранению мира, тем более, что у нас нет и поводов к вражде. Мир – вожделенное благо для всякого государства, в нем преуспевают народы, ими охраняются интересы государств. Мир воспитывает изящные искусства, умножает род людской, дает обилие средств, улучшает нравы. Кто не ценит мира, тот выдает себя не понимающим таких прекрасных вещей. Поэтому вашему могуществу и чести вполне соответствует, чтобы я искал единения с вами, пользуясь доселе вашей любовью. Ибо вы составляете собой лучшее украшение всех царств, спасительную охрану всего мира, на вас по справедливости с благоговением взирают прочие государи, признавая в вашей власти нечто чрезвычайное, в особенности же я, Божией помощью восприявший уроки в вашей империи относительно способов справедливого управления римлянами. Наше королевство есть ваше‑яодобие, форма прекрасного образца, экземпляр единственной империи: насколько мы подражаем вам, настолько превосходим другие народы. Часто вы увещевали меня любить сенат, соблюдать законы императоров, соединить разрозненные члены Италии. Как же вы допустите не участвовать в священном мире того, кого желаете соблюсти в ваших обычаях. И уважение к достопочтенному Риму не может быть совместимо с мыслью о разделении того, что соединено общностью имени. Верим, что вы не допустите, чтобы существовал какой‑либо повод к несогласию между двумя республиками, которые всегда составляли одно целое при древних царях. Они не только должны быть соединены между собой возвышенной любовью, но и взаимно оказывать одна другой поддержку. Да будет всегда одна мысль об единой римской империи»{13}.
Выше было сказано, что готы явились в Италию как народ‑войско, и что они по естественному ходу вещей должны были остаться на итальянской земле и между римскими гражданами как обособленный народ. Итальянцы были земледельцы, администраторы, ремесленники и промышленники, а готы – военные люди, обязанные защищать первых и пользоваться средствами к жизни с выделенных им земельных участков. Две национальности объединялись в одном правителе, официальный титул коего был Flavius Theodoricus rex. Как римский гражданин и еще до выступления в Италию будучи усыновлен императором, Феодорих с полным правом усвоил себе имя Флавия; титул же короля, данный ему по германскому обычаю, признан был за ним, в конце концов, и императором. Самым важным делом для Феодориха было распределение земель и расквартирование остготов. Здесь, впрочем, не предстояло изобретать новой системы, т.к. Рим давно знал определенный порядок колонизации варварами свободных земель и систему содержания федератов. За несколько лет до того в обширных размерах система военной колонизации была применена в самой Италии для воинов Одоакра; с переменой имени властителя тот же порядок расквартирования применен был для готов Феодориха. Там и здесь дело шло о третях участков.
В пользу готского воина должна быть уступлена треть земли каждым землевладельцем в его участке со всеми в нем находящимися угодьями, с инвентарем и рабами. Проведение этого дела поручено было Феодори‑хом префекту претории Либерию, который должен считаться одним из деятельнейших государственных людей эпохи готского владычества. Под его наблюдением проведена была вся сложная операция размежевания участков, выделения третей в пользу готской народности и капитализации земли в тех случаях, когда в пользу готов отчислялась треть доходов вместо трети земли в натуре.
Все заставляет предполагать, что распределение третей не вызвало особенных потрясений, потому что значительная часть земельной собственности уже ранее была выделена воинам Одоакра, которые с новым политическим переворотом или погибли, или лишились своих третей. т.к. столицей остготского короля осталась Равенна, то готские гарнизоны естественным образом более централизовались в Северной и Восточной Италии, чем на юге; Сицилия и Южная Италия были почти свободны от готских колонистов. Число всех готов, поселившихся в Италии под господством Феодориха, может быть определяемо в 200 000.
По мысли Феодориха и ближайших его сотрудников, Италия должна была представить собой образец мирного сожительства готов и римлян. Меры к практическому осуществлению этого идеала продиктованы были искренним и благородным чувством, о котором можем судить по деловой переписке и по мероприятиям, сохранившимся в письмах и в деятельности Кассиодора. Двадцать книг «писем», собранных и изданных самим же Кассиодором, составляют важнейший и незаменимый источник для истории готов в Италии. Другой и собственно исторический его труд, не сохранившийся до нас, в существенных чертах воспроизведен готским историком Иорнандом. Нижеследующее обстоятельство живо характеризует известного рода тенденциозное направление истории Кассиодора.
Преемник Феодориха король Аталарих в 534 г., желая почтить заслуги Кассиодора, возводит его в звание префекта претории и в таких словах оценивает перед сенатом его заслуги: «Правда, что мы увенчали всеми высшими наградами доблестного сенатора, но если взвесить его заслуги, то окажется, что мы все же у него в долгу. Он посвятил себя исследованию нашей древней истории, изучая то, что едва удержала в памяти седина предков. Он оживил перед нами готских королей, которые оставались забытыми во мраке древности, восстановил во всем блеске род Амалов, ясно показав, что мы уже семнадцатое поколение владеем королевским достоинством. Он доказал единство готского и римского происхождения, собрав в один блистательный венок разбросанные по книжным полям цветки. Подумайте, сколько он возлюбил вас, похваляя нас, когда доказал, что властвующий над вами народ от самой колыбели имеет дивную историю»{14}.
Более вводят в реальные отношения и характеризуют жизнь законодательные памятники этой эпохи – два эдикта, известные по имени королей Феодориха и Атанариха. Это, впрочем, не суть акты германского права, это собственно римское право, приспособленное к потребностям Италии и ее новых обитателей, германцев готской ветви, и регулирующее их отношение к туземному населению. В частности, наподобие древних «правд» здесь видим попытку установить норму наказаний для проступков гражданского и уголовного характера. Цель закона характеризуется благородной задачей – охранить civilitas, т.е. дать защиту римской гражданственности или, чтобы ближе выразить мысль, римской культуры. Закон принимает на себя предупреждать насильственные действия готов против римлян, богатых против бедных, крупных землевладельцев против мелких; именно этого рода проступки всего чаще встречались на практике, от них происходили жалобы и вопли, «доходящие до ушей короля».
Кроме обычая варварского народа с оружием в руках добывать свое право для грубых инстинктов завоевателя представляли большой соблазн соседние римские виллы и красивые женщины. Закон и старается поставить границы своеволию готов, устрашая наказаниями тех, «которые привыкли попирать законы». Civilitas же, охраняемая законами, определяется как такое поведение или настроение, когда каждый член общества проникся убеждением, что применимы лишь справедливые средства в отыскании своего права, а не грубое насилие. Таким образом, в тех своевольных действиях, которые закон всего суровее преследует – нападение скопом на соседа и разграбление его имущества – следует видеть как не дошедшую до нас картину жизни в конце V и начале VI в., так равно и характеристику быта остготов. Король находил старые порядки несовместными с идеей государственности, отсюда его закон как первое проявление римской государственной идеи между германцами{15}.
Мы лишены возможности ознакомиться с чувствами итальянского населения по отношению к готам, но, по взглядам Феодориха, выделение третей земли была мера в высшей степени мудрая, в ней был залог будущего слияния двух наций. «Нам приятно, – говорит он римскому сенату, – что соединились и владения, и сердца римлян и готов; так произойдет то, что обе нации, живя вместе, будут единомысленны. Мир произошел от разделения полей, от вреда родилась дружба народов, приобретен и защитник поместья, обеспечено и безопасное пользование имуществом». Правда, нельзя не заметить, что во взглядах Феодориха было много мечтательного и чуждого реальной жизни, но, по крайней мере, в первую половину своего правления он вполне верил в осуществление своего идеала. В 508 г. он писал: «Нам доставляет удовольствие оставлять жить по римскому закону тех, кого мы желаем подчинить военной силой, и не менее в наших глазах имеет значение моральная победа, чем насильственное подчинение оружием. Ибо что и пользы в победе над варварами, если не та, чтобы распространить на них законы? Пусть другие короли стремятся к победам, к военной добыче и оставляют за собой развалины, мы же предполагаем при помощи Божией так побеждать, чтобы наши подданные скорбели о том, что позже других подчинились нашей власти»{16}.
К характеристике правительственных взглядов Феодориха в высшей степени важны те его распоряжения, которые касались религиозных вопросов. Известно, что готы были ариане, а итальянцы отличались нетерпимостью в вопросах веры; известно также, что везде, где близко соприкасались ариане с католиками, например в Галлии и в Африке, почти неизбежно возникали суровые преследования. Здесь, в Италии, наблюдалась самая широкая веротерпимость, о которой можно судить по следующему месту из одного распоряжения по поводу ремонта иудейской синагоги: «Я не могу приказывать в деле религии, ибо насилием никого нельзя принудить веровать»{17}.
Феодорих избрал своей столицей Равенну, где имели резиденцию последние императоры. Он окружил себя пышным двором и украсил Равенну новыми дворцами и церквами. Придворные и административные чины, перечисляемые у Кассиодора, указывают, что придворная и провинциальная администрация остготского короля была полным подражанием римско‑императорской. Провинциальное устройство и городовое муниципальное управление осталось без изменений, как было найдено в эпоху завоевания. Префект претории был высший административный чин, у которого сосредоточивались все нити гражданского управления Италией.
Сами готы составляли государство в государстве, сохранив военное устройство и неся обязательство военной службы. Они были подчинены особым военным чинам, сидевшим в городах и имевшим под своей властью как городские гарнизоны, так и раскинутые в ближайшей области готские поселения. Для высшего суда и для решения спорных дел между римлянином и готом назначались особые королевские чиновники, comites Gothorum.
Отличаясь в высшей степени терпимостью в делах веры и предоставив Римской Церкви многие привилегии, Феодорих одушевлен был горячими желаниями общественного блага и мира.
Продолжительное мирное правление Феодориха было для Италии истинным благодеянием. В желании блага своим подданным король не ограничивался лишь возвышенными планами и мечтами, но глубоко затрагивал реальные интересы. Так, он восстановил полуразрушенную дорогу Via Appia, заботился об осушении Помптинских болот и возобновил стены Рима. Он поставил готское королевство в Италии на высокое положение между современными государствами, завязав политические и родственные связи с целой системой германских государств: с вандалами, вестготами, бургундами, тюрингами и франками{18}. Высокой терпимостью в делах веры и гуманностью он содействовал процессу сближения победителей и побежденных, и если не последовало слияния наций, то, во всяком случае, итальянцы достигли известной степени благосостояния и спокойствия, которого давно не имели. Памятником высокого художественного вкуса и религиозного настроения Феодориха служат прекрасные равеннские церкви, пользующиеся всемирной известностью по своим мозаикам. Такова церковь св. Аполлинария Нового, сооруженная в честь св. Мартина и получившая нынешнее название в IX в. Большинство сохранившихся в ней мозаик принадлежит времени Феодориха. По некоторым мозаикам можно составить себе идею о прежней Равенне. Такова же церковь св. Виталия, построенная, во всяком случае, в первой половине VI в., и церковь св. Аполлинария во флоте (in Classe) с мозаиками, имеющими высокое художественное и историческое значение.
Чем далее от Равенны, тем, конечно, слабей чувствовалась связь с готским королем. В высшей степени любопытно, что Рим, столица прежних императоров, где всего сильней – вблизи цирка и сената – должны были корениться идеи о национальной свободе и память о недавнем мировластительстве, что этот Рим мало обращал на себя внимания Феодориха. Лишь в самые последние годы жизни он заметил в Риме нарождение политической партии, имевшей целью изменить ему и искать покровительства Византии, но тогда уже было поздно принимать меры к обузданию римского патриотизма.
Перестав быть столицей государства, Рим не терял, однако, своих привилегий как первый город Италии. Эти привилегии выражались и в особом административном чине для управления городом и округом Рима (praefectus urbi), и в высшем первенствующем для всей Италии церковном положении римского епископа. Феодорих был весьма внимателен к римскому сенату, который если и не имел участия в общегосударственных делах, сохранял, однако, некоторые из древних преимуществ и, между прочим, сносился непосредственно с императорами и имел голос в выборе епископа города Рима.
Отношения к римскому епископу тем трудней было урегулировать, что Рим находился в церковной вражде с Константинополем. При епископах римских Геласии и Анастасии II (493–498), пока император еще не настаивал на применении Энотика, поддерживались мирные отношения, но в 498 г. в Риме произошли раздоры по случаю выбора нового папы и обнаружилась борьба политических партий. На этот раз выдвигались два воззрения: партия Анастасия, склонявшаяся к уступкам по отношению к халкидонским постановлениям, и партия его противников, не желавшая никаких уступок и подвергавшая анафеме имя Акакия. Со смертью папы Анастасия в 498 г. в самой Римской Церкви произошла схизма, выразившаяся в избрании двух кандидатов на вакантный трон: одна партия избрала в Латеране Симмаха, другая в церкви св. Марии Лаврентия; оба кандидата в один тот же день приняли посвящение. На этот раз Феодориху при всей его терпимости в делах веры нельзя было оставаться холодным зрителем римских событий. Рядом с приписываемым ему убеждением, что в деле веры нельзя никого принуждать, сохранился о нем следующий анекдот.
У Феодориха был близкий человек, православный дьякон, который ради угождения своему королю и в надежде на возвышение перешел в арианство. Но Феодорих, узнав об его отступничестве, приказал казнить его{19}. Таким образом, хотя он предоставлял полную свободу римскому католицизму в своем государстве, но только до тех пор, пока религиозная борьба не угрожала спокойствию в стране. Партия Сим‑маха обратилась к Феодориху за разрешением спора, признавая в нем верховного судью и защитника интересов Церкви. Другая партия, к которой принадлежали сенат и знатные римляне, не одобряла этого шага и видела законного судью по церковным делам в императоре. Для Феодориха вопрос осложнялся еще и тем, что как раз в это же время сенатор Фест вел в Константинополе переговоры об установлении на будущее время взаимных отношений между Италией и империей. Возвратившисьиз Константинополя, Фест представил императорский эдикт, в котором излагались халкидонские постановления и который предстояло принять вновь избранному епископу.
Хотя Симмах отказался принять и подписать эдикт, а соперник его Лаврентий изъявил на него согласие, но в Риме возгорелись страсти, начались вооруженные схватки на улицах, и Феодориху нельзя было более оставаться в стороне от этого движения. Он призвал к себе в Равенну вождей партии, разобрал дело и присудил оставить власть епископа в Риме за тем лицом, которое было избрано ранее и которое имело за себя большее число голосов. Так утвержден был на престоле св. Петра Симмах. Хотя соперник его Лаврентий и его приверженцы распускали слух, что Симмах купил золотом решение дела в свою пользу, но первое решительное вмешательство Феодориха в церковные дела окончилось вполне благоприятно. Уже в начале 499 г. Симмах мог собрать в Риме собор для утверждения церковного мира и для успокоения приверженцев Лаврентия. Весьма любопытно, что одним из постановлений этого собора обеспечивалась свобода избрания папы и подрывалось влияние светской власти в Риме: ни королевский чиновник, ни сенат не участвуют в избрании римского епископа, все дело зависит от клира и народа.
В 500 г. Феодорих посетил Рим по случаю происшедших там раздоров при избрании нового епископа. Сенат и народ оказали ему торжественную встречу за стенами города, льстецы говорили ему приветственные речи, восхваляя его как второго Траяна, а арианский король как верующий католик прежде всего посетил базилику св. Петра и отдал поклонение гробу верховного апостола. В сенате держал перед ним речь от имени сената Боэций, сам король в торжественной речи говорил народу, что свято сохранит законы императоров, и позволил иссечь эти слова на медной доске «в вечное воспоминание». Дав народу цирковые игры, король назначил в ежегодную выдачу бедным города по 120 тыс. мер хлеба. Все, по‑видимому, свидетельствовало, что нет никаких недоразумений между Римом и королем Феодорихом, который повелевал в древней императорской столице с таким же авторитетом, как и у себя в Равенне.
Но в Риме снова после удаления Феодориха разразилась борьба церковных партий, в которой, даже помимо желания, ему не раз пришлось выступить со своим авторитетом. В событиях этого времени с особенной силой проявляется политический такт Феодориха: он, может быть, потому так осторожно относился к церковным партиям в Риме, что одна из них была императорская, а другая – национально‑римская, и, поддерживая последнюю, он не только приучал римлян к своей власти даже в церковных делах, но, вместе с тем, ослаблял императорских приверженцев в Риме.
Со смертью Симмаха и с избранием Гормизда на кафедру св. Петра открылись в 514 г. более искренние сношения между Римом и Константинополем. Император Анастасий пригласил папу на собор в Константинополь для обсуждения вопроса о церковном единении. Но как осторожно относился новый папа к приглашению, видно из того, что, уклонившись от личного присутствия на соборе, он послал своим представителем епископа тичинского Еннодия, снабдив его двумя письмами – к императору и к Виталиану и рекомендуя не вступать ни в какие сношения ни с константинопольским епископом, ни с другими схизматическими духовными лицами. От императора ожидалось – и это бьгло обозначено в письме, – что он заявит о своем признании Халкидонского собора и догматических определений папы Льва, изложенных в его письме, и что таковое же официальное заявление будет истребовано от епископов Восточной Церкви. Как прямое заключение из предыдущего акта, предполагалось новое осуждение и анафематствование Акакия. Но в Константинополе не пошли на такие решительные уступки, тем более, что к тому времени прошел острый период борьбы с моно‑физитствующим правительством, и главный представитель оппозиции Виталиан не угрожал более Анастасию. Таким образом, полученный из Константинополя в Риме в 516 г. ответ оказался далеко не в таком тоне, как там ожидали. Анастасий писал римскому сенату, что ему следовало бы присоединиться к желаниям императора и содействовать всеми мерами перед королем и перед папой к восстановлению церковного мира. На новое предложение папы оказать поддержку православным и начать преследование еретиков император выразил крайнее неудовольствие и резко отвечал папе, что он прекращает дальнейшие переговоры, ибо не привык подчиняться посторонним внушениям.
Новые отношения между Италией и Константинополем открываются с началом нового царствования. Вместе с вступлением на престол Юстина (518), новое направление церковной политики выразилось прежде всего в том, что Виталиан получил назначение главнокомандующего сухопутными силами и на 520 г. консульское звание. Вся внешняя и внутренняя политика империи теперь направляется племянником императора Юстинианом, который в 521 г. получил звание консула и праздновал свое вступление на политическое поприще роскошными играми и щедрыми подарками. Перемена политики сказывается особенно резко в отношениях к римскому епископу и к монофизитам внутри империи. С королем Феодорихом также завязаны были более тесные и благожелательные отношения посредством усыновления императором Евтариха, на которого должно было по смерти Феодориха перейти королевское достоинство по браку его с Амаласунтой. Извещая папу о своем вступлении на престол, Юстин просил его послать в Константинополь уполномоченных для восстановления церковного мира, о том же поручено было лично переговорить с Феодорихом.
Предложения Юстина, очевидно, отвечали желаниям папы, т.к. из Рима отвечено было согласием вступить в переговоры и, кроме того, отправлено было несколько любезных посланий к высшим государственным лицам и влиятельным дамам с просьбой поддержать при дворе папских послов. В Константинополе, впрочем, и без того ждали римских уполномоченных с распростертыми объятиями; за воротами столицы их встретил Юстиниан, Виталиан и высшие чины двора. На другой день послы представились Юстину и вручили письмо папы, в котором с настойчивостью выставлено было не раз уже выраженное папой положение, что мир может быть куплен лишь торжественным согласием с вероучением папы и осуждением Акакия.
При царе Анастасии на эти требования отвечали категорическим отказом, теперь же взгляд на дело изменился. Спустя несколько дней константинопольский епископ подписал требуемое от него исповедание веры согласно халкидонскому вероопределению. Вместе с тем, Восточная Церковь вычеркнула из церковных диптихов имена Акакия и других еретических епископов, не пощадив даже имена Зинона и Анастасия. Не все, однако, подчинилось немедленно приказаниям светской власти; чтобы очистить Церковь от еретичествующих, нужно было изгнать сотни епископов и поставить на место их новых, нужно было сломить противодействие черного духовенства – все это требовало времени и настойчивости; но главное было сделано: Римская Церковь одержала большую победу, и, вместе с тем, рушилось препятствие, доселе разделявшее римский сенат и высшее сословие от Константинополя и от имперской политики. Скоро выяснится, что все эти благоприятные для восстановления церковного мира следствия сношений Рима с Константинополем сопровождались серьезными и опасными осложнениями для короля Феодориха, хотя, несомненно, он сочувствовал и содействовал новому курсу политики.
Феодорих мог рассматривать как большое для себя приобретение то обстоятельство, что его планы на утверждение династии встретили признание и одобрение со стороны Юстина. На 519 г. консульское достоинство предоставлено было готскому престолонаследнику Евтари‑ху, в чем нельзя не видеть молчаливого согласия императора утвердить династический план Феодориха. Еще ясней полное согласие взглядов в назначении на 522 г. консулами двух римлян, именно сыновей Боэция Симмаха и Боэция.
Недостаточно было взвешено одно обстоятельство – политический пульс бился не в Равенне, а в Риме. При живых сношениях с Константинополем и при свободе выборов епископа в Риме могло образоваться опасное для готского господства национальное движение. Первые признаки неблагоприятного для готов настроения обнаружились в 520–521 гг. по случаю еврейского погрома в Равенне, во время которого сделалась жертвой поджога еврейская синагога; в то же время подобное же движение произошло и в Риме. Феодорих решился дать хороший урок виновникам погрома, приказав православному населению Равенны вознаградить причиненные евреям убытки. Это распоряжение вызвало бурю негодования. Стали громко говорить, что король и его министры – еретики и что для них православие пустой звук; сопоставляли слухи о суровых мерах против ариан и других еретиков, принятых императором в Константинополе.
В особенности положение короля Феодориха подверглось большому колебанию вследствие неосторожного его приговора по политическому процессу и сделанного им распоряжения о запрещении римлянам носить оружие. Некто Киприан сделал донос на патриция Альбина, что он поддерживает тайную переписку с императором и замышляет измену против Феодориха. Современные событиям писатели Прокопий и Иорнанд обвиняют Феодориха, что он придал значение доносу и, не разобрав внимательно дела, осудил на казнь лучших граждан Рима и тем запятнал свою память перед потомством. На суде Боэций выступил в защиту Альбина и, между прочим, говорят, сказал: «Если вы обвиняете Альбина в том, что он желал свободы, то в таком случае мы все преступники, и я, и весь сенат – мы все надеемся достигнуть свободы!» Эти неосторожные слова послужили поводом привлечь к обвинению и Боэция; он посажен под стражу, где и составил известное сочинение «Утешение в философии». Следствие закончилось обвинением Боэция и его тестя Симмаха, виновные присуждены к смертной казни с конфискацией их имущества. Новейший историк Рима Грегоровиус{20} находит, что хотя подлинных актов сношений с императором не было представлено, но весьма вероятно, что тогда уже начались сношения Рима с Константинополем, имевшие целью возвращение Италии под власть императора. Видя в этом крушение всего дела своей жизни, Феодорих не мог остановиться перед самыми большими жертвами. А т.к. то, что было преступлением перед королевским судом, рассматривалось как высокое и патриотическое дело в глазах римских писателей, то вопрос о виновности Боэция и Симмаха и доселе служит предметом разноречивых суждений.
Между тем, резкие меры, принятые в Константинополе против всяческих еретиков и, между прочим, против ариан, не могли остаться без болезненного отклика в Италии. Феодорих не мог не усматривать в эдикте против ариан, которых в Византии оставалось мало, прямой вызов со стороны императора и как бы желание затронуть национальные чувства итальянцев и религиозный фанатизм духовенства и возбудить вражду к еретическому королю. Король ответил, в свою очередь, преследованием православных или католиков и, не теряя надежды на разъяснение недоразумений, пригласил к себе в Равенну папу Иоанна и дал ему поручение идти в Константинополь с требованием отмены эдикта против ариан. Если бы исполнение этого желания встретило затруднения, то посольству было поручено настаивать и даже угрожать войной.
Итальянское посольство встречено было императором и высшими классами населения с исключительным почетом, папу приветствовали как наместника св. Петра и оказали ему высшие почести. Хотя предмет посольства не был выполнен и закон против ариан не был отменен, но слухи об особенно почетном приеме и о тайных переговорах, будто бы веденных папой Иоанном в Константинополе, вселили в Феодориха подозрение, что посольство ему изменило. Когда послы возвратились, он заключил их в темницу, где папа чрез несколько дней и умер. Казни и темничные заключения, к которым стал прибегать Феодорих в последнее время, значительно охладили отношения между готами и римлянами. Принимая под влиянием страха и раздражительности не совсем согласные сего характером исключительные меры, он налагал руку на все дело своей жизни. Он умер в 526 г., в августе, в весьма натянутых отношениях с Римом и Константинополем. В Равенне сохранился монументальный надгробный памятник Феодориха.

Глава XIII
Появление славян в пределах империи

В последних и ближайших главах мы пытались выдвинуть те факты и явления, которые составляют существенное содержание и характеристику византинизма. Но нет, может быть, одинакового по важности вопроса в составе истории Византии, как вопрос славянский. И по своему безотносительному значению, и по продолжительности воздействия на все стороны жизни византийского государства, и, наконец, по взаимодействию государственных, правовых и культурных начал славяне занимали большое место в истории Византии, и соответственно тому им посвящено будет много внимания в последующем изложении. Находясь теперь в начале VI в. накануне царствования Юстиниана, мы находим уместным дать особую главу начальному периоду истории славян.
Одна из наиболее трудных и далеко еще не разрешенных задач в истории славян есть определение времени их поселения в Европе и географическое обозначение занимаемых ими мест в первые века христианской эры. Отсутствие более или менее прочно установленных хронологических и географических данных в связи с колебанием этнографических терминов, под которыми подразумевались славяне в то отдаленное время, когда их собственное имя не было еще в употреблении, – все эти обстоятельства, далеко не безразличные для успеха славянских изучений, служат объяснением той сравнительной бледности и малозначительности фактов, какими характеризуется древняя славянская история. Правда, обращаясь здесь к славянам, как к одному из важных деятелей в истории Византии, мы легко могли бы обойти Молчанием темный период славянской истории и прямо начать с VI в., когда присутствие славян на Балканском полуострове под их собственным, хотя и не общим для всех именем становится уже бесспорным и твердо установленным фактом; но громадное значение для русского национального самосознания положительных и проверенных изучением, а не субъективных и фантастических построений в этой области, которые принесли уже нам много вреда, побуждает нас остановиться на вопросе о древности славян и свести к немногим реальным фактам то, что в настоящее время может считаться наиболее не подлежащим спорам. Ни с точки зрения национального самолюбия, ни со стороны Политических интересов всего славянского племени нет большой разницы в том, начинать ли славянскую историю со II и III вв. и даже Ранее, или же с V и VI, но методологические приемы, которыми достигается та или иная постановка этих вопросов, несомненно обнаруживают большое значение и характеризуют состояние нашей научной зрелости{1}.
Самое древнее упоминание о славянах следует видеть в имени венеды у Балтийского моря. Но обозначает ли первоначальную колыбель славянского племени это сопоставление двух терминов, или же только говорит о колонизации венедами побережьев Балтийского моря, на этот счет можно держаться разных мнений. В смысле первоначальной колыбели, откуда стало распространяться славянское племя на север, восток и юго‑запад Европы, более вероятия остается за прикарпатской областью. Это можно заключать на основании самого важного географического материала, каким только владела древность. Разумеем материал географических таблиц или дорожных записей, происходящий от ближайшей к христианской эре эпохи, изданный Певтингером и известный по имени своего издателя – Певтингеровы таблицы{2}. На этих таблицах венеды упоминаются не один раз в соседстве с бастарнами, занимавшими северо‑восточные склоны Средне‑Карпатского хребта и принадлежавшими к германскому племени. Следовательно, около I в. нашей эры славяне обозначились под именем венедов в прикарпатской Руси и у истоков Вислы на север до Балтийского моря. Тацит, писавший о народах Восточной Европы в 98 г. нашей эры, знает о славянах‑венедах очень мало и затрудняется – причислить ли их к германцам, или к сарматам. Вообще последняя глава его знаменитого сочинения – «Германия», в которой дается небольшое место венедам и финнам, далеко не отличается точными сведениями.
Географ Птолемей во второй половине II в., благодаря значительно увеличившимся к тому времени географическим знаниям, дает не только новые и проверенные собственными исследованиями по древним картам данные, но и располагает свой материал по градусам долготы и широты. На его карте Средняя Европа занята Германией, Восточная – Сарматией, границей между ними служит Висла. Венеды населяют Сарматию по Балтийскому морю; бастарны живут на север от Карпатских гор. Таким образом, нужно принять как факт, не подлежащий сомнению, что в первые века христианской эры славяне были известны под общим именем «венеды» и что жили они по Балтийскому морю от Одера до Вислы. Весьма вероятно, что под отдельными племенами, показанными у Птолемея в Сарматии{3}, некоторые племенные названия должны быть отнесены к славянской ветви. Затем, что касается участия славян в исторической жизни в III–IV вв., на этот счет следует ограничиться самыми общими указаниями, не входя в оценку положений образовавшихся у нас школ{4}. Один из горячих защитников теории древности поселения славян на Дунае, профессор Дринов, пытается доказать участие славян в маркоманнских войнах и определяет период их передвижений от III по VII столетие. Но сколько верно второе положение, столько мало имеет доказательности первое, т.к. славянство тех имен и терминов, на которые ссылался Дринов, не может быть утверждено и т.к. славянское происхождение костобоков, карпов и боранов остается сомнительным. Еще менее можно стать на сторону Д. И. Иловайского, который с юношеской энергией и доселе продолжает выпады против несогласных с его теорией славянства скифов, гуннов и болгар и не дальше как в 1906 г. посвятил первый том своей «Истории России» (изд.· 2‑е) 2000‑летнему существованию русского народа! С методологической точки зрения следует с решительностью стать против этой теории, несмотря на ее привлекательность и некоторую внешнюю правдоподобность. Все, что можно допустить с значительным вероятием, это то, что вместе с готами и гуннами, находившимися в ближайшем соседстве с Византией в IV–V вв., могли переходить с севера и востока за Дунай и небольшие славянские дружины. Но они были на службе готов или гуннов, не имели самостоятельного значения и должны были совершенно раствориться в среде чуждых народностей.
Дружинный порядок, наблюдаемый в военной организации готов и гуннов, а может быть, и других народов эпохи Великого передвижения народов, облегчал военное братство между народами различного происхождения и способствовал распространению на большие пространства обычаев кочевого и военного быта. Таким образом, нет нисколько удивительного, если в числе германских дружин на службе империи в IV–V вв. встречались и лица славянского происхождения; таков Острый в дружине Аспара, известный в истории катастрофы, окончившейся погибелью рода Аспар‑Ардавурий; в лагере Аттилы также могли быть славяне. Но подобные отдельные случаи проникновения славян за Дунай в качестве членов военных дружин, поступавших на службу к готам или гуннам, не могли иметь значения в истории колонизации славянами Балканского полуострова, которая и должна служить для нас действительным предметом исторического рассмотрения.
Наиболее значения следует приписывать литературному преданию об именах, под которыми выступают славяне вслед за распадением державы гуннов во второй половине V в. Прежде всего сюда относится известие о славянах Иорнанда, помещенное в его истории готов, составленной в 551 г.{5} В его «Скифии» славяне занимают обширные места в Восточной Европе от Карпатов и истоков Вислы. Полагая на Дунае и Тиссе поселения гепидов, Иорнанд на восток от них указывает жилища славян. «От верховьев Вислы, – говорит он, – раскинувшись на огромные пространства, живет многочисленный народ венеты». Это значит, что то обширное племя, которое у Птолемея называется венедами и которое жило у Балтийского моря, во время Великого передвижения народов расселилось на юг и восток, придвинувшись к провинции Дакии. Но самое существенное в известии Иорнанда заключается в дальнейших словах: «Хотя они имеют различные имена по коленам и местам обитания, но, главным образом, известны под двумя наименованиями: славяне и анты». Более западная ветвь, занимающая области до Днестра, – это славяне, для которых реки и болота заменяют города; более восточная ветвь между Днестром и Днепром – это анты, сильнейшее из Двух племен. Когда началось это деление славян на две ветви, нельзя определить, но это несомненный и очень реальный факт, засвидетельствованный и византийскими писателями и удерживаемый историографией VI и VII вв. Легко понять, что это разделение, намеченное уже в VI в., могло бы служить исторической основой для отделения славян северо‑восточных от юго‑западных, что должно быть признано одним из прочно установленных положений в этнографии современного славянства.
Говоря об этом различии в этнографии славян, мы отнюдь не думаем здесь об особенностях языка и других внешних отличиях, например, между русскими и сербо‑хорватами, которые могли раскрыться лишь постепенно в течение длинного периода веков; напротив, древние известия настойчиво указывают сходство в обычаях и в быте всех славян. «Все эти народы, славяне и анты, – говорит Прокопий, – не повинуются одному повелителю, но из древности живут в димократии; поэтому у них общественные дела всегда обсуждаются на сеймах». У Маврикия, писателя тоже VI в., отмечается та же черта: «У славян и антов господствуют одинаковые нравы и обычаи, они любят свободу и не поддаются порабощению и господству». Далее, у того же писателя находим любопытное сообщение о политическом устройстве славян: «Не признавая над собой чуждой власти, они не живут в согласии и друг с другом. Так как у них много старшин, не ладящих между собой, то небесполезно некоторых из них привлекать на нашу сторону убеждениями или подарками, дабы возбудить и поддерживать между ними взаимную распрю и препятствовать соединению их под одним вождем».
Нельзя сомневаться, что вышеприведенные наблюдения сделаны над теми славянами, которые были уже на границе империи или даже в ее пределах. Сожаление писателя‑патриота о том, что димократия мешает славянам соединяться в значительные союзы под верховной властью одного князя, было бы для нас не совсем понятно, если бы здесь не шла речь о славянах, близко знакомых Византии, бывших или соседями, или колонистами имперских областей, которые трудно мирились с имперскими порядками и не подчинялись законам Византии. Таким образом, подходя к тому периоду, в который славяне оказываются одним из составных элементов истории Византии, мы находим возможным свести к следующим выводам наше предыдущее изложение. Во время Великого передвижения народов славяне расселились по Средней и Восточной Европе до Вислы и Днепра и Черного моря. В это время выделились из первоначального общего имени венеды, или венеты, две большие ветви: западная – славян и восточная, и сильнейшая, – антов. Хотя уже в V и VI вв. славяне были многочисленны и занимали обширные пространства в Европе, но политический и культурный их быт был на довольно низкой ступени. Большинство их жило в родовом быту, в каковом состоянии они не могли образовать политических союзов для успешной борьбы с соседями.
Приблизившись к Дунаю, славяне впервые столкнулись с культурными условиями жизни. Южные славяне, именно славянская ветвь венетов, по более древней терминологии, первая – сначала в лице отдельных и небольших дружин на службе готов, гуннов и византийцев, а затем в качестве передовых колен, увлеченных общим народным движением – приблизилась к Дунаю и вступила в непосредственные сношения с империей. Это соприкосновение славян с народами старой культуры должно было произвести на них сильное впечатление и отразиться в их политическом и социальном быту разнообразными как хорошими, так и дурными влияниями.
Прежде чем приступить к изложению фактов, касающихся славянских набегов и вторжений в придунайские области, мы находим нужным сделать несколько замечаний в приложении к этому моменту славянской истории. Процесс постепенного утверждения их в придунайских провинциях, а также в Иллирике и Греции недостаточно отмечен и оценен византийской летописью. Весьма лишь недавно и с большим трудом удалось в науке установить то наблюдение, что в славянских вторжениях V и VI вв. нужно различать двоякий порядок фактов. Сначала, именно с половины V в., наблюдаем набеги и вторжения из‑за Дуная с целью грабежа и добычи и такие же поспешные отступления в прежние становища за Дунаем. Затем в VI в., при продолжающейся иммиграции из‑за Дуная, в Мизии, Фракии, Македонии и Паннонии уже образуется довольно значительный пласт населения из славян, которые прочно осе‑лись на свободных землях, и из которых набираются новые отряды, доходящие, с одной стороны, до Константинополя, с другой – до Солуни и Эгейского моря. По странному недоразумению этот последний факт остался маловыясненным и даже слабо отмеченным в летописи, почему прежние слависты, начиная с Шафарика и Палацкого, выразили мнение, долго державшееся между учеными, что славяне мирным путем захватили Балканский полуостров, и что византийское правительство, дорожа такими подданными, которые главным образом занимались обработкой земли, спокойно уступало им для колонизации свои опустошенные войной и слабонаселенные провинции. Такое мнение не соответствует ни действительному характеру славян, делавших набеги на империю, ни существу взаимных отношений между славянами и империей на Балканском полуострове. Фактически происходили опустошительные набеги славян из‑за Дуная и частичные попытки занять свободные земли в придунайских провинциях, и отношения Византии к новым неизвестным доселе врагам складывались не соответственно пресловутой формуле мирного заселения, а на основании обычаев и норм, выработанных в империи продолжительным опытом.
Причина, препятствовавшая установлению правильных взглядов на характер отношений между славянами и империей, не заключается только в идеализации и даже некоторой тенденциозности, допущенной славистами первой половины прошедшего столетия, но частью объясняется самыми источниками и путаницей в этнографической терминологии. Народные и племенные имена весьма часто перемешиваются даже у лучших и более осведомленных писателей. В эпоху Великого передвижения народов империя была свидетельницей появления на ее границах и даже вступления на службу многих и разнообразного происхождения племен, которые на некоторое время становились даже подданными императора. Происходил постоянный прилив и отлив народностей, одна волна сменялась другой, причем новый вал не всегда смывал осадок, образовавшийся раньше. Можно думать, что поблизости к границе и в самых границах происходили помеси и наслоения Племен разных типов. Между тем, для современников не было особых побуждений к тщательному изучению сменявшихся народностей. Одна и та же жадность к добыче, почти одинаковый способ ведения войны, сходство в обычаях и нравах часто предрасполагали видеть в новых варварах старых. Оттого так долго держится имя скифов и сарматов, Оттого имя гуннов перешло на аваров и потом на славян. Таким образом, оказалось, что самый процесс иммиграции славян на Балканский полуостров остался слабо отмеченным, и писатели VI в. прямо уже отмечают совершившийся факт заселения славянами огромных пространств в пределах империи.
Принимая в соображение, что древний период славянской истории открывается на Балканском полуострове, и что первые сведения о славянах почерпаются из изучения северо‑западных окраин Византийской империи, находим вполне основательным назвать первый исторический период славянства византийским подобно тому, как первый период германской истории, изучаемый на окраинах Западной Римской империи, мог бы назваться романским. Как в основу средневековой западноевропейской истории должны быть положены разнообразные влияния Рима, которые в совокупности принято называть романизацией, так в первоначальной славянской истории главная зиждущая сила принадлежит византинизму. Но византийское влияние на славянах выразилось иначе, чем римское на германцах, равно как и исторические последствия частью мирных, частью враждебных отношений германцев и славян к империи были весьма различны. В то время как германские народы, выступая в истории с более развитыми формами гражданственности, чем славяне, и с резко выраженными чертами индивидуализма, успели образовать на завоеванных территориях Римской империи собственные национальные государства под воздействием римских культурных начал и христианства; славяне оказались не в состоянии стереть Византийскую империю и образовать на ее землях национальные княжения; напротив, подчиняясь чарам высшей культуры и становясь послушным орудием изощренной в искусстве обращения с варварами византийской дипломатии, частью слились с империей в один политический организм, частью приняли на себя поручение оберегать ее от новых варварских нападений. Вследствие намеченного порядка отношений в Византийской империи, пережившей на 1000 лет Западную, греко‑римские и славянские народные начала, пришедши в тесное соприкосновение и общение, дали в результате особый род политических и правовых норм, наблюдаемых в оригинальном сочетании и взаимоотношении. Независимо от того, Восток со всеми его этнографическими, религиозными и правовыми особенностями должен был наложить еще свою печать на Восточную империю и ее учреждения.
Таким образом, вследствие указанных отношений тесного общения и под влиянием разнообразных культурных воздействий древняя славянская история вплоть до периода образования славянских государств в VIII–IX вв. не имеет самостоятельного характера и не только проникнута византинизмом, но и получает некоторый свет почти исключительно из истории Византии. Принимая во внимание низкую степень социального и культурного развития, на которой находились славяне при соприкосновении с Византией, а также упадок живого творческого духа в правящих слоях византийского общества, эгоизм и продажность администрации, нельзя думать, что славянские вожди и лучшие передовые люди из славянских старшин воспринимали только хорошее, а не дурное. Относясь к давно прошедшим событиям без «гнева и раздражения», можем утверждать, что южные и юго‑западные славяне, будучи передовым постом у границ тогдашнего культурного мира, не только мало выиграли сравнительно со своими северо‑восточными сородичами, но едва ли не проиграли, рано вкусив запрещенного плода византийской культуры. Историку предстоит деликатная задача выяснить причины этого печального явления и показать на исторических событиях его жизненное значение.
Итак, начало славянской истории не там, где находим первых князей‑собирателей славянских государств: моравского, чешского, болгарского, польского и др. Начало славянской истории скрывается в истории Византии. Если видеть первые признаки гражданственности в политической организации, то следует признать, что самые ранние попытки соединения нескольких колен под одною властью встречаем далеко за чертой непосредственного влияния Византии, т.е. у славян за пределами империи. Ближайшие к византийским границам славяне долго оставались в первичной стадии жупного устройства, характеризующего также и те племена, которые поселились в областях империи и приняли византийское подданство. Византия не видела выгоды для себя поощрять образование крупных племенных групп среди славянства; напротив, все политические расчеты заставляли ее питать рознь и вражду между отдельными коленами‑жупами, поддерживая и лаская одного жупана и ослабляя другого. Весьма выразительно отмеченные наблюдения над той особенностью политического устройства славян, которое Прокопий и Маврикий определили именем димократии, знакомят нас с самой существенной и общераспространенной чертой быта древних славян. И никак нельзя забывать, что эта черта наблюдаема была всего вероятнее между славянами, бывшими в пределах империи. Жупное устройство, отсутствие княжеской власти, которая объединяла бы малые жупы, борьба колен и проч.– все это служило для Византии удобным средством держать славян в подчинении. Нижеследующее наблюдение, конечно, рисует быт тех славян, которые могли быть наблюдаемы вблизи: «Они неохотно исполняют приказания чужого лица, но послушны своим вождям; гораздо легче сносят они несправедливости и обиды собственных старшин, лишь бы не следовать ромэйским обычаям и законам».
Из предыдущего можно заключить, что славяне в пределах империи составляют любопытный предмет изучения славянской истории в той стадии, которая предшествует образованию государств. т.к. этот период весьма мало затронут в науке, то его можно коснуться здесь лишь в общих чертах.
В отношениях империи к новым народам можно отличать две системы в занимающую нас эпоху. Или между империей и вождями варваров имели место разного рода договоры и соглашения, в силу которых последние располагались с согласия империи на временное или постоянное жительство в ее областях, или завоевательный народ насильственно врывался в имперские области и диктовал ей свои условия. Поселения на договорных началах были осуществляемы в весьма разнообразных формах. Наиболее обычная и чаще практиковавшаяся была форма военных поселений, состоявшая в том, что племя или дружина Поселяема была на имперской территории с обязательством военной службы и на условиях денежного вознаграждения со стороны правительства; такие поселенцы назывались федератами. Со времени Феодосия Великого эта система получила весьма широкое распространение и, йесмотря на протесты со стороны патриотов, угрожавших вредными от Чее последствиями, т.к. при ней средства обороны переходили в руки иностранцев, держалась в течение V и VI вв. С точки зрения потребностей того времени это, конечно, была единственно разумная мера позволявшая использовать варварские военные силы и посредством чужеземцев держать в некоторой безопасности пограничные области. Эта система принесла империи значительные выгоды, т.к. большинство иноземных дружин и в особенности их вождей постепенно подчинялось византийской культуре, усвоило язык и образованность страны и вощдо в состав военной или гражданской администрации. В частности, по отношению к славянам, отношения империи основывались столько же на обычной практике, сколько на характерных особенностях славянского племени.
Нельзя терять из виду того обстоятельства, что во второй половине V и в VI в. империя была более ослаблена, чем раньше; что население ее, в особенности на окраинах, сильно поредело, и что для правительства назревал весьма серьезный вопрос о пустопорожних областях, лишенных населения и не дающих ни денег, ни военных людей. Знакомство византийских государственных людей с новым народным элементом в лице славян могло внушить мысль об утилизации этого народ? даже в более крупных размерах, чем это было Допускаемо по отношению к германцам. Насколько можно судить по указаниям скудных известий, славяне с первых же встреч с византийцами и после первоначального ознакомления с плодородными и малозаселенными провинциями империи от Дуная до Эгейского моря задались целью занять эти провинции с оружием в руках, если бы империя не согласилась предоставить их славянам по доброй воле. т.к. военные средства империи не были достаточны, чтобы с успехом вести войну со славянами, то допущена была по отношению к ним еще на более широких основаниях, чем прежде выработанная, система колонизации и, кроме того, примени к ним давно уже практиковавшийся по отношению к варварам обычаг вербования охочих людей на военную службу.
Но прежде чем вошла в норму известная система отношений, взгляды правительства на новых и весьма жестоких соседей на Дунае не раз подвергались переменам, и можно без колебаний утверждать, что твердая система принята была тогда, когда не оставалось иного выбора для Византии, т.е. когда славяне завладели уже в конце VI в. значительной частью Балканского полуострова. Прежде всего в рассуждении этого вопроса нужно отличать два периода: сначала в описании славянских набегов отмечается весьма определенно, что набеги предпринимаются из‑за Дуная, и что грабеж и добыча составляют существенную цель набега, – так можно характеризовать отношения со второй четверти VI в. Затем, с конца VI в. и в самом начале VII в., замечается другой характер отношений: уже на Балканском полуострове образовался зна чительный пласт славянского населения, уже новые волны расселения доходящие до Константинополя и Солуни и переливавшиеся в Эпир, Фессалию, Грецию и на острова, не питаются из‑за задунайских областей, а берут свое начало во Фракии, Македонии и Паннонии.
Наметив в общих чертах вышеуказанный порядок славянской иммиграции, мы встречаем почти непреодолимые трудности, когда захотим эту картину иллюстрировать конкретными фактами. Хотя не может быть сомнения в том, что византийское правительство вполне сознательно шло навстречу совершавшегося на его глазах этнографического обновления Балканского полуострова, но в источниках не сохранилось указаний, по которым можно было бы воссоздать проводимую по отношению к славянам систему. Есть лишь слабые намеки, которые тем более считаем здесь необходимым выдвинуть, что они оказываются малоисследованными и непримененными к занимающему нас вопросу.
По отношению к Балканскому полуострову самое выразительное место читается в житии св. Димитрия Солунского, именно в повествовании о Кувере{6}. Вся эта легенда в конце концов сводится к освещению принятой империей системы отношений к славянам. Оказывается, что в Солуни организована была система вербовки охотников переходить в подданство империи. Органами и посредниками в сношениях между славянами и византийской администрацией были принявшие греческую культуру и частью воспитанные в Константинополе славянские коленные старшины, из которых выбирались правительством и устроители колоний, получившие наименование старшин, жупанов или князей. В сказании о Кувере сохранился след образования славянской колонии во Фракии. Условия, на которых происходило поселение славян на свободных местах, не затронуты в легенде, но о них можно делать догадки на основании исторических известий об основании правительственных колоний в Малой Азии. Заметим лишь, что те лица, которые служат посредниками между правительством и славянами, оказываются в большинстве слишком затронутыми византийской культурой и симпатии их более лежат на стороне империи, чем славянства.
Выведенные византийским правительством славянские колонии на Востоке засвидетельствованы неоднократно летописью. Так, под 664 г. говорится о партии славян в 5000 человек, которая пристала к арабам, опустошившим малоазийские области, и ушла с ними в Сирию, где и основалась на постоянное жительство близ Апамеи{7}. Под 687 г. упоминается об обширной колонии славян, выведенных из Македонии и поселенных в Вифинии в области Опсикий. О судьбах этой колонии сохранились дальнейшие известия. Через четыре года из этой колонии составлен был опричный отряд в числе 30 тыс. воинов под начальством собственного старшины славян по имени Невул. Любопытно также и то, что 20 тыс. из этого отряда предпочли потом перейти на службу к арабам, которые вообще не раз пользовались услугами славян в своих успешных походах на Византию. Около половины VIII в. выведена была в Малую Азию еще многочисленная колония, определяемая в 208 тыс., которой были даны земли в Вифинии близ р. Сангария. Не входя здесь в рассмотрение вопроса о том, какая была судьба славянских поселений в Вифинии, ограничимся замечанием, что поселенные в Малой Азии славяне наделены были земельными владениями и поставлены в такое состояние, чтобы иметь средства к отбыванию военной службы, которой требовало от них правительство. Как можно догадываться на основании отрывочных замечаний писателей, даваемая славянам организация напоминает военное устройство Ваших казацких войск. Такие обширные колонии, как отмеченные в известиях Феофана, должны были играть значительную военную и политическую роль в судьбах империи. По новым наблюдениям, та часть Малой Азии, куда поселяемы были славяне, и в настоящее время имеет не больше 11,2 миллиона населения{8}. Принимая же во внимание, что в VIII в. не могло быть такой плотности населения, как ныне, мы должны допустить, что славяне почти сплошь занимали территорию провинции Вифиния, где, по‑видимому, сосредоточивались славянские поселения. Быть может, в настоящее время изгладились уже окончательно следы пребывания славян в Малой Азии, хотя попытка тщательных научных исследователей местной топографии и этнографии, языка и народных преданий могла бы и в настоящее время представлять интерес.
Может быть, единственным памятником жизни славян в Малой Азии нужно считать византийскую свинцовую печать, находящуюся в коллекциях Русского археологического института в Константинополе. Эта печать принадлежала славянам Вифинии и своей надписью утверждает на незыблемых основаниях тот факт, что военная организация была существенным отличием этой колонии, и что организация русских казаков может быть принимаема как тип военных поселений славян. О ней будет речь ниже.
Теперь, возвращаясь к славянам Балканского полуострова, мы можем представить себе несколько ясней политику империи по отношению к ним. Обыкновенно употребляемые выражения у писателей относительно славянских поселений – «насильственные» или «по договору» – не дают еще оснований к определению реальных отношений к империи тех славян, которые располагались во Фракии, Македонии и других провинциях Балканского полуострова. Нам нужно для этого прибегать к обобщениям и делать выводы на основании весьма скудных и случайно оброненных конкретных указаний. Прежде всего выдвигается с особенной силой факт насильственных вторжений славян, при которых не оставалось места ни для договорных отношений, ни для военного принуждения. У писателей VIII и IX вв., бросающих ретроспективный взгляд на события или характеризующих давно прошедшие события по современным, недостает надлежащей точки зрения на то, что происходило на Балканском полуострове в VI столетии.
До настоящего времени всего ближе к действительности и хронологически и по существу сообщаемых подробностей нужно признать упомянутые акты св. Димитрия, патрона Солуни, в которых изредка попадаются и нужные для нас черты. В сущности здесь мы имеем чуть не летописные записи о фактах, происходивших на определенной территории, и о предприятиях славянских вождей, совершаемых в определенное время и с определенной, сознательно поставленной целью. О военном подчинении, т.е. о насильственной колонизации, здесь нет и помина; события происходят совершенно иначе, чем это желательно для империи; она не руководит ими, а лишь пытается открыть для враждебного движения славян такое русло, по которому оно могло бы направляться без особенного вреда для самого существования империи. Конец VI и первая половина VII в. полны в этом отношении драматического интереса. Шла речь о большой ставке с той и другой стороны. Всматриваясь в события с точки зрения взаимных сил, какими располагала Византия и какие выставляли славяне, можно было бы думать, что славянам удастся их мечта насчет завоевания Солуни и обладания империей, но по одинаковым причинам подобные планы не осуществлены были древними славянскими вождями: Кувером, Мавром, Хацо‑ном, Первундом и многими другими, как и более поздними: Крумом, Симеоном, Стефаном Душаном и др.
«Было во дни благочестивой памяти епископа Иоанна, поднялся народ славянский, бесчисленное множество из дрогувитов, сагудатов, велегезитов, вэунитов, верзитов и прочих народов. Научившись делать лодки из одного дерева и снарядив их для плавания по морю, они опустошили всю Фессалию и расположенные кругом нее и Еллады острова, еще же и Кикладские острова и всю Ахэю, Епир и большую часть Иллирика и часть Азии и сделали необитаемыми многие города и области. Составив общее решение идти на христолюбивый сей город, чтобы и его разорить, как и другие города, они пригнали в приморское место выдолбленные из цельного дерева лодки, которых было бесчисленное количество, прочие же в неизмеримом числе окружили богохранимый сей город с востока, с севера и запада и со всех сторон, имея при себе свои семьи с хозяйством, в том намерении, чтобы, по взятии города, поселиться в нем.– Тогда слезы лились рекой и были воздыхания по всему городу, до смерти напуганному одним только слухом о чрезвычайных опустошениях городов, о бесчисленных убийствах и пленениях и о том, что варвары уже везде хвастаются погибелью города. Кроме всего прочего, не оставалось и своих судов, не было их и в ближайших местах для защиты входа в городскую гавань. Особенное уныние возбуждали в гражданах христианские беглецы, сделавшиеся пленниками от такого беспощадного осадного положения. И была тогда одна душа и у робких, и у мужественных, каждый имел перед глазами или горечь плена, или смерть, не имея возможности никуда спастись, ибо, как смертоносный венец, варвары славяне держали в тисках город.
Всем славянским народом условлено было сразу и неожиданно напасть на стены. Находившиеся на судах славяне озаботились защитить их сверху досками и покрыть так называемыми вирсами (кожами), дабы, когда лодки подойдут к стене, сделать неуязвимыми гребцов со стороны тех, которые будут со стен бросать камни или пускать стрелы. И небесный Промысл молитвами мученика внушил им эту первую трусость – не прямо подойти к городу, а остановиться в той части залива, которая называется Келларий. Между тем, как варвары оставались там, чтобы исполнить задуманную ими хитрость, городские жители немного запаслись мужеством и приготовили в гавани несколько деревянных плотов, с которых протянули цепь… Через три дня, когда славяне начали приступ, город спасен был заступничеством св. Димитрия, причем неприятельский флот был рассеян и увлечен течением, большая часть его погибла в волнах. Предводитель славян по имени Хацон попался в плен и был побит камнями.
Вскоре после рассказанного поражения славяне имели серьезное обсуждение случившегося и, собрав большие дары, послали апокрисиариев к аварскому кагану, давая ему обещание выдать большую сумму денег и обеспечивая огромную военную добычу при взятии нашего города под тем условием, если он вступит с ними в союз. Было признано, что город легко может быть взят, потому что он находится в занятой ими области, в которой зависимые от него города и епархии сделаны ими необитаемыми, и, оставаясь, как сказано, вполне одиноким среди чуждого населения, он вмещает в себе всех беглецов из придунайских стран: Паннонии, Дакии, Дарда‑нии и других епархий и городов, которые в нем находят приют.
Названный аварский каган охотно согласился исполнить их просьбу и, собрав все подчиненные ему варварские племена, вместе со всеми славянами и болгарами и бесчисленными народами через два года с многочисленным войском пошел к нашему городу. И, вооружив избранных всадников, он послал их вперед самым кратким путем, приказав неожиданно напасть на город и, выведя или перебив его гарнизон, ждать хана с собранным им войском и с различными видами военных орудий, назначенных для погибели нашего отечества».
По отношению к организации славян и способа их введения в состав империи византийское правительство должно было считаться с совершившимся фактом. Оно должно было или принять новых поселенцев, или отказаться от занятых славянами провинций. В этом и нужно видеть практический ум и верную оценку положения со стороны государственных людей Византии, что они, примирившись с фактом громадного исторического значения, нашли способы и средства не только на долгое время обезопасить империю от славянских враждебных набегов, но частью лишить их племенных тенденций, частью совсем поглотить тех славян, которые постепенно расселяемы уже были правительственной инициативой в различные области Малой Азии и Сирии.
Не подлежит сомнению то обстоятельство, что империя предоставляла славянам в известной степени внутреннюю самостоятельность, как это давно уже было обычным по отношению к федератам и как это стало необходимым допускать по отношению к славянам. Всматриваясь в политическую организацию славян, насколько понимание внутренних отношений дается по актам св. Димитрия, мы должны признать, что самая характерная черта быта славян состояла в их племенной расчлененности, которая всегда делала их слабыми в соприкосновении с централизованной и опытной византийской администрацией. Славяне приходят в соотношение с империей прежде всего чрез своих племенных старшин, которых подкупают византийская показная культурность, блеск двора и роскошь столицы и которых благорасположение легко приобретается денежными выдачами и пышными титулами. Почти всегда император желает воспитать в Константинополе будущего славянского племенного старшину, которому внушают уважение к культурной империи, приучают к греческому языку и нравам, и почти всегда он становится преданным и послушным орудием в руках правительства.
Византия прилагала все старания к тому, чтобы племенные тенденции более и более замирали, и чтобы старшины славянские не развивались до сознания национальных идей. По всей вероятности, в том же направлении действовали и условия, при которых происходило постепенное занятие славянами провинций империи. Нельзя думать, что эпоха переселения народов смела до последних остатков все старое население в этих провинциях. В житии св. Северина, повествующем о фактах, современных движению остготов в Италию, имеются весьма любопытные подробности о смене старого и нового населения. В городах при всех неблагоприятных условиях удерживается и старое население, и византийская администрация; точно так же старое население удержалось в горах, а в незащищенных местах оседает новый слой; так, конечно, происходит дело и в VI в.
Намеченные выше черты политической организации славян и характер их поселений на Балканском полуострове хорошо иллюстрируются некоторыми конкретными фактами, которые заимствуем из жития св. Димитрия. Ближайшие к Солуни расположившиеся племена, как сагудаты, дреговичи, ринхины, велесичи и др., которым принадлежала окрестная страна, состояли с Константинополем в формальных мирных отношениях. О представителе племени ринхинов Первунде сообщаются живые подробности: он уже полуцивилизованный грек, носит византийское платье и говорит на греческом языке. Но племя стоит совершенно отдельно от других соседних славянских же колен, всецело подчиняясь политике Византии, которая из Солуни внимательно следила за славянами, пользуясь их сравнительной слабостью и разобщенностью, и по мере надобности вызывала к себе охотников из них для переселения в малозаселенные области. В таком же, конечно, положении было племя дреговичей, с которых собирали дань болгаре по переселении их за Дунай и которые были едва ли не первыми, подчинившимися господству болгар. Сюда же следует отнести известие о племени велесичей в Фессалии на Пагасейском заливе, куда солунские греки, осажденные славянами и терпящие от недостатка продовольствия, посылают свои корабли за съестными припасами и за сушеными фруктами.
В то время, как славяне осаждают Солунь, граждане осажденного города находят помощь у других славян, состоящих с ними в мире! Эти известия бросают яркий свет на политические отношения того времени и на занятое славянами положение: они устроились совсем по‑домашнему и естественно обречены были на постепенное поглощение высшей культурой. Префект провинции Иллирика, имевший в то время пребывание в Солуни, пользовался славянскими коленными старшинами как средством, чтобы держать в границах подчиненности славянские племена. Прекрасная иллюстрация к этому дана в сказаниях о Кувере. Подобно другим варварским вождям, Кувер стремился захватить Солунь И Константинополь. Этот предводитель соединенных болгарских и славянских дружин находится в тесном сближении с константинопольским Двором, носит титул патрикия, как Феодорих остготский, и собирает дань с дреговичей. Недовольный, однако, приобретенными от империи уступками, он составил обширный план захватить Солунь и сделать ее базой для дальнейших предприятий против империи. Дабы держать в тайне этот план, Кувер избирает для его выполнения своего подручника в лице некоего Мавра, также полуобразованного варвара, знающего греческий, славянский и болгарский языки. Предприятие, однако, не удалось, т.к. к Солуни подошел небольшой отряд флота, который восстановил в городе авторитет правительства. Но Мавр, тем не менее, остается вне всякого подозрения, он становится во главе здесь же навербованной из охочих людей славянской колонии и, поставленный во главе славян в качестве их князя и пожалованный титулом ипата, поселяется во Фракии. О судьбе Мавра и выведенной им славянской колонии мы имеем лишь случайно брошенное замечание, что впоследствии от сына этого Мавра поступил донос о замыслах отца на захват Солуни{9}.
Сделанными здесь общими замечаниями о славянах в пределах империи в VI в. мы имели целью дать руководящие основания для суждения о роли славян в истории Византии. Все несчастье славян было в том, что при встрече с Византией они оказались слишком слабыми в политическом отношении и мало подготовленными в культурном смысле. Их увлекли роскошь и богатство городов; они склонны были желать захватить их силой, но они были весьма далеки от идеи культурных заимствований, которыми обусловливается духовное и материальное преуспеяние. В следующих главах, вводя историю славян в изложение событий византийской истории, мы будем иметь случай подробно ознакомиться с историей вторжений славян в пределы империи. Несмотря на повышенный тон византийской хроники, мы всякий раз должны представлять себе действительность в более скромном виде. Славяне двигались не такими стройными отрядами, как германцы, а небольшими партиями, часто с семьями и скотом, и захват свободных земель был, по‑видимому, главной целью передвижений. Для всего последующего развития роковой смысл имело то обстоятельство, что в VI в. славяне в соприкосновении с Византией не успели достигнуть ни политической организации, ни материального усовершенствования и в своих отношениях с империей были руководимы лишь случайными капризами и личными выгодами стоявших во главе их подкупленных Византией коленных старшин.
Оттого в их истории VI в. много шума, а мало дела. Момент, которым так удачно и счастливо воспользовались в V в. германцы, основав свои государства на развалинах Западной империи, был упущен славянами, а время их наибольшего напора на Византию совпадало как раз с эпохой наивысшего подъема всех сил сложившегося византинизма при Юстиниане I. Так прошел почти бесследным в культурном отношении первый период вступления славян в соприкосновение с Византией, в политическом же смысле VI в. имел роковые последствия, наложив печать на все последующее развитие славянского племени.

Период II
(518‑610 гг.)
От Юстиниана I до Ираклия

Глава I
Характеристика периода. Юстиниан и Феодора. Историк Прокопий

Со смертью Анастасия в 518 г. начинает подготовляться радикальная перемена во внутренних и внешних делах империи. Появляются новые люди на исторической сцене, выдвигаются новые задачи, которые могут быть рассматриваемы как вывод из предыдущего периода. Потребовались обширные материальные средства и талантливые люди для осуществления вновь выдвинутых событиями задач – и империя доставила средства и людей, способных привести в исполнение такие сложные и трудные предприятия, которые напоминали лучшие эпохи угасшей Римской империи.
В смысле политической и этнографической обстановки на границах в VI в. все остается по‑старому, но взаимные отношения находившихся в борьбе сил значительно изменились. Ранее империя принуждена была мириться с отторжением ее областей и с появлением германских племен на ее землях; в VI в. процесс расчленения империи закончился, и империя начинает наступательное движение на германцев с целью возвращения завоеванных ими областей. Продолжительный период горького опыта, вынесенного из борьбы с новыми народами, был полезен для византийских государственных людей в том отношении, что приучил их к искусству пользоваться силами варваров для защиты границ против набегов новых врагов. Так, переселившиеся в провинции империи славяне были постепенно или подчинены, или даже поглощены, в особенности в тех областях, где оказались в меньшинстве. Характерным выразителем эпохи, часто обозначаемой его именем, служит император Юстиниан Великий.
Преемник Анастасия, Юстин I (518–527), ни по своему происхождению, ни по служебному положению не мог иметь прав на престол; своим возвышением он обязан случаю и неопределенности престолонаследия, всегда при вакантности престола открывавшей путь для интриг и насильственных действий с помощью войска.
Происхождение новой династии служило предметом многих разысканий, особенно со стороны исследований славянской древности. Вместе с двумя товарищами Юстин явился в столицу попытать счастья на военной службе во время Льва I. Отечественный город Юстина и Юстиниана до сих пор составляет предмет спора между исследователями, полагают на основании некоторых данных родиною их или Северную Македонию близ теперешнего Битоли, или окрестности Ускюба. Славянское происхождение их утверждать или отрицать нет достаточных оснований, т.к. страна эта в V–VI вв. была уже занята славянским элементом, и славянское происхождение выходцев из Северной Македонии вполне возможно; но, с другой стороны, в деятельности Юстина и Юстиниана не заметно ничего, что обличало бы их славянское происхождение, и не проглядывает никаких славянских тенденций. Нужно, однако, помнить, что тогдашнее славянство представляло один этнографический материал, не развивший еще никаких особенных национальных черт, кроме языка. В ту эпоху у славян незаметно ни государственной, ни племенной идеи, которая начинает обнаруживаться гораздо позже. Т.к. Юстиниан всецело принадлежит по культуре и по идеалам, проводимым в государственной деятельности, к римскому миру, то находим во всех отношениях праздным вопрос о том, текла ли в его жилах славянская кровь.
Хотя Юстин рисуется современным ему историкам как человек, совершенно чуждый греческой образованности и даже безграмотный, но эти слова нужно принимать с ограничениями. В царствование Анастасия встречаются указания на политическую роль и на ответственные поручения, возлагаемые на Юстина; так, он принимал участие в усмирении исаврского движения; в персидской же войне он вместе со своим племянником командовал отдельной частью. Эти данные вполне отвечают занимаемому им в придворной службе положению в последние годы Анастасия, именно он служил в гвардейском полку экскувиторов и занимал в нем офицерскую должность. Кроме того, следует принять во внимание и то обстоятельство, что в 518 г. Юстин достигает императорской власти не без борьбы; он имел могущественного соперника в лице евнуха Аманция, опиравшегося на преданную ему партию, и мог одержать над ним верх благодаря своему влиянию в гвардейских полках и своей известности.
Таким образом, в Юстине следует видеть человека, вполне подготовленного для политической деятельности, который вносил в управление определенный опыт и хорошо обдуманный план. Трудно, конечно, выделить здесь то, что принадлежало непосредственно Юстину, и то другое, в чем можно было бы усматривать влияние племянника его, который был его деятельным помощником в управлении, но следует отметить, что с началом времени Юстина открывается совершенно новое направление, имевшее целью осуществить глубоко обдуманные и широкие задачи. Предыдущее царствование возбуждало много недовольства со стороны церковной политики, которая держала в постоянном напряжении империю и вызвала оппозиционное движение и на Балканском полуострове, и на Востоке. Виталиан находил себе сильную опору в церковных партиях и явно выдавал себя защитником православия против монофизитствовавшего Анастасия. Нельзя не видеть, что Юстин также принял на себя роль представителя православной партии; лучшим доказательством того было назначение Виталиана консулом и начальником имперских войск. Этим достигалось успокоение Балканского полуострова.
Главный факт деятельности Юстина – это окончание продолжительного церковного спора с Западом, длившегося около 35 лет со времени Энотика (Ένωτικόν) и являющегося одним из первых моментов в разделении Церквей Восточной и Западной, когда Рим и Константинополь находились в открытой церковной ссоре, и римские папы были «изъяты из диптихов». Юстин уладил этот долгий спор, но ценою его соглашения с папой оказались ужасные жертвы на алтарь церковного единства: до пятидесяти сирийских епископов‑монофизитов было свергнуто и отправлено в заточение, и церкви Сирии понесли ужасные потери.
Для Юстиниана, уже тогда управлявшего фактически, было важно прекратить церковную распрю, потому что уже тогда его уму представлялось универсальное единство, идея восстановления Римской империи в ее прежней полноте, воссоединение отторгнутых варварами западных провинций. Юстиниан имел в виду объединение всего мира и в своих политических тенденциях рассчитывал на содействие со стороны римского папы.
С 527 г. Юстиниан стоит во главе Византийской империи до 565 г.; почти 40 лет единоличного правления, к которым нужно еще прибавить несколько лет фактического правления при жизни Юстина. Получается около полустолетия, а если считать непосредственные последствия его политики, то он наложил свою печать на целое столетие византийской истории.
Его главной целью было восстановление Римской империи. Это слишком фиктивная задача, запоздалая и не увенчавшаяся прочным успехом. Постараемся свести ее к основным элементам и выяснить ее значение. Идея восстановленной империи не есть одно слово, но целая система, политическая и научная. Идея Римской империи есть наследство, доставшееся от древности. Трудно теперь понять, только по некоторым частным признакам возможно догадываться, как влияла на умы эта идея. Хотя Рим пал после нескольких тяжких ударов со стороны варваров, хотя и Византия временами стояла на краю погибели, тем не менее, для всех мыслящих современников трудно было себе представить, как мог мир обойтись без Римской империи. Сам блаженный Августин опирался на идею римского государства и высказывал, что империя осуществляет собою идею порядка и культуры; за пределами ее нет ничего, на чем можно было бы остановиться.
Свержение последнего римского императора в 476 г. не оставило глубокого впечатления, империю и после этого события не рассматривали как павшую. Идея империи не умирала и на Западе, продолжая находить свое осуществление на Востоке, и восточный император Зинон после 476 г. явился выразителем единства империи, – ему были отосланы из Рима знаки императорского достоинства, от которых воздержался Одоакр. Идея перенесения власти в Константинополь слишком глубоко укоренилась в сознании людей, и варварский вождь не осмелился посягнуть на эту идею.
Ни для кого не странно, что, хотя в Италии нет императора, хотя часть империи находится под рукою варварских вождей, идея естественного и необходимого порядка вещей все‑таки связывается с империей. Насколько это отожествление законного порядка вещей с империей укоренилось в умах политически мыслящих людей на всем протяжении средних веков, указывают крупнейшие факты средневековой западной истории, – усиление франкского государства при Пипине и Карле Мартелле сопровождается постоянной, неуклонной тенденцией приобрести титул римского императора, и эта великая и глубокая идея франкских королей нашла себе осуществление при Карле Великом в 800 г. Политическое устройство Средней Европы было основано на идее Священной Римской империи германской нации. В Московском государстве та же идея получила признание и литературное выражение в теории о Москве – третьем Риме. Эта отвлеченная идея об императорской державе доходит до нового времени. Таким образом, воспринятая Юстинианом теория восстановления Римской империи соответствовала настроениям эпохи и была поддержана всеми средствами византийского государства. Для выполнения этой идеи он вел продолжительные войны, преследовал исключительную церковную политику и издавал свои законы. Эти три существенные задачи его исторической деятельности: войны, церковная политика и законодательство – исходили и направлялись к достижению одной главной мысли – восстановлению Римской империи в ее прежнем единстве и величии. Осуществление его внешней политики поставило Юстиниана в конфликт с германскими народностями, которые к тому времени основались в древних римских областях. Для достижения своих целей Юстиниан проявил удивительную, страшную настойчивость и энергию и, действительно, смел с лица земли два наиболее даровитых и передовых германских народа – остготов в Италии и вандалов в Африке. Почти беспримерный случай в истории, когда от истребленных народов не сохранилось на их землях даже их имен! – с такою беспощадностью велись эти кровавые войны.
По широте своих политических замыслов, ясно сознанных и строго приведенных в исполнение, по уменью пользоваться обстоятельствами, а главное – по искусству определять дарования окружающих и каждому давать соответствующее его способностям дело Юстиниан был редким и замечательным государем. С ним можно сопоставить разве Людовика XIV, с которым он действительно не раз был сравниваем. Окружающие и близкие видели в Юстиниане сверхъестественное существо, какого‑то демона во плоти, по словам его историка. В своих привычках он был прост, воздержан и умерен, мало спал и много думал над своими предприятиями, сам входил во все дела, прочитывал все бумаги и давал им направление. В высшей степени энергичный и честолюбивый Юстиниан не знал преград при достижении своих целей, с редкой настойчивостью издавал указы за указами, невзирая ни на какие представления своих министров, объявлял войны без всяких средств на их ведение и подыскивал их по пути. Много из его начинаний не было доведено им до конца, много послужило на вред государству, но сам Юстиниан никогда не сомневался в их успешности.
В оценке его политической и административно‑законодательной деятельности нужно опираться и на тот факт, что Юстиниан вступил на престол уже пожилым человеком, около 45 лет, и окончил свое царствование более чем 80‑летним дряхлым стариком, а при оценке противоречивых воззрений относительно личности и деятельности Юстиниана нужно разбирать, имеем ли мы дело с началом, или с концом его правления, когда рядом с ним уже не стояла его советница и помощница императрица Феодора.
Императрица Феодора, независимо от своей обстановки и исторической роли, приковывает к себе всеобщее внимание как характер и еще более – как литературный тип. Сведения о ее личности, в настоящее время наиболее распространенные и пропитанные пристрастием, почерпаются, главным образом, из обнародованного около 200 лет тому назад сочинения Прокопия, известного под именем Ανέκδοτα, или «Тайной истории». Между тем по другим источникам Феодора рисуется личностью выдающейся, гордой, честолюбивой и властной, требовавшей, чтобы чужестранные послы являлись к ней первой на аудиенцию, игравшей в государстве весьма самостоятельную роль и издававшей даже указы от своего имени. В современной литературе житий святых «боголюбезнейшая» царица Феодора выставляется образцом благочестия и приверженности к церковным людям. О ее прошлом узнаем из «Тайной истории», что она была низкого происхождения, чуть ли не родилась в цирке, где ее отец был служителем, что ее детство и юность были проведены среди развращающей закулисной обстановки, что она рано сделалась известной своими излишествами. Когда она уже достаточно пожила и достигла 25 лет, она попалась на глаза Юстиниану, который так привязался к ней, что, несмотря на все препятствия, добился разрешения на брак с нею. По этому поводу даже был издан закон, разрешавший лицам сенаторского сословия вступать в брак с актрисами. Вот какие сведения сообщаются о Феодоре в «Тайной истории»! Об обоих супругах собраны в этом источнике известия, изумляющие своею злостной, беспощадной окраской почти всех сторон их домашней жизни, характера и внешней деятельности. Юстиниан представляется в конечном выводе демоном, посланным для погибели рода человеческого.
Страстная раздражительность, с которой в этом сочинении подвергаются осмеянию слабые стороны исторических лиц, беспощадное обнажение бесчестных мотивов, обыкновенно прикрываемых в жизни, безнадежный пессимизм, старающийся подглядеть во всем дурную сторону, злая критика политики Юстиниана, выбирающая с холодным ригоризмом все дурные стороны его политической системы, – все это заставляло сомневаться, действительно ли принадлежит «Тайная история» тому же писателю, который сохранил нам об Юстиниане почти все, что о нем известно, был историком его времени и его славных дел. В настоящее время после продолжительных колебаний и обстоятельного изучения вопроса ученые пришли к убеждению, что принадлежность «Тайной истории» Прокопию долее оспариваема быть не может. Но, хотя двухсотлетний спор, тяготевший над всей историей Юстиниана, получил разрешение, теперь возник дальнейший вопрос: как примирить «Тайную историю» с другими сочинениями Прокопия? Как согласовать противоположные точки зрения на одни и те же факты? Что можно, наконец, думать об их авторе, о его достоверности, как психологически разъяснить его двойственное отношение к своему предмету, его самопрогиворечие? Критика достоверности показаний «Тайной истории»{1} установила, что во многом Юстиниан и Феодора оклеветаны жестоко и несправедливо.
Относительно Феодоры указывают, что вряд ли представитель новой, еще не укоренившейся династии, притом человек уже немолодой, решился бы наперекор общественному мнению возвести на престол порочную женщину с театральных подмосток; едва ли Юстиниан рискнул бы своею популярностью ради нее. Конечно, возвышение незнатной Феодоры способствовало зарождению легенд, к которым следует, однако, относиться скептически. Царица Феодора представляется нам личностью, вполне подготовленною к высокой роли, которая
ей досталась, характеризуется как умная женщина с большим тактом и самостоятельными взглядами в государственных делах. Она вела, между прочим, свою церковную политику независимо от Юстиниана: когда в Сирии начались ужасающие преследования монофизитов, Феодора в столице открывает для них странноприимницу и приглашает Юстиниана посещать ее; в «Житиях святых» монофизитской Церкви не раз упоминается, что гонимые монахи находили в Феодоре свою заступницу против немилости царя. Если бы Феодора не скончалась так рано (за 17 лет до смерти Юстиниана), то империя не испытала бы многих несчастий, и, может быть, было бы менее поводов чернить Юстиниана. Когда в 532 г. разразился бунт «Ника», направленный против правительства Юстиниана, император был спасен, по свидетельству источников, присутствием духа Феодоры, возбудившей Юстиниана к решительным действиям. «Если вы желаете спасти свою жизнь, бегите, – говорила она, – но, по‑моему, царские одежды – хороший покров для гроба».
И нужно заметить, что та самая толпа, которая осыпала Юстиниана и его приближенных всевозможными оскорблениями, не решалась оскорбить или не нашла ни одного дурного слова против Феодоры. Между тем, какой богатый материал представляло бы для возмущенной черни прошлое Феодоры, будь известия «Тайной истории» согласны с действительностью. Следует также взвесить следующее обстоятельство: в законодательстве Юстиниана есть много нового, необъяснимого с точки зрения римского права. Новые идеи относятся преимущественно к области семейных отношений и прав женщины в семье и вне ее. Покровительство павшим женщинам, заботы об имущественных и личных правах замужней женщины с большою вероятностью объясняются личным влиянием императрицы Феодоры на законодательство. Властная личность Феодоры имела часто высокое значение в государственных делах, которое не должны поколебать сведения, даваемые «Тайной историей».
Приступая к характеристике историка той эпохи Прокопия Кесарийского, находим нужным сделать следующую оговорку. Часто высказываемая мысль, что личность есть результат совокупных течений своего времени, и что поэтому путем анализа отдельных характеров можно приходить к пониманию общества, имеет в себе много справедливого и доказательного, и едва ли в такой же степени следует придавать значение противоположному взгляду, выдвигающему общие законы исторической эволюции в ущерб отдельных личностей в истории. В самом деле, трудно помириться с мнением, что отдельная личность есть не более как равнодействующая из сложного комплекса общественных течений, которые неизбежно и всецело подчиняют себе отдельного человека. На самом деле история не имеет прямолинейности в своем движении, не представляет закономерного течения вперед, а, напротив, часто делает скачки и останавливается в своем движении. Нет личности, которая была бы вполне равна другой; есть личности, труднообъяснимые из окружающей их обстановки. Если устранить из истории влияние личности, то останутся неразгаданными самые крупные в ней события.
Прокопий почти единственный свидетель, описавший эпоху Юстиниана и веденные им войны. Но его известия сделались предметом больших недоразумений в науке. Возникла целая литература из разнообразных сочинений, пытавшихся объяснить двойственный характер известий Прокопия и примирить его совершенно противоречивые суждения об одном и том же предмете. Он родился в Кесарии Палестинской в самом конце V или начале VI в. В последние годы царя Юстина Прокопий назначен был секретарем к Велисарию, отправлявшемуся в персидский поход. С тех пор тесная дружба соединяла его с великим полководцем, который давал ему разнообразные важные и ответственные поручения и оказывал ему большое доверие. Во время войны с остготами в Италии Прокопий поддерживал сношения Рима с Южной Италией, посылал Велисарию с юга подкрепления и запасы и давал иногда ему полезные советы в течение этой войны. Последнее известие о Прокопий относится к 562 г.
Литературные произведения Прокопия представляют громадную важность для истории VI в. Ему принадлежит, во‑первых, «История войн» в 8 книгах: две о персидской войне, две о войне с вандалами и три о готской войне. Восьмая книга «Истории войн» обнимает общие события и доведена до 554 г. История о войнах обнародована еще при жизни писателя и скоро сделалась известной по всей империи, она пользовалась во все времена вполне заслуженным авторитетом. В предисловии к персидской войне писатель смело заявляет, что он более всех в состоянии исполнить это предприятие и единственно потому, что, быв избран в советники полководца Велисария, находился при всех тогдашних предприятиях.
Кроме упомянутого сочинения, Прокопию принадлежит неоконченная «Тайная история» (Ανέκδοτα, или Historia arcana). Цель этого сочинении указана в предисловии в следующих выражениях: «Ярассказал, где, когда и какие войны вели ромэи; в предлагаемом же теперь сочинении руковожусь другим планом, именно думаю (снова) коснуться всего, что происходило в разных областях ромэйской империи. Мне нельзя было писать правдивую историю, пока живы были те, дела которых я описывал. Тогда невозможно было укрыться от множества доносчиков, а если бы они накрыли, не избежать бы самой мучительной смерти; нельзя было полагаться даже на самых близких родственников. Вследствие этого я был принужден скрыть действительные причины многих описанных в предыдущих книгах событий. Приступая к выполнению этой задачи, я сознаю, что описать жизнь Юстиниана и Феодоры есть дело в высшей степени трудное. Потомкам, пожалуй, покажется эта история неверной и несправедливой, и боюсь, чтобы с течением времени не сочли меня сказочником. Поддерживает же меня мысль, что настоящее повествование могут заверить еще живые очевидцы событий, которые своим свидетельством придадут ему авторитет правдивости». Как видно из приведенных слов, этот труд написан после других и относится к последним годам жизни писателя.
Середину между названными сочинениями составляет произведение о «постройках». Есть мнение, будто бы Юстиниан остался недоволен историей о войнах, в которой Прокопий восхваляет подвиги полководцев и ничего не говорит для возвеличения самого царя, и будто бы сочинением о постройках Прокопий спешил засвидетельствовать свои верноподданнические чувства и благонадежность. Поэтому нередко этому сочинению усвояют имя панегирика, как «Тайной истории» – имя памфлета. Для характеристики содержания и направления этого сочинения приводим следующее место: «Как я рассказал в сочинении о войнах, Юстиниан возвеличил и прославил колебавшуюся империю; он отовсюду прогнал варваров, которые издавна творили насилия в ромэйских областях. Некогда обожали Фемистокла за то, что он расширил город, а Юстиниан приобретал целые государства. Расширив империю новыми владениями, он построил бесчисленное множество новых городов. Нашедши в империи разные вероучения и мнения, он уничтожил все пути, ведущие к блужданию, и утвердил веру на твердом основании. Дав новые законы, он был снисходителен к преступникам, благотворил бедным, благодетельствовал несчастным и всем этим создал в государстве счастие и блаженство. Империю, открытую со всех сторон набегам варваров, обезопасил постройкой крепостей и сильными гарнизонами на окраинах. Мы слышали, будто Кир обладал высокими преимуществами и был основателем царства: если бы кто тщательно изучил царствование Юстиниана, история Кира показалась бы игрушкой». Сочинение о постройках, в котором, между прочим, упоминается о восстановлении Длинной стены Анастасия, последовавшем в 558 г., должно относиться ко времени после упомянутого срока.
Значение Прокопия в историографии VI в. обусловливается, с одной стороны, шириной захватываемой его трудом области, с другой – в высокой степени умными, подробными и основательными его сообщениями. Большая часть тогдашних германских племен имеет в нем лучшего знатока их истории. Славянская история и древность черпают у Прокопия единственные по своей важности известия о быте и верованиях славян. За Прокопием остается громадное, непоколебимое и несравненное преимущество: он относился к современному ему варварскому миру если не с любовью, то без обычного, свойственного византийцам пренебрежения. Иногда у Прокопия нет предшественников и руководителей в изучении предметов, о которых он пишет; тут ему помогали личные сношения, расспросы и наблюдения, – таковы многие прекрасные главы о внутреннем быте варваров.
Авторитет Прокопия не только в смысле правдивости, но и по отношению к искусству изложения, критике и выбору материала всецело признан ученой литературой в приложении к «Истории войн». Но что сказать о явном пристрастии, прозрачной лжи и вытекающей отсюда нравственной несостоятельности, в которой не может не заподозрить Прокопия и самый усердный его почитатель, когда он сравнит отзыв об Юстиниане и Феодоре по сочинениям о «войнах», «постройках» и по «Тайной истории»? Если не может подлежать сомнению противоречие во взглядах и в суждениях об исторических лицах, то не подрывается ли этим авторитетность Прокопия и в тех случаях, где нет явных противоречий; должен ли Прокопий заслуживать доверия как историк?
Ключ к уразумению характера Прокопия нужно искать в духовном и нравственном состоянии тогдашнего византинизма. Только известная эпоха могла дать подобный продукт. Тон его произведений полный трагизма, резкий, основанный на глубоком убеждении, что современный ему порядок вещей не есть нормальный, что слава римская безвозвратно миновала, и современники не походят на героев прошлого. Печаль о погибели римского могущества и славы – основной тон произведений Прокопия. Чтобы бороться против этого настроения, нужны были устои нравственные и религиозные. Нравственных принципов с трудом возможно искать в писателе, который слишком надвое высказывается по поводу принципиальных вопросов; чаще он колеблется, не находя в себе достаточно твердых критериев.
Другого рода устои – это те, которые указаны блаженным Августином, – в религии. Хотя Прокопий – писатель VI в. и лицо, близкое к правительственным кругам, но он остался чистейшим язычником, христианство его не коснулось. Он говорит о религиозном споре в таком тоне: «Признаться, я не берусь судить об этом, ибо считаю сумасбродным исследовать природу Божию, какова бы она ни была. Человеку трудно с точностью понять и человеческое, как же ему рассуждать о божественном? Поэтому мне представляется лучше молчать о предметах благоговейного почитания». Холодное отношение к вопросам, волновавшим ему современное человечество, для Прокопия характерно. Религии у него не было – он скептик. Во многих случаях, когда он говорил о превратностях судьбы, о несчастиях людей высоко стоящих, он смахивает на фаталиста, он разделяет мысль древних о зависти богов к людям, к человеческому счастью. Он как бы говорит любимцам судьбы: «Остановись, скоро конец! Боги завидуют счастью людей!» Тяжело отозвалось на нем отсутствие нравственных устоев, двойственность воззрений – в одном месте он сообщает о великих делах Юстиниана и Феодоры, в другом смешивает их же с грязью.
«Существует неумолимый закон взаимодействия между государством и его отдельными членами. При недостатке свободы внутренней трудно ожидать умственной свободы, честных и непоколебимых убеждений. Трусы и ничтожности образуют рабское безответное общество. Только в самообольщении можно думать, что в дурном обществе индивидуум может спокойно услаждаться своею духовно‑нравственною жизнью. Общество, стесненное внутри, униженное, производит робких и слабых членов; сильные дарования задыхаются, увечатся и портятся, как бы неся на себе проклятие рабства, бесчестия и угнетения своего отечества». Эти слова принадлежат известному историку Дану{2}. Было бы весьма тяжело согласиться с этой сильной критикой эпохи. Ведь время Юстиниана далеко не бедно личностями, выдающимися по энергии и способностям. Вспомним Велисария и Нарсеса, Феодору и Антонину и многих других – это большие характеры! И таким образом эпоха Юстиниана не оправдывает общего положения, будто в рабском обществе вырастают одни ничтожности.

Глава II
Войны с германцами: вандалы и остготы. Поход в Испанию

Война в Африке и Италии, окончившаяся полным покорением двух германских народов и подчинением провинции Африки и итальянского полуострова, наиболее поразила современников и полнее всего характеризует внешнюю политику Юстиниана. Внешних поводов к войне не подавали ни вандалы, ни остготы; напротив, и Хильдерик, и королева Амаласуна признавали в императоре друга и союзника и старались сохранять с Византией добрые отношения. Но византинизм в VI в. стремится к универсальной империи и задается целью восстановить Римскую империю в ее прежних границах. Готы и вандалы стояли на дороге, препятствуя осуществлению этой честолюбивой мысли, воспринятой Юстинианом, душа которого не могла выносить, «чтобы православные христиане под игом арианских властителей продолжали терпеть притеснения за веру»{1}. Участь того и другого арианского королевства решена была в уме Юстиниана уже давно, и он лишь выжидал удобного случая, чтобы начать против них наступательные действия.
Хотя далеко не одинаковы были отношения вандалов и остготов к империи, т.к. первые были часто страшными и всегда опасными соседями, постоянно высылавшими в море корсаров, между тем как последние все меры употребляли к тому, чтобы не возбуждать против себя итальянского населения и жить в добром согласии с Византией, тем не менее, в первые годы Юстиниана как в Италии, так и в Африке наступил кризис, подававший повод к брожению и недовольству и к образованию партий. Нам следует прежде всего ознакомиться с положением остготов, которые по смерти короля Феодориха в 526 г. переживали весьма критическую эпоху своей истории.
Выше мы видели, что в последние годы жизни Феодорих должен был убедиться, как мало успеха он достиг в своей политике братского единения между готами и итальянцами. И тем более должны были получить значение внутренние недоразумения, происходившие из‑за религиозных и национальных разногласий, что Феодорих сошел со сцены, не успев восстановить доверчивых отношений с царем. Между тем и самый вопрос о престолонаследии не был обеспечен в той степени, как того хотел Феодорих. С преждевременной смертью зятя его Евтариха вопрос о престолонаследии оставался открытым. Призвав в Равенну лучших людей готского племени, король рекомендовал им избрать в короли своего десятилетнего внука Аталариха, сына Евтариха и Амаласунфы, и принести ему присягу на верность. До совершеннолетия сына Амаласунфа назначена была регентшей – и это вопреки германским обычаям. С точки зрения германского права на престол имел вступить племянник Феодориха Феодат, который потом действительно и достиг престола, как видно будет далее.
Новое правительство отправило в Константинополь в 526 г. посольство с извещением о последовавшей перемене и с просьбой утвердить Аталариха. т.к. вступивший на престол в следующем году Юстиниан в характере обращения в Константинополь Аталариха усматривал мотивы для своего вмешательства в итальянские дела, то любопытно рассмотреть здесь некоторые места из письма к императору Юстину, отправленного вслед за смертью Феодориха{2}.
Письмо принадлежит перу Кассиодора, и тем важней остановить внимание на тех местах, которые можно находить неосторожными: «Всемилостивейший государь! По справедливости я заслуживал бы порицания, если бы менее горячо желал вашего мира, чем мои родители. Не столько нас возвышает ряд предков, носивших пурпур и сидевших на королевском престоле, сколько возвеличивает ваше расположение, изливающееся на нас давно и в широких размерах… Моего деда вы в вашей столице почтили высокими курульными должностями, а моего родителя в Италии наградили консульскими пальмами. В целях соблюсти его в согласии вы пожаловали его военным усыновлением, хотя по возрасту он был почти вам сверстник. Было бы согласней с обстоятельствами это имя, каким вы почтили моего родителя, пожаловать юноше; вместе с родством тогда перешло бы на него и ваше чувство, ибо рожденный вашим сыном, по законам природы, я не могу быть вам чуждым. Я прошу у вас самого искреннего мира на том основании, что пользуюсь счастием быть вашим внуком с того времени, как моему родителю вы предоставили радость усыновления. Позволяя себе обратить ваше внимание на переход к нам королевского достоинства, я считал бы выше этой власти уверенность иметь в вас высокого и благорасположенного руководителя. Вступая в управление, мы нуждаемся в поддержке умудренного летами государя: отрочеству свойственна опека, и, опираясь на такую защиту, мы не вполне лишаемся родительской помощи. Пусть будет наше царство соединено с вами узами расположения; любовно распоряжаясь, вы будете здесь властным господином. Почему отправляем к вам наших послов на тот конец, чтобы вы дали нам вашу дружбу на тех условиях, на каких ваши предшественники имели договор с блаженной памяти дедом нашим».
Мы будем иметь случай снова вспомнить об этом письме, а теперь лишь обратим внимание на заключительные слова, которые ясно показывают, что Аталарих не желал давать императору никаких особенных оснований к вмешательству в дела Италии, а ссылался на старые договорные отношения Зинона и Анастасия и просил применить их к его престолонаследию. Но как мало фактически приписывалось цены этому формальному акту, видно из того, что новое правительство истребовало присягу от сената и от всех итальянцев на верность Аталариху еще до получения ответа из Константинополя, и что перемена царствования прошла в Италии без всякого потрясения. Кассиодор продолжал заправлять всеми делами именем Аталариха и обещал римлянам соблюдение их прав и вольностей. Чтобы загладить память о тяжелых казнях последних лет Феодориха, возвращены были права и имущества детям казненных сенаторов Боэция и Симмаха. Вообще господству готов в Италии, по‑видимому, не угрожали опасности; напротив, весьма умная и образованная Амаласунфа, оказывая почет и внимание сенату, старалась делать все возможное для соблюдения мира и согласия. С этой целью римлянину Либерию дан был военный титул, а готу Тулуину пожаловано патрицианское достоинство.
Теперь следует обратиться к событиям в столице Византийской империи, последовавшим за вступлением на престол Юстиниана (527). Мы уже видели, что он был полновластным распорядителем судеб империи в царствование Юстина; не может быть сомнения, что он вступил на престол уже с определенным планом по отношению к германским государствам – вандальскому и остготскому. Об этом плане читаем в законе, изданном в 533 г.: «Об одном мы умоляем святую и славную Деву Марию, чтобы по ходатайству Ее удостоил Господь меня, Своего последнего раба, воссоединить с Римской империей то, что от нее отторгнуто, и довести до конца высочайцщй долг наш»{3}. Этот долг понимал Юстиниан гораздо шире, чем дано было ему осуществить, он мечтал об единстве политическом и религиозном, в его планы входила Римская империя во всем ее величии и беспредельности.
Первый шаг к осуществлению широких планов мировластитель‑ства сделан был в Африке. Отношения завоевателей к побежденным здесь сложились более неблагоприятно, чем в других землях, завоеванных германцами: вестготы в Испании заняли 2/3 земель, остготы – 1/3, а вандалы объявили себя господами всей земельной собственности. Легко отсюда понять, что местное население не могло примириться с завоевателями; религиозная вражда между местными христианами‑католиками и вандалами арианского исповедания никогда не утихала. Таким образом, поводы к вмешательству в африканские дела могли быть всегда налицо – во внутренних отношениях победителей и побежденных и в религиозном вопросе. С формальной стороны отношения к Африке были весьма благоприятны в первые годы царствования Юстиниана. Во главе Вандальского королевства стоял Хильдерик, по вере католик и по симпатиям и образованию полуримлянин, в жилах его текла царская кровь. Он происходил от сына Гензерика, основателя Вандальского королевства, гунерика и дочери Валентиниана III и вступил на престол по смерти Тразимунда (523), женатого на дочери готского короля Амалафриде. Трудно представить правителя, так мало понимавшего политические отношения: вандалов он оскорблял своей изнеженностью, холодностью к военным делам и слабостью по отношению к католикам, последние не могли им быть довольны из‑за старых обид и притеснений со стороны ариан.
В 531 г. в Карфагене произошел переворот в пользу Гелимера, захватившего власть и заключившего в темницу Хильдерика. Это было большим ударом для византийской политики, которая подготовляла себе сторонников в Африке и имела уже сильную партию во всех классах. Сторонники сверженного короля и его родственники, представители католической Церкви и местные нобили употребили все старания, чтобы вызвать вмешательство Юстиниана в африканские дела. Император обратился с требованием к Гелимеру восстановить Хильдерика или, по крайней мере, отпустить его на свободу, но Гёлимер ответил суровыми преследованиями приверженцев императора. Ввиду таких обстоятельств в Константинополе решено было идти войной против Гелимера.
Хотя империя была тогда в войне с Персией, и войско с лучшими вождями было на Востоке, но император поспешил заключить с персами мир и вызвал из Сирии Велисария, командовавшего восточными войсками. Несмотря на твердое намерение Юстиниана начать морской поход, он не находил в окружавших лицах защитников этого рискованного предприятия. Еще была жива память о большой экспедиции 468 г. при Зиноне, которая окончилась страшной катастрофой и подорвала на долгие годы средства империи. Тогдашний префект претории Иоанн каппадокиец энергично восставал против этого предприятия, указывая почти верный неуспех и соединенные с ним тяжелые последствия и, с другой стороны, весьма сомнительную пользу в случае маловероятного успеха. Но для Юстиниана вопрос предстал более в его религиозном, чем в политическом и экономическом, освещении; для него на первом плане было воспользоваться благоприятным моментом смуты в Карфагене и однажды навсегда покончить с арианским вопросом в Африке.
И нужно признать, что обстоятельства складывались в пользу предприятия Юстиниана в высшей степени благоприятно. Собственно вандалов в Африке было весьма немного, едва ли больше 30–40 тыс. способных носить оружие на 200 тыс. всего германского населения. Притом же вандалы теперь были далеко не те, что в эпоху завоевания: климат Африки, роскошная жизнь и удобства изнежили их и приучили к праздности{4}. К невыгоде вандалов изменились и отношения к ним туземного населения, которое сначала участвовало в войнах и набегах вместе с вандалами и вообще служило опорой германскому элементу, а в последнее время старалось от него отделиться и стремилось к независимости. Горные дикие племена не раз делали уже опустошительные набеги на мирных жителей долин; кроме того, в открытом восстании были провинции Триполь и Бизаций. Таким образом, серьезного сопротивления в вандальской Африке едва ли можно было ожидать. Что касается флота, которым прежде так страшны были вандалы, то в настоящей войне он не играл никакой роли ни на море, ни в защите берегов.
Избранный начальником экспедиции Велисарий уже заявил свои военные способности в персидской войне. Его быстрота, решительность и уменье пользоваться обстоятельствами нашли себе блестящее применение в войне африканской. С небольшими силами, едва ли превышающими 10 тыс. пехоты и 5 тыс. конницы, он в июне 533 г. вышел из Константинополя, имея целью сделать остановку в Сицилии. Здесь в области, принадлежащей итальянской регентше Амаласунфе, Велисарий мог запастись провиантом и лошадьми и собрать сведения о положении дел в Африке. Нужно изумляться легкомыслию и бездеятельности Гелимера, который позволил без всяких затруднений высадиться Велисарию на африканском берегу в половине сентября того же года и не приготовил никаких средств к обороне. Против всякого ожидания война окончилась весьма скоро: двумя сражениями, в которых вандалы не обнаружили ни искусства, ни военной дисциплины, решена была судьба королевства. Карфаген, окруженный с суши и с моря, не мог оказать сопротивления, тем более, что горожане видели в Велисарии освободителя от чуждого ига. Прокопий замечает по поводу вступления в Карфаген: «Велисарий держал своих воинов в таком строгом послушании, что не было ни одного случая насилия, и что в завоеванном городе жизнь шла обычным течением, торговые заведения не закрывались, и солдаты спокойно покупали на базаре необходимые предметы». Заняв столицу, Велисарий мог не приписывать большого значения тому обстоятельству, что Гелимер с остатками войска приготовился дать ему еще сражение под Карфагеном. В этом тем более не было опасности, что большинство горных мавританских племен, узнав о победах Велисария, послало к нему послов и просило принять их в дружбу и расположение императора. Обеспечив себя переговорами, Велисарии решился нанести последний удар Гелимеру, который занимал защищенную позицию в 30 верстах от Карфагена. В декабре были рассеяны остатки вандальского войска, и сам король, лишенный последних средств защиты, должен был сдаться на милость Велисария (март 534 г.).
Велисарий возвратился в Константинополь с огромной добычей и множеством пленных. Устроенное для него триумфальное шествие произвело сильное впечатление на современников. Император в упоении победой выразился: «Господь наградил меня своей милостью, дозволив мне возвратить одну из римских провинций и уничтожить народ вандалов. Теперь там будет господствовать единство веры». Результаты войны были ужасны. Целый народ был уничтожен без остатка, ибо часть вандалов, пережившая эпоху византийского завоевания, скоро смешалась с местным населением. Но и вся провинция подверглась страшному опустошению и обнищанию. «Сколько народа погибло в Африке, – говорит Прокопий, – я не умею сказать, но думаю, что погибли мириады мириад».
Походом в Африку открывалась завоевательная политика Юстиниана. Удача в исполнении смелого предприятия, потребовавшего в сущности мало средств и людей и обогатившего казну большой добычей, могла лишь заохотить его к новым завоевательным планам. На очереди стояла итальянская война, которая хотя была уже решена ранее, но началась по окончании похода в Африку. В новелле, изданной после покорения Африки, Юстиниан выражает пожелание, чтобы Бог дал ему силы освободить и другую страну от господства ариан. Здесь мы должны возвратиться к Амаласунфе, правившей в Италии за малолетством Аталариха.
Хотя изложенные события не могли не затронуть интересов Остготского королевства, но правительница Италии оказала Велисарию все содействие к успеху его похода, с одной стороны, из вражды к Гелимеру, с другой – ввиду затруднительного положения, в котором находилась она сама. Ни в чем не отступая от политики Феодориха и продолжая пользоваться советами Кассиодора, молодая и прекрасно образованная регентша не могла примирить противоположных интересов готов и римлян; в особенности готская народность, казалось, забывшая пережитую эпоху первоначального поселения в Италии, начала заявлять широкие притязания на главенствующую роль в стране. Ближайшим образом притязания готских вождей касались воспитания молодого короля и устранения женского влияния опекунши. «Зачем, – говорили они, – приставлять к мальчику учителей и мучить его занятием науками? Несправедливо, да и не нужно учиться королю, ибо науки никого не научили мужеству; напротив, по большей части делали людей робкими и ничтожными. И король Феодорих никогда не советовал учиться детям готов»{5}.
Боясь общего недовольства, Амаласунфа уступила по отношению к воспитанию сына, но к ней предъявлены были дальнейшие требования. Тогда она решилась сослать в отдаленные области вождей оппозиции, но они продолжали и из ссылки сноситься со своими приверженцами и угрожать правительнице. Что положение ее было опасное, видно, между прочим, из того, что она спрашивала Юстиниана через тайное посольство: может ли дочь Феодориха рассчитывать на покровительство его и оказан ли ей будет прием в Константинополе? Юстиниан обещал ей исполнить все ее желания и предоставил в ее распоряжение дворец в Драче (Dyrrhachium), куда она могла бы прибыть во всякое время. До этого, однако, не дошло, т.к. Амаласунфа убийством освободилась от наиболее опасных вождей оппозиции. Развязка, однако, не заставила себя долго ждать. В 534 г. умер Аталарих, и вместе с этим прекращались права Амаласунфы на регентство. Несколько раньше прибыл из Константинополя посол, который имел поручение окончательно определить условия, на которых Амаласунфа соглашалась передать Юстиниану Италию. Это был отчаянный шаг регентши, на который она могла решиться лишь из крайней опасности.
Оставался еще в живых представитель королевского рода Амалов в лице Феодата, сына сестры Феодориха Амалафриды, королевы вандалов, приходившегося таким образом двоюродным братом правительницы. Чтобы сохранить власть, она приняла в соправители этого принца и продолжала царствовать его именем. Но Феодат, вероятно по внушениям враждебной ей партии, через несколько месяцев (весной 535 г.) заключил ее под стражу. Получив об этом известие, Юстиниан решился открыто заявить свои намерения относительно Италии. Формальный повод к войне заключался в том, что император уже несколько раз обещал защиту и покровительство дочери Феодориха, а теперь как раз она нуждалась в такой защите.
Происходит живой обмен посольствами; Юстиниан внимательно следит за событиями и настроениями общественного мнения в Италии. Ему делали подробные донесения его послы о всем происходившем в Равенне и в Риме и, между прочим, о неудовольствиях между Фео‑Датом и правительницей, с одной стороны, и о непопулярности соправителя – с другой. Эти известия, по словам Прокопия, были весьма приятны для царя, и он спешит отправить в Италию специального посла в лице ритора Петра. Во время пребывания его в Италии произошла Новая катастрофа – смерть правительницы. Ходили тогда слухи, что Посол Юстиниана, имевший секретные поручения, своими внушениями и советами ускорил печальную развязку. Еще Петр не возвратился из Италии, как объявлен был поход. Юстиниан на этот раз лучше обдумал все предприятие, чем тогда, когда подготовлялся поход в Африку.
Главнокомандующий в Иллирике стратиг Мунд должен был начать военные действия в Далмации, где были слабые готские гарнизоны, не представившие упорного сопротивления. Точно так же легко сдалась Сицилия, где византийским отрядом предводительствовал Велисарий, нашедший почти везде приверженцев императора. Небольшое сопротивление встречено лишь в Палермо, но и оно сломлено в том же 535 г. Сицилия обращена в византийскую провинцию и преобразована в административном и судебном отношениях. Легкий переход Сицилии под власть императора был тяжким ударом для готского правительства, потому что с потерей этого острова Рим стал чувствовать стеснение в доставке продовольствия, а император получил надежный опорный пункт для своих дальнейших против Италии предприятий. Через год Сицилия обращена в провинцию империи, и во главе ее поставлен praetor с подчиненными duces.
Успех Велисария в Сицилии, который в скорости завоевал весь остров и готов уже был высадиться в Италию, заставил Феодата согласиться на самые тяжкие жертвы. Он обещал послу Юстиниана ритору Петру отказаться от притязаний на Сицилию, платить подать, доставлять империи вспомогательный отряд в 3000 готов – словом, он готов был поставить себя в положение самого обыкновенного предводителя федератов, отказавшись от королевской власти; тайно от готов он согласился даже жить частным человеком, уступив Юстиниану всю Италию, если ему дана будет пожизненная пенсия в 1200 ф. золота. Римское население и сенат далеко не были расположены к Феодату; желая сохранить в городе влияние, Феодат поставил в нем гарнизон и посылал в Рим укорительные письма. Как вел себя Рим в это время, можно видеть, между прочим, из следующего. Римский епископ Агапит, вероятно побуждаемый Феодатом, потому что источники называют его послом короля, также отправился в Византию. Не видно, однако, чтобы он вел переговоры в пользу сохранения остготского владычества. Его дело было повторением миссии епископа Иоанна в 524 г., т.е. уверить византийского императора в благорасположении к нему римского населения и выговорить некоторые привилегии в пользу духовенства. Можно ли иначе думать о посольстве этого епископа, когда Юстиниан, весьма ласковый к нему, по словам библиотекаря Анастасия, нисколько не изменил своих намерений относительно Италии и соглашался лишь на самое унизительное предложение Феодата – отказаться от власти и жить частным человеком? Во всем деле завоевания Италии Византия нашла самое сильное сочувствие в духовенстве. Римский епископ именно в это время приобретает еще более значительное влияние благодаря своему содействию планам Юстиниана.
Петр возвратился в Италию с поручением оформить соглашение с королем и указать ему удел, где он мог бы проводить жизнь, но нашел его весьма несговорчивым и совершенно переменившим свой взгляд на дело. Это объяснялось тем, что империя потерпела тогда две неожиданные неприятности: в Далмации со смертью императорского полководца Мунда почти растаяли войска; в Африке обнаружилось восстание, которое побудило Велисария оставить Сицилию и поспешить в африканские владения. Это внушило Феодату несбыточные надежды, и он позволил себе не только свысока обращаться с посольством, но и заключить его под стражу. Таким неосторожным поступком он совершенно испортил свое положение.
Еще в зиму 536 г. восстановлена была власть империи в Далмации; тогда же Велисарий с небольшим войском в 7500 воинов и со значительной личной дружиной, может быть, такого же состава, высадился в Сицилии. Военные средства, бывшие в распоряжении Велисария, весьма не соответствовали предстоявшей пред ним задаче. Но в лице Велисария император Юстиниан имел лучшего полководца своего времени, которого притом снабдил самыми обширными полномочиями. С теми силами, какие у него были, Велисарий должен был завоевать для империи страну с громадным населением, которая могла выставить сотню тысяч войска. Но была громадная разница в военной технике, в дисциплине и в искусстве между имперскими войсками и народными ополчениями, выставляемыми варварами. Что касается сопротивления, оказанного Велисарию готскими войсками, оно было крайне слабо подготовлено и согласовано в частях и не имело обдуманного и правильно исполненного плана. При появлении византийского главнокомандующего в Южной Италии летом 536 г. оказалось там мало готских гарнизонов{6}, так что население встречало с распростертыми объятиями начавший здесь свои действия византийский корпус. Первым перешел на сторону Велисария Евримуф, родственник Феодата, стоявший во главе войска готов.
Центром господства готов в Кампании был Неаполь; здесь были прекрасная морская гавань и обширный торговый центр с громадным и богатым населением. В Неаполе заперся готский гарнизон, который 20 дней выдерживал тесную осаду с суши и с моря. Уже Велисарий, отчаявшись в успехе затянувшейся осады, думал отступить от города, но тут ему помог случай. Ему было донесено, что есть возможность проникнуть в город чрез заброшенный водопровод, который никем не охраняется. Действительно, сотне храбрецов удалось ночью пробраться в город и овладеть двумя башнями, с которых они дали знать своим. Осаждающие бросились на стены, ворвались в город и предали его грабежу и опустошению, не щадя ни возраста, ни пола. Оставив в Неаполе небольшой гарнизон и приняв под власть кампанский город Кумы, Велисарий двинулся на Рим. Между тем Феодат в бездействии оставался в Риме, теряя более и более свой авторитет и доверие итальянского населения. Правда, он завязал переговоры с франками, чтобы побудить их за уступку некоторых областей помочь ему против Велисария. Но когда готский вождь южной армии Евримуф перешел на сторону врагов, и когда Неаполь, предоставленный собственной участи, не получил никакой помощи от короля, тогда готы стали приходить к сознанию национальной опасности и прибегли к революционным мерам. Часть войска, расположенная близ Террачины, подняла на щит своего вождя Витигеса, который «умел владеть мечом и не пачкал рук стилем», провозгласив его королем.
Феодат, презираемый итальянцами и готами, думал найти спасение в Равенне, но на пути был убит подосланным от Витигеса воином. Хотя Витигесу предстояла весьма трудная задача ввиду полной дезорганизации военных средств, тем не менее, теперь только началась настоящая народная война готского народа с имперскими войсками. Витигес представляет собой героический тип национального готского короля, который сознавал всю опасность тогдашнего положения и, тем не менее, старался сделать все, что внушали ему долг и сознание своих обязанностей к соотечественникам. Оставив в Риме гарнизон в 4000 человек, сам он отступил к Равенне в намерении подготовить военные операции на будущий год и укрепить собственное положение среди итальянцев и готов. Нужно признать весьма важным в политическом смысле шагом его брак на дочери королевы Амаласунфы, т.е. на внучке Феодориха, Матасунфе, ибо этим браком он сближал себя с королевским родом Амалов и получал законное право на королевскую власть. Но первым и крупным несчастьем для Витигеса было то, что он не удержал в своей власти Рима, иначе говоря, обманулся в расположениях римского населения. Епископ Рима Сильверий послал навстречу приближавшемуся Велисарию послов, обещая сдать город. Гарнизон был не в состоянии защитить Рим против внутреннего и внешнего врага, так что с 9 на 10 декабря 536 г. в одни ворота входили в Рим войска Велисария, а в другие выходил готский гарнизон. Это случилось 60 лет спустя после падения Западной Римской империи.
По ближайшим распоряжениям Велисария в зиму 536/37 г. можно было заключать, что он рассматривает Рим и Италию как составную часть империи. Считая себя обеспеченным со стороны юга, Велисарий начал приготовлять в Риме центральный пункт для будущих военных предприятий в Италии и с этой целью озаботился укреплением городских стен и подвозом съестных припасов из Сицилии и из окрестностей. Но и Витигес, с своей стороны, занят был деятельными приготовлениями к походу. Прежде всего он принял меры к тому, чтобы поставить на военное положение готский народ и снабдить способных носить оружие военным снаряжением и конями. Перед Витигесом была сложная задача: с одной стороны, предстояло выставить наблюдательный отряд на севере, чтобы не допускать враждебного вторжения имперского отряда из Далмации; с другой стороны, необходимо было озаботиться мерами, чтобы франки не воспользовались затруднительным положением готского королевства и не ворвались в Италию с северо‑запада. Это тем более необходимо было иметь в виду, что император Юстиниан уже вступил в сношения с франками и желал привлечь их к союзу против готов. Витигес мог считать себя весьма счастливым, что ему удалось достигнуть соглашения с франками, которые отступили из Прованса и дали слово не принимать враждебных действий в Северной Италии. К началу весны Витигес мог располагать громадным ополчением в 150 тыс., в котором значительная часть составляла кавалерию.
Велисарию с весьма небольшими силами нельзя было выступить против неприятеля в открытое поле; его надежда заключалась в городских укреплениях и в той мысли, что Витигес едва ли в состоянии предпринять правильную осаду хорошо защищенного города. Кроме того, Велисарий, оценивая то громадное впечатление, которое произвело в Италии занятие им Рима, понимал, что он ни под каким видом не может очистить занятого им города, и поэтому распространял мысль, что он не выйдет из Рима живым и будет его защищать до последней крайности. В ожидании вспомогательных отрядов, которые должны были прийти из Константинополя, он требовал от городских жителей участия в защите городских стен и сам был везде на первом месте. Желая несколько задержать Витигеса, прежде чем он окружит Рим своим громадным войском, Велисарий выставил против него небольшой кавалерийский отряд на pons Salarius, где и произошла первая военная стычка, в которой греки и готы показывали изумительную отвагу, и Велисарий не раз подвергался крайней опасности. Готы ударили с тыла и с боков на византийский отряд, неосторожно погнавшийся за неприятелем, и прижали его к стенам города у Салариевых ворот. Уже разнесся слух, что Велисарий убит, и римляне не хотели открыть ворот, имея опасение, чтобы вместе со своими не ворвались в город и неприятели. С большим трудом удалось Велисарию восстановить порядок в своем отряде и найти защиту за стенами города, куда, наконец, при наступлении ночи впущены были греческие воины.
С конца февраля город был окружен готами, которые раскинули шесть военных лагерей и считали судьбу Рима совершенно предрешенной, т.к. им были известны слабые средства, какими располагал Велисарий. Витигес предложил Велисарию вступить в переговоры и обещал дать свободу гарнизону, если ему будет сдан город, но Велисарий отклонил предлагаемые условия. Мы не будем следить за подробностями осады Рима, в которой преимущества техники, дисциплины и военного искусства вообще были на стороне осажденных. Пользуясь оплошностью врага, Велисарий в начале апреля ввел в Рим вспомогательный отряд из 1600 воинов славянского и гуннского происхождения, после чего он начал делать неожиданные вылазки там, где неприятель был наименее подготовлен, и наносил ему значительный урон. По словам Прокопия, всего было 69 сражений между осаждающими и осажденными. В начале лета прислано было из Константинополя жалованье войску, но вспомогательных отрядов, которых так ждали и Велисарий и население Рима, все‑таки не было. А между тем в городе чувствовался недостаток в припасах и в воде, и население высказывало горячие жалобы на императора, который без нужды заставляет страдать жителей Рима. Чтобы поддержать дух населения, Велисарий распустил слух, что войска высадились в Кампании, и что помощь приближается.
Не лучше, однако, было и положение осаждающих. Сосредоточение громадного войска под Римом вызывало необходимость вполне обдуманной и правильно выполняемой системы подвоза припасов. Но Кампания была опустошена, а из Тосканы уже взяты были запасы. Велисарий вывел часть гарнизона из Рима и занял Террачину и Тибур; этим он уменьшил количество населения в Риме, нуждавшееся в прокормлении, и, кроме того, получил возможность ограничивать неприятелям свободу движения и стеснять их в подвозе съестных припасов. Между тем секретарь Велисария, историк Прокопий, которому мы обязаны главнейшими сведениями о времени Юстиниана, организовал вместе с супругой Велисария Антониной закупку хлеба в Кампании и собрал до 500 человек из местных гарнизонов, чтобы доставить в Рим заготовленные запасы. В то же время к величайшему удовольствию Велисария в Неаполь доставлен значительный военный отряд в 4800 человек, который нашел возможность добраться до Остии и соединиться с римским ослабевшим гарнизоном. Тогда Витигес понял, что продолжать осаду было бы безрассудством. В самом деле, во время осады погибло более 30 тыс. готского войска и столько же выбыло из строя по случаю ран и болезней. Витигес послал к Велисарию уполномоченных договариваться о мире. Он обещал уступку Сицилии и даже Кампании и уплату дани. Велисарий подал мысль довести до сведения императора о предложениях готского короля, и на это время было заключено перемирие.
Описывая происходившие между готами и византийцами переговоры, Прокопий в таких выражениях передает взгляд на историческое право готского народа по отношению к Италии: «Вы тяжко оскорбили нас, ромэи, несправедливо подняв оружие на союзников и друзей. Готы не силою отняли у ромэев Италию. Когда Одоакр, свергнув императора, овладел этим государством, восточный император Зинон, желая наказать его и освободить этустрану, но находя себя бессильным, убедил Феодориха, нашего короля, который хотел уже осаждать Византию, примириться с ним и отомстить Одоакру за все его неправды, за что обещал готам спокойное владение Италией. Согласно этому условию, овладев Италией, мы сохранили законы и формуправления, как это было при древних императорах, и ни Феодорих, ни его преемники не издавали никакихновых законов. Что же касается богослужения и веры, то мытак тщательно обеспечили римлян, что до сего дня ни один итальянец ни добровольно, ни принужденно не изменил своей веры, равно и готы, переходившие в другую веру, не подвергались преследованию. Римскиехрамы пользовались от нас высоким почетом, ибо никто из тех, которые искали в них убежища, не подвергался насилию. Всегосударственные должности находились в руках римлян, готыже не принимали участия в управлении. Может ли кто сказать, что мы говорим неправду? Прибавим еще, готы позволили римлянам каждогодно иметь консула по назначению восточного императора. И что же? Вы враждуете теперь со своими защитниками! Оставьте же нас в покое и уносите с собою, что захватили вы во время войны»{7}. Велисарий ответил, что император Зинон никогда не уступал готам Италии, что она должна быть возвращена прежнему господину.
Послы просили, по крайней мере, позволить им поселиться в Сицилии, но Велисарий сделал на это весьма любопытное замечание: «Мы, пожалуй, согласны уступить готам Британию – страна большая, гораздо обширнее Сицилии: прежде она тоже была подчинена римлянам»{8}. Велисарий не хотел даже слушать о каждогодней дани, требовал только одно – безусловного очищения Италии. Сошлись, наконец, на том, чтобы заключить перемирие, пока можно будет войти в переговоры с самим императором.
В течение трех месяцев, пока шли сношения с Константинополем, Велисарий успел во многих отношениях изменить положение осажденного города. Прежде всего он нашел возможным снабдить Рим съестными припасами, затем морем доставлены были в Остию вспомогательные отряды из Африки – словом, он воспользовался перемирием для исправления тех бедствий, какие нанесены были осадой. Между тем осаждавшее войско оставалось в самых невыгодных условиях в смысле доставки продовольствия, т.к. Велисарий командовал морем и постепенно отрезал готов от сношений с Южной и Северной Италией. Витигес заявлял неудовольствие на предприятия Велисария, но последний не обращал на это внимания и искал лишь случая заставить готов нарушить весьма для них невыгодное перемирие. Наконец весной 588 г. действительно произошло столкновение между готами и императорским отрядом на пути от Рима к Равенне, где Иоанн, племянник знаменитого Виталиана, нанес готам поражение и занял важные города Осимо и Римини. Это ставило короля Витигеса в весьма опасное положение; через несколько времени до него дошли слухи, что королева Матасунфа, находившаяся тогда в Равенне, вступила в сношения с предводителем греческого отряда. Тогда Витигес после стоянки под Римом один год и девять месяцев принужден был в марте 538 г. снять осаду и идти на север, чтобы попытаться отстоять, по крайней мере, Северную Италию, где господство готов оставалось еще довольно прочным.
Освободившись от осады, Велисарий получил возможность продолжать составленный им план освобождения Италии от готского господства. Как раз к тому времени получено было известие из Милана, что достаточно будет отправить небольшой отряд, чтобы присоединить Лигурию к имперским владениям. Это открывало для Велисария перспективу двинуться с севера и юга на центральные области, занятые готами, и отнять у них Равенну. План казался тем более легко осуществимым, что империя владела морскими сношениями, и что на помощь уже прибыли с вспомогательным отрядом евнух Нарсес и главнокомандующий Иллириком (magister militum) Юстин. Правда, прибытие Нарсеса, который по занимаемому им положению был не ниже Велисария, изменяло роль этого последнего и было поводом к недоразумениям между вождями.
Между прочим, разногласия между Велисарием и Нарсесом касались самого плана военных действий. В то время как, по мнению Велисария, следовало предпринять движение с севера и для этого необходимо было очистить Лигурию, Нарсес и часть вождей стояли за Немедленную осаду Равенны. В течение 538 г. Велисарий действительно начал военные действия на севере, перешел через По и овладел Миланом. Но это и было причиной снятия осады с Рима и движения готского отряда в Лигурию, куда в помощь готам прибыли бургунды, присланные франкским королем Феодебертом. Небольшой византийский гарнизон, осажденный в Милане, не мог долго держаться и сдался на условии свободного выхода из города. Но зато город испытал страшное разорение. Раздраженные греки перебили в нем мужское население, женщин отдали бургундским союзникам и разрушили городские укрепления. Это обстоятельство заставило Юстиниана сознать свою ошибку в назначении Нарсеса и возвратить главное командование Велисарию.
В течение 539 г., когда Велисарию были развязаны руки вследствие отозвания Нарсеса, он занят был приготовлениями к осаде Равенны, для чего предпринял поход по адриатическому побережью с целью очистить от готов расположенные здесь города. Семь месяцев осаждал он укрепленный город Осимо (Auximum), составлявший ключ к Равенне, и после взятия этого города зачислил готский гарнизон в имперское войско. В конце этого года он мог соединить свои силы под Равенной, где находился в полном и непонятном бездействии король Витигес. Между тем, король Феодеберт не ограничился посылкой бургундского отряда, а предпринял лично поход в Италию со стотысячным войском. Никто не знал намерений франкского короля: идет ли он в качестве завоевателя, или союзника. Франки прежде всего напали по переправе через По на готский лагерь и заставили готов в страхе бежать к Равенне. Византийские мелкие отряды не могли оказать сопротивления этим полудиким полчищам, отличавшимся необычным вооружением и отчаянной храбростью. Но франкское войско не имело дисциплины и не в состоянии было исполнить до конца предпринятого королем дела. Насытившись военной добычей и сделавшись жертвой повальной болезни, которая истребила громадное число войска, франки скоро возвратились на родину, не изменив хода военных действий и не оказав влияния на судьбу готского народа.
Постепенно окружаемый имперскими войсками и потеряв надежду на прибытие новых готских отрядов на выручку Равенны, король Витигес рассчитывал еще на иноземное вмешательство. Так, он завязал сношения с лангобардами, занимавшими нынешнюю Венгрию, и просил у них союза против империи, но на этот раз безуспешно; настоящие планы франкского короля пока еще не были известны Витигесу, и он мог ожидать от него вмешательства в дела Италии в качестве друга и союзника готского народа. Но послы франского короля, прибывшие в Равенну, предлагали союз под условием уступки им половины Италии; это была слишком дорогая цена, притом за эту цену можно было получить мир непосредственно от самого императора. Была и еще у готского короля одна, правда, довольно туманная, но широкая и обольстительная перспектива. Готы имели понятие о взаимных отношениях двух империй на Востоке: Византийской и Персидской – и хорошо понимали, что Византия могла развивать военную деятельность на северной и западной границах под условием мира и спокойствия на персидской границе.
Таким образом, начавшиеся между Витигесом и царем Хозроем переговоры сильно беспокоили Юстиниана, который не мог не отдавать себе отчета в крайних затруднениях, угрожавших империи в том случае, если бы Хозрой нарушил мир в соглашении с готами{9}. Поэтому император Юстиниан снизошел к тому, чтобы милостиво выслушать готских послов, уже два года томившихся ожиданиями в Константинополе, и обещал начать в Италии мирные переговоры. Вместе с тем, уполномоченные императора сенаторы Домник и Максимин прибыли к Равенне с поручением заключить мир. Витигесу предлагалось со стороны императора: 1) выдать половину королевских сокровищ в вознаграждение за военные издержки, 2) уступить империи всю страну на юг от р.По. Таким образом, Витигес из самостоятельного государя обширной и богатой страны обращался в скромного владетеля небольшой области между франкской державой и империей и утрачивал, вместе с тем, право иметь собственную внешнюю политику. Хотя эти условия были отяготительны, но Витигес должен был принять во внимание отчаянные условия, в каких он находился, и взвесить то обстоятельство, что по заключении мира он может дать готам покой и свободу в Северной Италии и обдумать дальнейшие решения, – ввиду этих соображений он должен был принять эти условия.
Но дальнейший ход событий зависел от неожиданно сложившихся совершенно непредвиденных условий. Оказалось прежде всего необходимым, чтобы главнокомандующий подтвердил своей подписью мирные условия; между тем Велисарий, питая уверенность, что Италию можно обратить в византийскую провинцию и принудить готов к безусловной покорности, не захотел дать своего на это согласия{10}. В свою очередь, из этого обстоятельства, когда оно огласилось между готами, возникли новые осложнения. Между вождями готскими, бывшими в Равенне, уже было недовольство против короля Витигеса, который не оправдал надежд народа и вел столь неудачно войну с греками. Принятая на себя Велисарием роль, в которой он обнаружил несогласие с волей и желаниями императора, казалась готским вождям и народу достаточной порукой за то, что он сумеет гораздо лучше, чем их король, повести их к победам и к славе. Словом, между готами созрела мысль предложить Велисарию корону и избрать его в свои короли; эта мысль не встречала возражений и со стороны Витигеса, который готов был сложить с себя власть.
Нужно помнить, что Велисарий тогда осаждал Равенну, которая была доведена до крайней степени истощения. По всей вероятности, Велисарий обещал свое согласие на предложение готов{11}, которые предлагали ему титул «короля западного». На таких условиях была сдана Равенна в 540 г. Но Велисарий не воспользовался сделанными ему предложениями, а начал приводить в исполнение статьи договора между империей и готами. При этом на первых же порах оказались недоразумения, которые ставили под сомнение приведение в исполнение мирных условий. Велисарий был вызван в Константинополь, и готы считали себя обманутыми в возлагаемых на него надеждах. Между ними в последнее время наибольшим значением пользовался Урайя, занимавший Павию; к нему обратились готские вожди с предложением короны, но он отказался в пользу Ильдивада, племянника Фейда, короля вестготов. Между тем Велисарий с королем Витигесом и королевой и с пленными знатными готами, имея с собой королевские сокровища, собирался сесть на суда, чтобы поднести императору вновь приобретенную страну, пленного короля и громадные богатства. Со времени взятия Равенны Византия считала уже поконченным вопрос о готском королевстве, но готский народ продолжал еще отчаянную борьбу за свою свободу и существование.
Прежде чем продолжать историю войны с готами, которая после взятия Равенны получила совершенно новое направление и затянулась еще на 15 лет, бросим взгляд на условия, в каких эта война продолжалась целое двадцатилетие. Император Юстиниан, несомненно, не ожидал того упорного сопротивления, которое встретили в Италии его полководцы. Были периоды, когда он готов был совсем оставить Дорого стоившее предприятие. Колебание военного счастья и упорная продолжительность готской войны объясняются двумя обстоятельствами: во‑первых, слабыми военными силами, которые действовали против готов; во‑вторых, дурной администрацией тех городов, которые подпадали власти Византии, почему римляне скоро начали раскаиваться в сочувствии к византийцам.
В каком положении был Велисарий, главнокомандующий всеми войсками, видно из переписки его с императором. Когда, например, Витигес осадил его в Риме, у Велисария было не более 5000 войска; уже тогда римляне жаловались, что на такое громадное предприятие византийский император жалеет войска. Извещая Юстиниана об успехах готов, Велисарий писал: «Я должен был оставить гарнизон в Сицилии и Италии, и со мной теперь всего осталось 5000. Неприятелей же стоит против нас 150 000. Они обложили город, придвинули стенобитные машины и едва не взяли города штурмом, только счастье спасло нас, и я не могу скрыть, что многое предстоит еще сделать: мы нуждаемся в оружии и в войске, без чего не можем вести дела с таким неприятелем. Нельзя же всего доверять счастью, которое иногда и изменяет. Мы потеряем и доверие римлян, которые могут усумннться в надежде на ваше величество. И того нельзя оставлять без внимания, что Рим не удержишь на долгое время одними военными силами, его еще нужно снабжать запасами. Я не ручаюсь за благорасположение римлян, если мы не предотвратим голода»{12}. Велисарию пришлось еще много раз писать такие письма, но император как будто совсем забыл о нем.
Толпы сборщиков податей являлись из Византии в те провинции, которые подпадали власти императора, и истощали население непомерными поборами; шайки варваров, которыми не мог пренебрегать Велисарий, немилосердно грабили друзей и врагов императора. Между тем, готы под предводительством народных героев выказывали более снисходительности к самим врагам; затянувшаяся надолго война поколебала, наконец, уверенность римлян – останутся ли победителями императорские полководцы или готы. Рим пять раз переходил из рук в руки. В 536 – взят Велисарием; в 546 – Тотилой; в 547 – Велисарием; в 549 – Тотилой; в 552 – Нарсесом. Через 10 лет Велисарий писал: «У нас нет людей, лошадей, оружия и денег, без чего, конечно, нельзя продолжать войны. Итальянские войска состоят из неспособных и трусов, которые боятся неприятеля, потому что много раз были им разбиты. При виде врага они оставляют лошадей и бросают на землю оружие. В Италии мне неоткуда доставать денег, она вся находится во власти врагов. Задолжав войскам, я не могу поддерживать военного порядка: отсутствие средств отнимает у меня энергию и решительность. Да будет известно и то, что многие из наших перешли на сторону неприятеля. Если, государь, ты желал только отделаться от Велисария, то вот я действительно нахожусь теперь в Италии; если же ты желаешь покончить с этой войной, то нужно бы позаботиться и еще кое о чем. Какой же я стратиг, когда у меня нет военных средств!»{13}
Мы сказали, что во второй период войны роли переменились. Теперь готы стали наступающей стороной, а греки должны были защищаться в занятых ими областях к югу от р. По. За отозванием Велисария, которого предположено было отправить на восток против персов, в Италии военная и гражданская власть разделена была между разными вождями: Бессой, Иоанном и Константианом, причем последний получил в свою власть Равенну и ее гарнизон. Отдельные вожди расположились с подчиненными им дружинами по разным областям и в мирное время наводили страх на сельское население грубыми насилиями, вымогательствами и грабежами. Частию на юг от р. По, а главным образом на север сосредоточивались небольшие отряды готов; между прочим, около короля Ильдивада составился значительный корпус в городе Тичино, к нему стали скоро присоединяться и перебежчики из имперских войск. Ильдивад сделался народным героем после одержанной им победы над Виталием, носившим звание главнокомандующего Иллириком. Но его политическая роль была весьма кратковременна: он был убит во время пира своим оруженосцем.
Положение вещей изменилось в пользу готов тогда, когда в короли был избран Тотила, родственник Ильдивада, который дал обещание продолжать военный план погибшего короля и чрезвычайно искусно воспользовался отсутствием организации и единства команды в имперских отрядах. Юстиниан, далеко не одобрявший бездействия своих генералов, послал им в подкрепление отряд персидских военнопленных, присланных Велисарием, и требовал открытия военных действий. После того как не удалась попытка овладеть Вероной и императорское войско постыдно должно было снова возвратиться к Равенне, Тотила со всеми силами, какие только он мог собрать (5 тыс.), сделал нападение на главную часть греческого войска и нанес ей такое поражение, что разбитый отряд искал спасения в бегстве и за стенами укрепленных городов. Скоро затем Тотила одержал еще новую победу близ Флоренции, и тогда с очевидностью обнаружилось, что готский король владеет военным искусством, которого недоставало императорским полководцам. Военный план Тотилы, совершенно не понятый греками и смутивший их, состоял в том, чтобы, не предпринимая осады крепостей, овладеть всеми открытыми областями, изолировать греческие гарнизоны, сидевшие в городах, и лишить их внешних сношений. Если случай или военная хитрость давала ему во владение крепость, то он разрушал ее стены и сравнивал ее с землей, дабы впоследствии неприятель не нашел в ней укрытия. Так он перешел Апеннины, оставил в стороне Рим и смело двинулся в Кампанию. Взяв Беневент и разрушив его, он подошел к Неаполю и овладел им, несмотря на посланную из Константинополя помощь осажденному городу.
Вся Южная Италия перешла вновь под власть готского короля, который стал распоряжаться экономическими средствами страны в пользу готского народа и восстановил его дух, дав ему надежды на лучшую судьбу в ближайшем будущем. В высшей степени любопытно отметить тот факт, что на сторону Тотилы стало большинство сельского населения, и что его военные средства постоянно увеличивались приливом добровольных перебежчиков из имперских отрядов. Отмечено исследователями, кроме того, что Тотила весьма искусно использовал социальное положение Италии, подав руку рабам, крепостным крестьянам и поддержав их движение против крупных землевладельцев, которые и в политическом отношении более склонялись к императорской партии, чем к поддержанию готской власти. Таким образом, привлечением на свою сторону сельского крестьянского населения и усилением военных сил бежавшими от господ рабами Тотила мог создать в Италии такой социальный и политический переворот, с каким трудно было бы справиться спрятавшимся в защищенные города имперским отрядам{14}.
Весной 543 г. сдался Тотиле Неаполь, хотя Юстиниан, вполне оценивая громадное значение этого морского города, послал на помощь ему вспомогательный отряд и съестные припасы, которые, однако, достались победителю. С этих пор Тотила мог считать себя господином в Южной Италии. Его планы и настроение того времени хорошо поясняют письма к сенату и прокламации к римскому населению. Он обещает сенату забвение его антиготской политики, если он соединит на будущее время национальные интересы Италии с готско‑королевскими. Прокламации его в Риме разбрасывались неизвестными людьми и производили большое впечатление. Когда император получил донесение о ходе дел в Италии, он решился послать сюда снова того полководца, который уже ранее прославил себя военными успехами в Италии и который в настоящее время, будучи вызван с Востока, находился не у дел. Хотя Юстиниан не вполне доверял Велисарию, но т.к. положение в Италии было в высшей степени серьезное, то он назначил его снова главнокомандующим для войны с готами. Выше мы привели часть письма, отправленного Велисарием к императору, в котором рисуется чрезвычайно яркими чертами странная небрежность императора по отношению к знаменитому полководцу.
К 545 г. опасность угрожала Риму, куда Тотила стягивал свои силы, и где находилось для защиты огромного города не больше 3000 воинов под предводительством Бесса. Велисарию предстояло во что бы то ни стало выручить осажденный город, в котором скоро обнаружился недостаток продовольствия. С крайними затруднениями ему удалось собрать небольшую дружину в Далмации и доставить ее на кораблях в Остию, но его смелый план пробраться в Рим по Тибру и доставить в город съестные припасы не удался вследствие ошибок подчиненных ему вождей. Велисарий должен был предоставить Рим его собственной судьбе, а 17 декабря 546 г. Тотила вошел в Рим почти без сопротивления. Хотя Тотила предложил императору приступить к переговорам о мире, но в Византии были далеки от этой мысли, относясь к Тотиле как к бунтовщику и требуя безусловного подчинения. Тотила не мог долго оставаться в Риме, т.к. греки начали в это время брать перевес в Южной Италии; он принял было решение срыть стены города Рима и опустошить его, чтобы лишить Велисария возможности найти в нем защиту, но его остановила мысль о почтенной древности города и национальном его значении. Взяв с собой в заложники некоторых сенаторов и городских нобилей, Тотила оставил Рим почти опустелым и отправился в Южную Италию. Велисарий воспользовался этим и, заняв Рим, поспешил частью исправить, частью восстановить его укрепления; чтобы упрочить свое положение и побудить Юстиниана дать больше средств на итальянскую войну, он послал ему ключи от города и приветствовал с достигнутым без больших жертв важным успехом.
Несомненно, что владение Римом обеспечивало за Велисарием и дальнейшие успехи, но подозрительный Юстиниан не давал ему денег и не посылал ему его собственной, преданной ему храброй дружины, которая оставалась в Константинополе. При таких обстоятельствах Велисарий заявил желание возвратиться в столицу, и ему дано было разрешение вновь покинуть Италию. Несмотря на значительные успехи, какие были достигнуты Тотилой по удалении Велисария на всем театре военных действий, все же следует сказать, что исход войны явно склонялся не в пользу готов. В 549–550 гг. Тотила, овладев снова Римом, пытался восстановить в нем обычную городскую жизнь: снабдил его хлебом, стал давать представления в цирке, призвал в город разбежавшихся сенаторов и торговых людей. В то же время, имея в своем распоряжении достаточно судов, он направил в Южную Италию военные отряды и вытеснил греков из Тарента и Региума. Не ограничиваясь этим, он простирал морские экспедиции на острова Сицилию, Сардинию и Корсику.
Наконец, Юстиниану наскучила безнадежно затянувшаяся итальянская война. Он решился послать в Италию и новых военачальников и новые войска. Выбор его остановился на патрикии Германе. Это был чрезвычайно популярный в империи человек, не говоря уже о том, что, как племянник царицы Феодоры, он мог пользоваться большим влиянием при дворе. Поручить ему окончание готской войны, может быть, побуждало Юстиниана и то соображение, что за Германом была в замужестве Матасунфа, внучка короля Феодориха, и что с этим именем для готов соединялись дорогие национальные воспоминания. Но Германа постигла неожиданная смерть, прежде чем он принял новое назначение.
В 551 г. назначен был в Италию евнух Нарсес, который выговорил от императора обещание, что ему не будет отказано в необходимых на ведение войны средствах. Хотя король Тотила и по его смерти (552) полководец его Тейя оказывали геройское сопротивление и пользовались всеми средствами, чтобы отстоять свободу оставшейся от продолжительной войны горсти готского народа, но Юстиниан не хотел вступить с ними ни в какие соглашения. По словам Прокопия, раз послы Тотилы говорили Юстиниану: «Италия опустошена войной и лишена мирного населения и частью завоевана франками. Только две провинции – Сицилия и Далмация – еще могут быть предметом спора, возьмите их себе и оставьте нам опустошенную страну. Мы обещаем платить дань и доставлять вспомогательный отряд на всякую войну императора». Но император не хотел и слушать послов, ему было ненавистно самое имя готского народа. Снабженный достаточными военными средствами Нарсес окончил подчинение Италии в 555 г.
По окончании войны Италия представляла весьма жалкий вид опустошения и одичалости. Частная собственность погибла во время осад городов, от военных набегов и поборов, вымогательства и грабежей военной вольницы. Страна была покрыта трупами и развалинами. Голод и моровая язва целые области обратили в пустыню. Современный летописец выражается: «От времени консула Василия до Нарсеса римские провинциалы совсем уничтожены», а папа Пелагий писал: «Итальянские поместья так опустошены, что нет возможности восстановить их»{15}.
Прокопий пытался было определить число жертв войны, но нашел, Что легче перечислить песок морской, чем число смертей от «этого демона, принявшего человековидный образ»{16}. Знатные роды в провинциальных городах, в особенности в Риме, были за немногими исключениями уничтожены. Временный победитель, был ли этот гот, или византиец, брал в заложники младших членов лучших родов и, когда военное счастье переходило на сторону врага, немилосердно убивал заложников. Оттого после готской войны на место прежней разоренной и погубленной аристократии во главе городского населения организуется новая, не имевшая тех родовых исторических преданий, какие еще были сильны, например, у Боэция и Симмаха. Среди новообразующейся аристократии римский епископ занял по праву почетнейшее место как хранитель преданий и блюститель народных интересов.
На первых же порах после подчинения итальянцы почувствовали все невыгоды политической перемены. Уже евнух Нарсес, первый наместник Италии, подал повод к жалобам: «Римлянам гораздо лучше было при готах, чем под господством греков; евнух Нарсес держит нас в самом гнетущем рабстве; освободи нас от его руки, либо в противном случае мы передадимся чужеземному народу»{17}. В 554 г. Юстиниан издал для Италии закон под имеяем Pragmatica sanctio, которым формулировал политические и гражданские отношения новых подданных{18}. Из этого законодательства видно, что Юстиниан смотрел на Италию как на провинцию, которая ничем не должна отличаться в своем устройстве от других византийских провинций; поэтому общее законодательство империи и впредь имевшие выходить новеллы признавались обязательными также и в Италии{19}.
Существенные черты Прагматической санкции заключаются в следующем: в ней проведено полное отделение гражданской и военной власти. Византийское войско имело гарнизоны по городам и подчинено особым tribuni и duces, римское городовое и сельское население осталось под управлением гражданских чиновников, praesides или indices. Любопытное отступление от порядков, существовавших в империи, состояло в том, что итальянцы сами выбирали себе чиновников, и непременно из той же провинции и из жителей того же города. Далее, Прагматическая санкция восстановила нарушенные войной личные и имущественные права, причем с особенной выразительностью приняты Юстинианом все акты Аталариха, Амаласунфы и Феодата и лишены силы распоряжения тирана Тотилы. Готские sortes, вероятно, снова отошли к прежним владельцам и потомкам их, а может быть сделались фискальным имуществом. Важнейшая же для нас сторона этого закона – о городовом устройстве и о правах римского епископа и духовенства. Муниципальное устройство признано господствующим и в Италии. Юстиниан пытался даже восстановить жалкий вид курии; но его новеллы, как и законоположения императоров V в., не достигали цели и могут лишь служить материалом для ознакомления с беспомощным состоянием курии, потому что муниципальные чины и члены курии были подавлены ограничениями и ответственностью{20}.
Из новелл Юстиниана видим, что курия сделалась предметом ненависти, куриалы охотно спускают за бесценок имущества, чтобы не оставлять курии законной четверти из своего состояния, избегают законных браков, чтобы не оставить потомства в курии. Правительство видело одно средство поддержать это учреждение – в принудительных мерах. Только лица, занимавшие высшие государственные должности, освобождаемы были от службы в курии; прежде владелец мог самовольно распоряжаться тремя четвертями своего имущества, Юстиниан ограничил это право одной четвертью, все же остальное переходило в куриальную собственность. Некоторые роды проступков карались зачислением виновного в курию. Муниципальный магистрат, конечно, должен был отступить на задний план, его заменяют в судебных делах defensores, в делах городского хозяйства – pater civitatis (может быть, то же, что curator), тот и другой утверждались в своих званиях императором.
Но важнейшим лицом в городе, влияние которого простиралось на управление, суд и полицию, был городской епископ. Святейший епископ города, говорит одна новелла, избирает городских правителей (partem civitatis… administratores); по истечении каждого года св. епископ с пятью почетнейшими гражданами требует отчета от этих администраторов, т.е. под ближайший надзор местного епископа постановлены были администрация и доходы городов; ему же подлежит надзор и за нравственностью населения{21}. Излишне было бы говорить, что Юстиниан дал епископам небывалые полномочия, что его закон пролагал епископам широкую дорогу к светской власти. Влияя на выборы местных чиновников, располагая правом во всякое время обвинить их в преступлении, епископ, конечно, скоро должен был сделаться полным хозяином в городе, в особенности в удаленной от центральной власти Италии, в особенности, когда некоторые города в течение долгих лет лишены были возможности сноситься с центральным правительством.
Хотя война в Италии была закончена и готы не представляли уже даже на север от р. По такой материальной силы, с которой византийское правительство считало бы нужным продолжать борьбу, тем не менее предстояла еще серьезная организационная работа по устройству новой провинции. В особенности в Северной Италии нужно было считаться с притязаниями франкских королей, которые во время военного периода не раз делали походы в Италию и постепенно распространяли свою власть на принадлежавшие готам области. Установить на севере государственную границу империи представлялось затруднительным и в том отношении, что по замирении Италии здесь продолжались некоторое время военные действия близ Вероны и Брешии, после занятия которых императорскими войсками граница доходила здесь до Альпов. Назначенный с обширными полномочиями для покорения готов Нарсес оставался в Италии приблизительно до 568 г., и ему принадлежат все мероприятия по устроению новой провинции. Хотя у некоторых писателей ему усвояется наименование экзарха, но фактически при Нем Италия не получила еще окончательного устройства и не подведена под ранг провинций с именем экзархии.
В первый раз титул экзарха упоминается в письме папы Пелагия II от 584 г. и прилагается к патрицию Децию, имевшему свое пребывание в Равенне. Нарсес в системе устроения Италии руководился обычными приемами римской политики. Первая и важнейшая задача сосредоточивалась на охране границ, для чего предстояло организовать пограничные отряды–limitanei – с необходимым числом военных укреплений, подчиненных дукам и трибунам. Эти пограничные отряды составлялись из местного населения или из военных людей, принимавших участие в завоевании данной области, и были наделены земельными участками, с которых они и несли военную службу. Эта система перешла от Рима к Византии и держалась в империи почти до турецкого завоевания. Хотя границы провинции Италии по окончании готской войны недолго оставались в тех пределах, которые установлены были Нарсесом, будучи нарушены лангобардским вторжением, тем не менее, нам необходимо теперь же остановиться на некоторых географических подробностях с целью выяснения границ экзархата. Византийская провинция на северо‑западе обнимала часть древней Лигурии, ее граница направлялась от Генуэзского залива к Франкскому королевству. Во владении империи здесь были города: Вентимилья, Албенга (в Провансе), Генуя. На севере границы империи шли по Альпам, Милан был здесь главным городом империи. На северо‑востоке пограничная линия была организована устройством Фриульской марки, где укрепление castrum Julium, или Фриуль, составляло центр военного господства над областями, населенными неспокойными и частью варварскими племенами. Защита этой области была вверена предводителю герулов Сандалу, его власть простиралась на северо‑востоке до Дравы.
Военная власть в пограничных областях была значительно усилена еще Нарсесом и вручена не дукам, а генералам с титулом magister militum. По Адриатике отдельные управления сосредоточивались в дукате Венеция и в Истрии. Здесь при начале лангобардского завоевания был построен город Юстинополь, или Капо д'Истрия. Большая или меньшая устойчивость византийского господства в Венеции и Истрии зависела от того, насколько твердо было положение империи в Далмации, где была стоянка флота и откуда можно было во всякое время послать вспоможение в угрожаемые неприятелем места Венеции и Истрии{22}.
т.к. лангобардское движение в Италию снова приведет нас на северо‑восточные границы провинции Италии, то, не останавливаясь далее на затронутых вопросах, ограничимся в заключении этой главы выяснением новой роли, которая выпала вместе с завершением рассмотренного политического переворота на долю Равенны. Этому городу суждено было на долгое время перенести на себя центр политического и административного строя Италии и стать соперником старой столицы Римской империи, гордого своими старыми традициями Рима. И прежде всего скромный епископ Равенны после того, как в этом городе назначено было пребывание императорского наместника, патрикия и эксарха, со всеми подчиненными ему военными и гражданскими чинами и управлениями, постепенно вырос в своем значении и авторитете совершенно по тем же мотивам, которые обусловили возвышение епископа Константинополя после перенесения сюда столицы империи. Епископ Равенны по необходимости сделался духовным советником императорского наместника и воспользовался своим влиянием в интересах своей церкви‑В то же время он стал верным слугой императора и являлся проводником византийских церковных взглядов в Италии. За свои заслуги епископ Равенны пользовался милостями царя и увеличил доходы своей церкви до громадных размеров. Ему принадлежали обширные земельные пожалования в разных частях Италии и в Сицилии.
Сохранившиеся фрагменты имущественных актов равеннской архиепископии могут свидетельствовать, до каких больших сумм доходили земельная подать и арендная плата в пользу этой церкви особенно со времени окончания войны с готами{23}. Равеннские архиепископы начинают с этих пор украшать свой кафедральный город великолепными и с большими издержками соединенными церковными постройками. Лучшие мастера были приглашаемы из Константинополя и других восточных городов, чтобы придать этим постройкам блеск тогдашнего искусства. Великолепные мозаичные работы, с точки зрения истории искусства составляющие драгоценный памятник, относятся именно к этому времени политического и материального возвышения города Равенны. Таковы обе всемирной известности базилики: Сан Витале и Сан Аполлинаре in Classe, начало постройки которых относится еще к готскому периоду. Богатые банкиры города состязались с епископами в благородной ревности к художественным произведениям и к поощрению мастеров. Изображения Юстиниана и Феодоры в царских облачениях в сопровождении придворных чинов обоего пола в базилике Сан Витале и другие художественные произведения Равенны, сохранившиеся по настоящее время, составляют лучшее из того, что древность сберегла от переходной эпохи из классического искусства к византийскому. Рядом с равеннскими мозаиками могут стоять лишь те, которые недавно открыты в Солуни, в древней базилике св. Димитрия, ныне мечети Кассимиэ.
Итальянская война приходила уже к концу, всколыхнув своими роковыми для остготского народа последствиями весь тогдашний европейский мир. Хотя прямых сношений с вестготами, занимавшими тогда береговую полосу между Роной и Пиренеями (Септимания), Испанию и некоторые местности за Гибралтарским проливом, у империи не могло быть, но безграничные притязания Юстиниана простирались на все области, бывшие когда‑либо под властью римских императоров. С точки зрения императора, все владетели народов в пределах прежней империи должны признавать в нем своего верховного господина. Как защитник христианской Церкви и единственный блюститель истины, он признавал за собой обязанности по отношению к неверным и иноверным. Он обладает миссией везде распространять знание истинной веры, а как весь мир должен принадлежать царству Божию, то по божественному праву вся земля подчинена императору.
У Евсевия находим следующую формулу для идеи универсальной империи: «Было время, когда мир был разделен по народам и областям на огромное множество владений, тираний и княжений: отсюда постоянные войны с грабежами и хищениями. Это разделение основывалось и на различии божеств, почитаемых в разных странах. Ныне же, когда крест, орудие спасения и трофей победы, явился на земле, дело демонов, т.е. ложные боги, распалось прахом и, вместе с тем, окончилась пора тираний, княжений и республик. Один Бог владычествует всеми, одна империя для обладания всеми народами. В одно и то же время по небесному изволению появились два ростка, которые поднялись над землей и покрыли своей тенью весь мир – это Римская империя и христианская вера, предназначенные соединить в своих недрах весь род человеческий в вечном единении. Уже греки, варвары и народы, обитающие в самых отдаленных странах, услышали голос истины, но этим не оканчивается область завоеваний. Область распространения ее господства идет до пределов земли. Весь мир составит одну нацию, все люди соединятся в одну семью под общим скипетром»{24}. Соединить целый мир в императорском и христианском единстве – такова безграничная перспектива, открывавшаяся перед императорским честолюбием и находившаяся в согласии с верованиями и настроениями современников Юстиниана{25}.
Еще в 534 г. Велисарий вытеснил вестготов из Африки, отняв у них крепость Септ, или Сеит. Во время итальянской войны вестготы пытались подать помощь своим сородичам в Италии, чем, конечно, должны были вызвать к себе нерасположение императора. Ко времени окончательного подчинения Италии у вестготов возникли раздоры, обострившиеся, между прочим, на религиозной почве. Местное католическое духовенство и туземное население романского происхождения не могли мириться с арианами‑вестготами, вследствие чего между теми и другими происходила упорная борьба, не допускавшая, например, общения браками.
Со времени короля Фейда столица была перенесена в Испанию, и Толедо сделался главным городом королевства. При нем же предпринята была военная экспедиция в Африку с целью облегчить готам борьбу с империей в Италии, но под Септом вестготы потерпели поражение. В период завершения итальянской войны в Испании происходили смена лиц, носивших королевский титул, и внутренние раздоры. Против короля Агилы восстал вождь Афанагильд, последний выставил мотивом борьбы религиозную политику, привлек на свою сторону местных католиков и просил помощи у Юстиниана. т.к. вмешательство в испанские дела соответствовало притязаниям императора на мирообладание, то он приказал патрикию Либерию, командовавшему морскими судами, идти в Испанию и оказать содействие Афанагильду. Агиле было нанесено поражение, и он был убит. Либерии успел захватить несколько городов в Южной Испании и утвердить здесь византийское господство.
Хотя Афанагильд, избранный королем (554–567), скоро понял угрожавшую опасность отряду сопротивления, тем не менее Малага, Кордова и др. города остались под властью Византии. Таким образом, вследствие этих походов на отдаленный юго‑запад империя расширилась новыми завоеваниями. Кроме островов Сардинии, Корсики и Бале‑арских к империи была присоединена часть Испании и Западной Африки. Но это были последние завоевательные предприятия Юстиниана.

Глава III
Северо‑западная граница империи. Появление славян на Дунае. Утверждение авар в Паннонии и Венгрии

Ко времени вступления на престол Юстиниана еще не закончился процесс Великого передвижения народов, северная и северо‑западная границы Византийской империи продолжали еще внушать серьезные опасения ввиду появления новых варварских народов различного происхождения, которые, не поддаваясь никаким мерам византийской политики, неудержимо напирали на границу и делали постоянные вторжения в пределы империи. В самом начале VI в. Анастасий принужден был защитить ближайшие окрестности Константинополя, проведя громадное сооружение между Черным и Мраморным морями на расстоянии приблизительно 40 верст от Константинополя (линия Деркон – Силиврия). Но это сооружение, известное под названием Длинная стена и изумительное по применению к нему громадных сил и средств, не достигало цели и не всегда останавливало смелого и отважного врага, который прорывался через стены и нередко опустошал предместья столицы. Империя нуждалась для своей защиты и благополучия в живом и разумном инвентаре, которого недоставало при громадных по протяжению границах и при неимоверных притязаниях императора.
С течением времени найдено было возможным привлекать на военную службу или целые народы, уступая им земли для поселения, или отдельные дружины военных людей, платя жалованье предводителям их. Эта система, при всех ее хорошо сознаваемых правительством невыгодах и часто опасностях, господствовала в империи в занимающий нас период как наименьшее из зол и создавала на границах целую сеть чуждых народностей, которые стояли с ней в разнообразных отношениях и имели уже в границах Византийского государства своих сородичей или в качестве федератов, или колонистов, вступивших в подданство императора. Давно уже дознано, что Византийская империя бессознательно исполняла роль культурного посредника между новыми народами и против своего желания втягивала их не только в сферу культурных условий жизни, но и в культурные провинции императора.
Одним из более резких наблюдений, выведенных из фактов предыдущей главы, несомненно нужно признать поразительную слабость военных сил, какими располагали полководцы Юстиниана на западных окраинах империи. И при этом не следует упускать из внимания, что африканская война ведена была при участии наемных дружин, а в итальянской туземные византийские войска были в меньшинстве, главные же контингенты получались с северо‑западной границы от франков, лангобардов, герулов и славян. Эта граница при Юстиниане представляла весьма серьезную опасность, которая и была им вполне оценена, если принимать в соображение громадные денежные средства, употребленные им на возобновление старых и постройку новых крепостей на северной границе, и в частности на Дунае. Но, имея в виду громадной важности события, которые подготовлялись в царствование Юстиниана и которые к концу VI в., несмотря на построенные им укрепления, стали бесповоротно совершившимся фактом, мы должны заключить, что его политика в этом отношении не соответствовала реальным потребностям того времени.
Нижнее и среднее течение Дуная приблизительно до устьев Тиссы или нынешнего Белграда продолжало служить номинальной северной границей империи, хотя фактически власть императора на Дунае была уже значительно поколеблена, и небольшие византийские гарнизоны держались лишь в немногих городах. Фактически на Дунае власть принадлежала тогда народам германского и славянского происхождения, можно даже сказать, что защита северной границы более зависела ότ варваров, чем от имперского войска. Принимая положение Белграда как конечный предел владений Византии на Северо‑западе, мы легко отметим западную границу, проведя линию до Котора или по раздельной линии нынешней Сербии и Черногории и Боснии. Вся Далмация потеряна была в конце V в. и принадлежала тогда к Остготскому королевству, а северные земли выше Белграда принадлежали варварам. В конце V в. Феодорих на своем пути в Италию столкнулся здесь с герулами, которые после отступления готов остались в стране между Зальцбургом и Белградом, вполне подчинившись византийской политике и приняв участие в итальянской войне в качестве союзников Юстиниана. Но самым сильным племенем на севере от Дуная, занимавшим области по Тиссе и Марошу в нынешней Венгрии{1}, были гепиды, которым могла бы предстоять большая политическая роль на Дунае, но которые почти без следа растворились между другими народами, когда сила их была сломлена в борьбе с лангобардами, привлеченными Юстинианом к союзу денежными выдачами и обещаниями лучших мест для поселения.
К востоку от гепидов, в областях нижнего течения Днестра и Днепра, с конца V в. и в начале VI в. сидели славянские племена, разделявшиеся на две ветви: на западе – славяне, на востоке – анты. Мы уже ранее высказывались в том смысле, что было бы ошибочно начинать историю славян с конца V или начала VI в., и что отдельные славянские дружины могли заходить в Византию гораздо раньше. Как определенный этнографический термин, начинающий обнаруживать влияние в истории Византии, славяне, однако, должны идти в счет именно с этой эпохи. Где была граница между гепидами и славянами, т.е. далеко ли на запад по Дунаю распространялись славянские поселения, об этом с уверенностью трудно высказаться, равно как и о Lacus Mursianus, который писатель Иорнанд полагает границей между германцами и славянами{2}.
Нападения славян и антов на римско‑византийские провинции на юг от Дуная, а следовательно, и непосредственное знакомство с ними писателей начинается с первой половины VI в. Почти каждый год в последовательном порядке отмечается переход славян за Дунай то небольшими легкими отрядами, то значительными массами с целью добычи и захвата пленников. Как русская летопись соединяет с началом царствования Михаила III (842){3} основание русского государства, так с царствованием Юстина (518–527) южные славяне имеют основание начинать свою национальную историю. Как ни мало дают для характеристики славян краткие известия о нападениях их на Византию, но мы попытаемся разобраться в них с той внимательностью, какой заслуживают первые и подлинные факты славянской истории в связи с византийской.
Ради исторической точности здесь нужно заметить, что большинством исследователей считается возможным усматривать подлинные факты славянской истории и в некоторых отдельных и случайных упоминаниях о славянах, переходивших за Дунай в дружинах готов и гетов с конца V в. Таков, например, приверженец Аспара Острый (в 471 г.). Кроме того, принято считать вполне доказанным, что в имени гетов у Марцеллина нужно видеть совокупность этнографических элементов – славянского и болгарского. Таким образом, и такие выражения, как «гетский нож» (culter geticus), упоминаемый Марцеллином, могли бы приниматься за указание на славянский элемент{4}.
Первое упоминание о славянах под их собственным именем стоит в связи с описанием деятельности Германа. «Когда Юстин, дядя Германа, получил царство, то анты, жившие очень близко к славянам, перешедши реку Истр, большим войском вторглись в ромэйскую землю. Незадолго перед тем царь назначил Германа стратигом всей Фракии. Схватившись с войском неприятелей и разбив его наголову, Герман почти всех их перебил, и этим делом он стяжал себе великую славу между всеми людьми и в особенности между упомянутыми варварами»{5}.
Упоминаемый здесь Герман – весьма известное лицо в истории времени Юстиниана, и, действительно, слава его не ограничивается победой над славянами. Принадлежа к императорской семье по своему рождению и как один из самых даровитых племянников Юстиниана по браку с Феодорой, Герман пользовался громадной популярностью в войске и среди столичного населения и считался прямым наследником бездетного императора. Его нравственные качества и гражданские доблести нашли себе красноречивую оценку у Прокопия, как известно, далеко не расточительного на похвалы{6}. К сожалению, приведенное выше место о победе Германа над славянами само по себе не дает оснований для точных выводов к хронологии первого организованного нападения славян. Прежде всего это известие имеет у Прокопия характер вводного и изложено, между прочим, по поводу описания событий 551 г. и именно с целью объяснить, почему славяне так сильно боялись Германа. Кроме того, может возбуждать сомнения самое имя Юстиниана, употребленное Прокопием. Весьма вероятно, что дело происходило не в царствование Юстиниана, а при дяде его Юстине, т.е. около 519 г.{7} Стратигом Фракии Герман мог быть назначен именно Юстином при вступлении его на престол с целью установления порядка в этой области, находившейся в состоянии анархии при Анастасии. Сравнительное спокойствие на дунайской границе при Юстине может быть объясняемо тем поражением, которое было нанесено славянам Германом; что же касается царствования Юстиниана, то оно не имело такого периода роздыха, который можно было бы противопоставить определенным указаниям Прокопия: гунны, славяне и анты своими почти ежегодными набегами со времени вступления на ромэйский престол Юстиниана причинили невыразимые бедствия населению{8}.
При Юстиниане, в первые годы его царствования, фракийскими войсками командовал Хильвуд, или Хвилибуд, с именем которого связаны дунайские события. Хвилибуду поручена была защита дунайской границы; в течение трех лет он успешно следил за переправами через Дунай и не позволял новым славянским отрядам переходить в византийские области. Несколько раз он сам переходил за Дунай и тревожил славян в их собственных владениях, но в 534 г., когда он неосторожно предпринял движение против славян, на левой стороне Дуная был окружен врагами и пал в битве, окончившейся сильным поражением византийского войска. С тех пор, замечает Прокопий, эта река стала вполне доступна варварам, и ромэйские области обратились в легкую их добычу.
Успехам славянских вторжений содействовало и то, что в это время империя начала свою беспощадную войну в Италии, в которой варварам разного происхождения пришлось играть важную роль. Следует еще отметить, что по всем данным, приводимым у Прокопия, Хильвуд был славянин по происхождению. В пятидесятые годы VI в. известия о славянах становятся более определенными, и самые их движения в пределах империи получают ясно обозначенную цель и направление. Начиная с 547–548 гг., отмечаются первые набеги их в Иллирию и Далмацию до Драча, причем их не останавливали уже и укрепления, и они внушали такой страх византийскому отряду в 15 тыс. человек, что он не осмеливался вступить с ними в дело. При описании событий этого времени отмечен исключительный по своему значению факт о движении 6000 славян в Северную Италию на помощь готам, которые вели отчаянную борьбу с воеводами Юстиниана{9}. В смысле оценки этих движений высоким интересом отличаются известия от 550–551 гг., которые находим уместным привести вполне{10}.
Славяне в числе не больше 3000 человек перешли Истр, не встречая никакого сопротивления, и без малейшего труда переправились за Ма‑рицу и там разделились надвое. Тот отряд, который двинулся на восток, встретился с Асвадом. Это был оруженосец Юстиниана, носивший чин кандидата и командовавший гарнизоном в Чорлу, что на дороге между Адрианополем и Константинополем. Одержав верх над Асвадом, славяне совершили над ним жестокую казнь, бросив его живым в огонь, а затем подвергли опустошению Фракию и Иллирию. По этому поводу наш историк делает замечание, что тогда славяне в первый раз стали осаждать крепости и что, имея свое пребывание на той стороне Дуная, начали переходить эту реку с недавнего времени. В этот же поход славяне впервые приблизились к морю и овладели городом Тонером{11}, лежавшим на р. Месте в Южной Македонии.
Напор славян чувствовался не только на востоке, но и в западных провинциях империи. В первый раз славянские отряды заявляют определенный план – движение на Солунь и захват приморских местностей. Это обнаружилось из расспросов пленных славян, захваченных близ Ниша, и поставило императора в такое положение, что он должен был отменить предполагавшееся движение войска в Италию и приказать полководцу Герману озаботиться защитой Южной Македонии и города Солуни. Один отряд, стоявший уже под Адрианополем, нанес поражение действовавшему против него евнуху Схоластику и без всякой помехи опустошил фракийскую равнину до Длинных стен, построенных Анастасием и возобновленных Юстинианом. Подводя итог сказанному, мы можем отметить для характеристики славян к половине VI в. следующие наблюдения. Отдельные лица из племенных старшин и из предводителей дружин знакомятся с византийскими нравами и ус‑вояют греческий язык. Становясь полуобразованными греками, они вступают на византийскую службу и достигают известности, как военные люди (Хильвуд). Частые переходы славян за Дунай, сначала имевшие целью грабеж и добычу, становятся с половины VI в. более целесообразными и концентрированными, хотя не подлежит сомнению, что это не были движения народа, а лишь отдельных дружин небольших племен. Как ни низок культурный уровень славянских колен, находившихся на границе с Византией, но неоднократные походы во Фракию и Македонию, влияние местного населения, и особенно пленных греков и т. п., несомненно должны были способствовать образованию среди славян политического развития. Уже к этому времени славяне могли оценить сравнительные выгоды обладания приморскими местами и понять морское и военное значение Солуни.
Со своей стороны, правительство Юстиниана пользуется обыкновенными средствами византийской дипломатии, привлекая на свою сторону денежными выдачами и пожалованиями почетных званий племенных и коленных старшин славян. Никак нельзя сомневаться в том, что славяне тогда были еще далеки от образования княжеской власти. В значительной степени политической и военной организацией они обязаны были народу тюркского племени, с которым во второй половине VI в. пришлось им вступить в близкие сношения – разумеем аваров.
Первые известия об аварах имеются от 558 г.{12} Родственные гуннам, болгарам и позднейшим тюркам авары в половине VI в. двинулись из прикаспийских стран в Восточную Европу, где покорили ут‑ургуров и кут‑ургуров на Азовском море и вошли во враждебные столкновения со славянами на Днепре и Днестре. Когда в 568 г. лангобарды покинули придунайские области и начали движение в Северную Италию, аварам открылась легкая возможность завладеть Паннонией и основать между Дунаем и Тиссой центр обширного государства, в котором славяне были главным оседлым и земледельческим элементом.
Авары пришли в Европу и устроились в ней как завоевательное чуждое племя укрепленным военным станом. Места своего расположения они окружали на большом протяжении рвами, окопами и изгородями, и укрепляемая таким способом местность носила наименование хринг. Центр хринга, где было жилище кагана и где находились правительственные учреждения, окружен был особой стеной из дубовых и буковых деревьев. Система аварского и болгарского укрепленного лагеря может быть наблюдаема ныне в Болгарии, близ Преславы, где обнаружены раскопками Русского археологического института в Константинополе древние болгарские военные поселения{13}. Аварские хринги располагались один от другого на небольшом расстоянии, чтобы в случае опасности легко было подать весть от одного к другому. В главном хринге между Дунаем и Тиссой хранились военная добыча и казна. Хотя авары не имели культуры и не вышли из первичных стадий родового быта, но им нельзя отказать в значительном развитии военного сословия и военного дела; благодаря этим преимуществам они без труда получили преобладание над славянами, которые сделались их данниками и военными союзниками.
Военная власть принадлежала кагану, который успел соединить аваров и направить их силы на славян и византийцев. В сознании своего военного могущества он с пренебрежением относился к соседним народам. Иноземные послы по нескольку дней стаивали пред его палаткой в ожидании, когда ему заблагорассудится принять их. Если предмет посольства ему не нравился, он осыпал посла и его повелителя презрительной бранью и приказывал разграбить его имущество. Но иногда он бывал великодушен: так, несколько тыс. византийцев, освобожденных им из славянского плена, он выпускает без всякого выкупа на свободу, но в другом случае торгуется в цене за каждого пленного и, не получая требуемого выкупа, хладнокровно убивает тысячи пленных. Раз в припадке добродушия предлагает жителям осажденного византийского города съестные припасы по случаю христианского праздника Пасхи и щадит город Анхиал, целебные воды которого помогли его жене. В другое время был без меры требователен и капризен. Узнав, что при императорском дворе содержатся редкие звери, заявляет желание получить слона. Когда просьбу его удовлетворили, послав ему самого красивого из царских слонов, каган капризно отказывается от этого подарка и требует золотого престола. В 582 г., находясь в мире с империей, соединяет мостом из судов города Срем и Белград. Когда у него спросили, ради какой причины предпринимается это, он произносит следующую торжественную клятву: «Пусть я с народом моим погибну от меча, пусть небо обрушится на нас, поразит гром, покроют горы и леса, пусть воды Савы потопят нас, если мы сделаем какое зло императору». Но как скоро мост был готов, он приказал объявить: «Нечего императору заботиться о городе, пусть он отзовет войско и выведет жителей, город для него уже потерян».
Вместе с появлением аваров на том театре военных действий, где прежде показывались отдельными и малоорганизованными отрядами славяне, совершенно изменяется и цель военных действий на Балканском полуострове, и самая тактика. Нельзя не видеть, что авары принесли с собой в военное дело особую, доселе неизвестную систему, и что они придали славянам военную организацию, какой им недоставало. Юстиниану пришлось познакомиться с аварами уже в преклонных годах, незадолго до смерти. К нему явились в Константинополь в 558 г. аварские послы и просили мест для поселения. Император принял послов с большой честью, обещал платить кагану ежегодную условленную сумму и одарил их подарками. До самой смерти Юстиниана в 565 г. каган не нарушал с империей дружественных соседских отношений и не переходил границы.
Совершенно изменяются дела на дунайской границе с вступлением на престол Юстиниана II (565–578) и при его ближайших преемниках.
Аварский каган заявил притязания на город Срем (Sirmium) на Саве, считавшийся ключом на северо‑западной границе и довольно сильно укрепленный. Хотя в VI в. Срем не был уже главным городом Иллирика и центром военной и административной власти, но все же империя не отказывалась от своих исконных прав на эту область, оспариваемую сначала остготами, а затем гепидами и лангобардами. Ко времени Юстиниана II на этой границе произошли важные перемены, вследствие которых политическое влияние перешло к аварам и славянам. Та область, которую заняли и на которой твердо осели авары, принадлежала гепидам, владевшим частью нынешней Венгрии и нижними течениями Дравы и Савы. Ближайшими соседями гепидов на северо‑западе были лангобарды, занимавшие провинцию Паннонию. В 567 г. гепиды потерпели сильное поражение от лангобардов, лишившее их на будущее время всякого политического значения; с другой же стороны, победители их, не воспользовавшись одержанной победой, начали свое известное передвижение в Италию. Все это было весьма благоприятным для аварского кагана сочетанием ряда обстоятельств, которые выдвинули аваров на передовую роль и побудили их передвинуться от нижнего течения Дуная на оставшиеся свободными места после гепидов и лангобардов. Притязания на Срем обозначали определенную цель кагана утвердиться на южной стороне Дуная и господствовать в области, освободившейся после гепидов и лангобардов. С 568 г. они овладели Паннонией и более полустолетия тревожили империю почти непрерывными набегами и грабежами.
Прежде чем продолжать довольно однообразную историю набегов на империю со стороны нового завоевательного народа, который притом же делает походы на Балканский полуостров вместе со славянами, находим необходимым сделать несколько замечаний по вопросу о том, в каких отношениях стояли к аварам славяне.
По более распространенному мнению, державшемуся почти до позднейшего времени, авары одно время были полновластными господами в Юго‑Восточной Европе, владея обширными землями от Савы до Балтийского моря. Т.к. часть этого пространства, в особенности земли прикарпатские, несомненно были тогда заняты славянами, то в связи с указанным мнением предполагалось не подлежащим сомнению подчинение славян аварам. Довольно мало и до сих пор разъясненная история государства Само, центр коего предполагается в Чехии, точно так же способствовала упрочению теории о широком распространении аварской власти. В настоящее время, взвесив все сохранившиеся данные по истории аваров, мы должны значительно ограничить непосредственные пределы их влияния и признать, что в зависимости от них были только те славяне, которых они нашли в областях между Дунаем и Тиссой и в Паннонии, а равно те славянские племена, которые с конца VI в. оказываются уже оседлыми поселянами в Македонии и Фракии. Кроме того, судя по характеру устройства аварских хрингов, нужно заключать, что авары не смешивались с зависимыми от них народами, и что, следовательно, самая зависимость славян была такого рода, что оставляла за ними свободу внутреннего управления и предоставляла им жить под своими родовыми старшинами. Это мы должны утверждать, несмотря на известное место в первоначальной летописи о жестокости и насилиях обров над славянами не только южными, но и северозападными. Если известия византийской летописи удостоверяют, что по приказанию кагана славяне с 579 г. совершают ежегодные и систематические вторжения в Македонию и Фракию, строят для аваров суда на Дунае и оседают на Балканском полуострове на постоянное жительство, то, с другой стороны, нельзя не считаться с тем, что в то же самое время некоторые племена удерживали за собой полную свободу действий и преследовали на Балканском полуострове самостоятельные задачи, как это будет видно далее. Известный гордый ответ Лавриты, князя небольшого племени славян, живших на левой стороне Дуная, на требование покорности и дани в пользу аварского кагана должен быть объясняем в том смысле, что власть аваров не простиралась так далеко на север и восток, как это было принято думать.
Переходя к истории славян в конце VI в., мы встречаемся с двумя фактами, свидетельствующими о том, что в последние годы Юстиниана и при его преемниках отношения славян к империи существенно изменились в двояком отношении: а) точкой отправления для славянских нападений на имперские области не служит более правый берег Дуная, а самый Балканский полуостров, в значительной – части уже занятый славянами; б) цель славянских домогательств к империи становится ясно и определенно совершенно новая, именно завоевание Солуни, захват островов и Греции и угрозы овладеть Константинополем, к которому они приближались и с суши, и с моря.
Эта сторона дела выясняется, главным образом, на основании актов великомученика Димитрия и патрона города Солуни, которые только в последнее время стали предметом внимания историков, хотя в общем далеко еще не исчерпаны для истории славянского движения в VI и VII вв.{14} В VI и VII вв., к которым относятся славянские набеги, Солунь занимала на Балканском полуострове исключительное положение. Она считалась по своему политическому, военному и торговому состоянию важнейшим из провинциальных городов империи и, несомненно, оправдывала свою славу первого города после Константинополя. Занимая прекрасное положение на море и владея лучшею гаванью Эгейского моря, Солунь в то же время имела все выгоды хорошо расположенного сухопутного места, т.к. стояла на большой римской дороге Via Egnatia, соединявшей Константинополь с Драчем. Независимо от того, географическое образование западной части Балканского полуострова способствовало тому, чтобы соединить Солунь с остальной Европой посредством Вардара, Дрина и Моравы. Все эти условия обеспечивали Солуни первостепенное положение на Балканском полуострове уже в древнее время. Из римской эпохи Солунь перешла в византийскую, не утратив своих преимуществ: в Солуни был центр гражданского и церковного управления Иллириком, здесь сосредоточивались общеимперские таможенные учреждения. Будучи административным центром для обширной области, Солунь владела весьма оживленными торговыми сношениями почти со всем тогда известным миром. Здесь происходил обмен товаров, шедших с севера, из Италии и Франции, из Александрии и Египта; сюда свозились европейские сырые товары и юЖ‑ные и восточные: золото, драгоценные камни, шелковые ткани и восточные пряности. Хорошо возделанные земли в окрестности доставляли городу необходимые для жизни продукты, а на кораблях подвозились предметы роскоши. Население города было весьма значительное и весьма вероятно, что в лучшее время достигало 200000.
Без сомнения, был в городе большой торговый и промышленный класс, который доставлял средства на устройство многочисленных храмов и монастырей и на украшение их произведениями искусства. Нужно заметить, что и по настоящее время в Солуни более сохранилось блестящих памятников искусства, чем в самом Константинополе, а что эти памятники возникали и поддерживались на благотворительные средства, об этом определенно говорят акты св. Димитрия. Умственная жизнь в городе отличалась подъемом, не уступая столице: много просвещенных деятелей и писателей вышло из Солуни.
Составляя собой важный административный и военный пункт, Солунь своими военными сооружениями доставляла безопасное убежище и охрану многочисленному населению окрестных мест, когда опасность угрожала им от северных врагов. Городские стены, сохранившиеся до настоящего времени, во многих частях представляют постройку XIV в., но по своим основам и по системе построения относятся к древнейшим временам. В эпоху движения славян город уже был окружен с суши и с моря. В настоящее время стены уничтожены со стороны моря и в ближайшем от него расстоянии. На небольших расстояниях стена укреплена башнями. Большие башни, составлявшие, очевидно, ключ позиции, сохранились только у моря; такова же угловая башня у кремля. Все стены увенчаны зубцами, кладка – в большинстве мелкий дикий камень на хурусане с прокладкой рядами кирпича – характерная особенность построек с XIV в. Близ главных ворот кремля лежит большой блок старой стены, вероятно упавшей от землетрясения. Кремль окружен отдельной стеной, и т.к. в настоящее время в нем находится государственная тюрьма, то осмотр его не представляется возможным. При повороте стены на юг к морю на башне сохранилась надпись из кирпичной прокладки, свидетельствующая о постройке ее деспотом Мануилом.
Имея исключительно благоприятное положение на полуострове и господствуя в административном и экономическом отношении над обширным пространством, Солунь с наступлением смутной эпохи передвижения народов, которая слишком сильно и не раз затрагивала и Балканский полуостров, стала предметом особенных домогательств разных варварских народов, стремившихся овладеть этим богатым городом. Но что всего любопытней, и что особенно нужно здесь отметить, славянские набеги на Солунь имели целью не только хищение и грабеж, но конечное завоевание города с определенно выражаемым планом поселиться в нем навсегда. Ясное дело, что подобным образом формулированный план предполагает уже хорошо созревшее дело колонизации полуострова и известного рода подготовленность среди славянских вождей к завоеванию у империи важного морского города, принадлежавшего ей. В этом отношении для выяснения взаимного положения Византийской империи И славян в половине VI в. необходимо войти в детальное рассмотрение всего доселе ставшего известным материала.
На первом месте стоит вопрос об актах св. Димитрия, – разумеем весь тот материал, который сообщен в Acta SS. под 8 октября и которому предпослан прекрасный критический аппарат{15}. Хотя этот материал достаточно уже был исчерпан Тафелем в его работах о Солуни{16}, но, как оказалось потом, находящееся у болландистов издание сказаний о чудесах св. Димитрия не может быть признано удовлетворительным. Уже дополнения, сделанные в этом отношении аббатом Тугаром{17}, показали, как сказания о св. Димитрии, изданные болландистами, недостаточны в смысле неполноты в передаче рукописного текста. На основании дополнительных текстов ученому Гельцеру{18} удалось бросить совершенно новый свет на чудеса св. Димитрия как исторический материал для истории славян, а в самое последнее время вопрос о славянском движении на Балканском полуострове вновь тщательно рассмотрен и оценен в двух прекрасных трудах на сербском и чешском языках{19}.
Первая часть чудес св. Димитрия, принадлежащая архиепископу Иоанну, жившему в начале VII в., разделена на 15 глав и содержит повествование о чудесной помощи, оказанной св. Димитрием или отдельным лицам, или вообще городу Солуни. Никак нельзя думать, что порядок, в каком следуют одно за другим чудеса, соответствует хронологической их постепенности; в особенности это можно с значительным вероятием утверждать о чудесах, относящихся к городу. Именно в легенде повествуется, между прочим, о трех набегах на Солунь со стороны страшных варваров, которые в гл. VIII точно не обозначены, а в гл. XII прямо названы славянами, и число их даже определено в 5000 человек. Не останавливаясь пока на установлении хронологии для первых набегов на Солунь, сосредоточим внимание на том деле, которое описывается в XIII главе и которое имело наиболее важное значение. В этом деле, по‑видимому, организованном аварским каганом, рельефно выступают приобретенное к тому времени славянами значение и их политические притязания.
«Говорят, что по какому‑то случаю тогдашний аварский хан послал послов к блаженной памяти царю Маврикию. Не достигнув желаемого, он возгорел неудержимым гневом, и как не мог ничего сделать тому, кто его не послушал, придумал способ, каким, по его предположению, он всего более мог досадить ему, что и оказалось вполне верно. Рассудив, что богохранимая митрополия Фессалоника между всеми городами Фракии и Иллирика по преимуществу отличается разнообразными богатствами и людьми почтенными и разумными и истинными христианами, одним словом, имея полную уверенность, что названная митрополия лежит на сердце царя, так как она во всех отношениях блистает преимуществами, и что, если бы с ней случилось неожиданное несчастие, то ромэйский венценосец испытал бы не меньше горя, как от убийства собственных детей, призывает к себе все славянское языческое и грубое племя, ибо весь этот народ был ему подчинен, и, присоединив к ним некоторых варваров другого происхождения, он отдал приказ всем им идти на богоспасаемую Фессалонику.
И эта громадная толпа с такой быстротой исполнила поход, что мы не узнали об их приближении как только за один день: мы получили об этом известие в воскресенье 22 сентября. Городские жители не думали, чтобы они могли достигнуть сюда раньше четырех или пяти дней, и потому совсем не озаботились мерами защиты; между тем как они в самую ночь на понедельник ранним утром без шума подошли к стенам города Первая защита всеславного мученика Димитрия состояла в том, что он помрачил их зрение в эту ночь, и что они простояли несколько часов у башни святой мученицы Матроны, приняв ее за город. Когда же явилась утренняя заря, и они поняли, что город близко, то единодушно устремились на него, как лев хищный и рыкающий. Затем, приставив к стене лестницы, которые заранее приготовили и несли с собой, они пытались подняться по ним; но вот тогда‑то и случилось невероятное и великое чудо святого подвижника». (Именно повествуется, что святой в виде пехотинца сбрасывал со стены всякого, кто хотел подняться.) Эта семидневная осада, окончившаяся постыдным бегством варваров, составляла для Солуни явное доказательство чудесного заступничества св. Димитрия. Варварам казалось, что город защищают громадные силы (а их совсем не было), которыми предводительствует муж с огненным цветом лица, сидящий на белом коне и одетый в белую хламиду.
Давно уже поднятый и окончательно не решенный вопрос о значении славянской иммиграции на юг Балканского полуострова, в Фессалию, Грецию и на острова, несомненно, должен получить окончательное свое разрешение по связи со сказаниями о чудесах св. Димитрия. Ограничиваясь пока первой легендой, которая не выходит, по сообщаемым в ней данным, за конец VI в., мы должны признать насущность определенного плана у славян – захватить морской берег и завладеть с целью окончательного в нем поселения важным приморским городом, которым империя не могла не дорожить.
Могли ли славяне в VI в. осуществить подобные притязания? В период с 580 г. и до конца столетия происходили наиболее важные попытки со стороны славян занять господствующее положение на территориях, подчиненных Византийской империи. От этой эпохи сохранилось несколько важных известий, которые частью были уже известны, но несколько заподозрены в период жарких споров по поводу высказанной Фальмерайером теории об окончательном уничтожении славянами эллинского населения в Греции и Фессалии.
На первом месте стоит известие Иоанна Ефесского{20}. «На третий год по смерти царя Иустина и в царствование победоносного Тиверия выступил проклятый народ славяне, которые прошли всю Елладу, фессалийские и фракийские провинции, взяли многие города и крепости, опустошили, сожгли, разграбили и завладели страной и поселились в ней совершенно свободно и без страха, как бы в своей собственной. Это продолжалось четыре года, пока царь занят был войной с персами и все войска послал на Восток. В это время славяне по Божьему попущению распоряжались в стране совершенно свободно, опустошали, жгли и грабили даже до Внешней стены, так что захватили все царские стада – многие тысячи – и стада частных лиц. И вот до нынешнего дня – а теперь идет 895 год (т.е. 584) – они спокойно живут в ромэйских провинциях, без заботы и страха, занимаясь грабежом, убийствами и поджогами, отчего разбогатели, нажили золота и серебра и владеют стадами коней и оружием, научившись военному делу лучше самих ромэев. А между тем это были простые люди, которые не смели выходить из своих лесов и не умели пользоваться оружием»{21}.
Это известие, равно как и некоторые другие, напрасно старались ослабить противники Фальмерайера. С появлением новых источников, идущих с разных сторон, становится неопровержимым фактом, что большие вторжения славян усиливаются в последней четверти VI в., направляясь то до Константинополя, то до Эгейского моря. Подразумеваемые известия хронологически совпадают с теми датами, которые даны в приведенном тексте Иоанна Ефесского. В четвертый год, читается у Менандра, царствования Тиверия Константина кесаря (578–582) во Фракию сделал вторжение славянский народ до ста тыс. числом и опустошил Фракию и многие другие области{22}.
Новый свет на занимающие нас отношения брошен как новыми западными, так двумя восточными хрониками, недавно сделавшимися доступными в прекрасных французских переводах. Это, во‑первых, летопись Иоанна, епископа Никиу, жившего во второй половине VII в. и игравшего важную роль в истории Церкви Верхнего Египта{23}; во‑вторых, хроника Михаила Сирийца, патриарха антиохийского, жившего в XII в., но пользовавшегося хорошими источниками, которые частью ныне утрачены{24}. Обе эти хроники сообщают драгоценные данные для освещения событий, слабо намеченных греческими писателями, в особенности по отношению к славянской истории. Ограничиваясь здесь ближайше лишь движением славян на Солунь, мы отметим для последних годов VI в. следующее место из хроники Иоанна из Никиу: «По отношению к Римской империи есть известия, что короли того времени с варварами, чуждыми народами и жителями Иллирика опустошали христианские города и уводили в плен жителей. Была пощажена только Солунь, благодаря крепости своих стен и Божиему покровительству; варварским народам не удалось овладеть этим городом, хотя вся (окрестная) область была опустошена»{25}. По отношению к тем же годам в хронике Михаила Сирийца можно найти чрезвычайно важные известия, характеризующие положение дел на Балканском полуострове. «Жестокая вражда, – говорится здесь, – между римлянами и персами продолжалась 20 лет. Римляне снова были стеснены проклятыми варварами с нечесаными волосами, которых называют аварами и которые двинулись с отдаленного Востока, а также славянским народом, жившим на Западе, и другими народами, называемыми лангобарды. Они осаждали римские города и крепости и говорили жителям: выходите, сейте и собирайте жатву, мы возьмем у вас в дань только половину. Если бы император не сделал защиты поблизости Адрианополя, они уже стали бы домогаться самой столицы. Император и его войска дрожали от страха пред этими варварами. Целая армия была послана к Внешней стене, отстоящей от столицы на 60 миль. В войско принуждены были записывать даже лиц, принадлежащих к клиру. Переписчики были разосланы по разным местам набирать людей в военную службу. Они сделали много зла и причинили большие бедствия: отнимали у родителей детей и разоряли страну, отбирая лошадей, быков и даже кур»{26}.
Рядом с приведенными известиями восточных писателей, которые в живых красках описывают отчаянное положение дел на Балканском полуострове и не оставляют никаких сомнений о том, что в конце VI в. славяне уже осели на полуострове и действительно распоряжались на нем как хозяева, мы не можем более считать преувеличенными или малодостоверными те сведения византийских писателей относительно характера славянской иммиграции, которые касаются Греции, Фессалии и островов. И прежде всего следует здесь напомнить превосходное место схоластика Евагрия, который в своей церковной истории говорит о событиях занимающей нас эпохи (588–589): «Авары, дважды прошедши до так называемой Длинной стены, завладели Сингидоном (ныне Белград) и Анхиалом, захватили и поработили всю Елладу и другие города и крепости, все предавая убийству и огню, так как войска были отведены на восток»{27}.
Сказание о чудесах св. Димитрия (вторая легенда) разделено на VI глав. Кроме новых данных о нападениях на Солунь вторая легенда в особенности отличается любопытными фактами бытового и культурного характера, – сообщая интересный материал о культурных отношениях, создавшихся после иммиграции славян. Относительно хронологии каждого отдельного события возможны еще споры, но в общем не подлежит сомнению, что во второй легенде идет речь о фактах славянской оккупации, относящейся к первой половине VII в.– из эпохи Ираклия.
Здесь мы остановимся в изложении фактов славянской истории. До первой четверти VII в. она представляет некоторую последовательность и до известной степени систематичность и закономерное поступание вперед. Как самостоятельные походы славян, так и последующие их вторжения в союзе с аварами направлены к двум ясно выраженным целям – к завладению Балканским полуостровом и к господству на Эгейском море и островах. В самом конце VI в. обе эти цели были осуществлены, славяне владели уже флотом, делали набеги на приморские города и на острова и затрудняли сношения столицы на Мраморном море и Эллиспонте, имели прочную оседлость в Фессалии и Греции, несколько раз пытались овладеть Солунью. Все это реальные факты, засвидетельствованные не зависимыми один от другого писателями, жившими и писавшими в разных местах. Естественно возбуждаются вопросы, почему же славяне не удержали так успешно занятого чрезвычайно выгодного положения; почему первая четверть VII в. полагает резкую границу между предыдущими и последующими фактами в славянской истории? К разъяснению этих роковых вопросов мы возвратимся при изложении событий царствования Ираклия.

Глава IV
Юго‑восточная и южная границы империи. Персидские войны. Сферы влияния в Аравии. Египет и христианская миссия на границах Абиссинии

Две обширнейшие монархии в тогдашнем мире – Персия и Византия – имели всегдашние поводы к сношениям между собой не только вследствие соседства на громадном протяжении от Кавказских гор до Евфрата, но и по многим другим причинам, коренящимся в этнографических и экономических условиях того и другого государства. Уже то обстоятельство, что на восточной границе так же, как и на северо‑западной, не было твердых и неизменных границ, и что разные незначительные и малокультурные народы, подвергаясь то византийскому, то персидскому влиянию, меняли, смотря по обстоятельствам, свою политику и переходили то на сторону православного царя, то персидского, – уже это не могло не возбуждать постоянных недоразумений между двумя империями. Кроме того, отдаленность восточной границы и сопряженные с этим трудности в содержании на Евфрате и у подошвы Кавказа значительного войска и провианта побуждали империю искать союзников или наемников между мелкими князьями и начальниками кочевых племен и доверять им защиту своих отдаленных границ.
Главной опорой византийской власти на востоке была Армения, разделенная, впрочем, на персидскую и византийскую половины и имевшая в Малой Армении укрепленный город Феодосиополь близ нынешнего Эрзерума. На юге в Месопотамии более значительный гарнизон содержался в крепости Дара, или Анастасиополь, построенной на самой границе с Персией, близ Нисиби. Далее на юг спокойствие Сирии зависело от положения, в каком находились к империи полудикие племена, бродившие в пустыне между Пальмирой и Дамаском. Кавказские горы составляли естественную защиту империи против неожиданных вторжений. Наблюдение за кавказскими проходами лежало на Персии, которая за это пользовалась от империи ежегодными денежными взносами.
Современником Юстиниана на персидском престоле был не менее первого известный в истории сын Кабада, Хосрой Нуширван, царствовавший 48 лет{1}. Хотя заключенный между Персией и Византией 30‑летний мир был неоднократно нарушаем, но до конца царствования Юстина формального разрыва не наступало. Юстиниан в начале 528 г. отдал приказание тогдашнему начальнику гарнизона в Даре Велисарию приступить к построению на персидской границе другой крепости поблизости от Нисиби, в местности Миндон. Т.к. военное значение Дары подвергается сомнению с точки зрения военного искусства (см. выше), то легко понять беспокойство со стороны персов, которые увидели в этом явно враждебные намерения. Престарелый Кабад послал в Месопотамию большой отряд с поручением воспрепятствовать строению крепости. В происшедшей битве персы нанесли Велисарию сильное поражение и почти уничтожили бывший под его командой отряд, постройка крепости была оставлена, и выбранное для крепости место перешло в руки персов. Юстиниан, очевидно, составивший уже определенный план для ведения войны на Востоке, поручил командование восточными войсками Велисарию и дал ему значительные военные силы, собранные в европейских провинциях и состоявшие большею частью из иноземных дружин.
В 530 г. под Дарой снова встретились персидские и византийские войска. Мы имеем прекрасное описание происшедшего здесь сражения, принадлежащее очевидцу, историку Прокопию, который при этом упоминается в первый раз в качестве секретаря и доверенного лица Велисария: «Персы состояли под начальством Пероза, достоинством миррана. Он послал сказать Велисарию, чтоб была готова баня, потому что на другой день он намерен в ней мыться. С восходом солнца римляне увидели идущего на них неприятеля и построились следующим образом: Вуза с многочисленною конницей и Фара, родом герул, с 300 своих единоплеменников заняли край левого прямого рва, состоящего под валом и простиравшегося до холма, который тут возвышается. Влево от них вне рва… стояли Суника и Эгак, родом массагеты, с 600 конными. Края прямого рва заняты многочисленною конницей, состоявшею под начальством Иоанна, сына Никиты, также Кирилла и Маркелла, с ними были Герман и Дорофей… По всему рву стояли конница и пехота; за ними, в самой середине, стали Велисарий и Гермоген. Так ромэи построили свое войско, состоявшее из 25 тысяч человек. У персов было 40 тысяч конницы и пехоты, они стояли в строю, сделав фронт фаланги самый глубокий»{2}. Оба войска долго стояли в боевом порядке, не решаясь начать сражение. Один перс стал вызывать на единоборство с ним; против него выступил грек Андрей, обладавший большим искусством в телесных упражнениях, и одержал над персом победу. На следующий день произошло большое сражение, в котором не так легко, однако, разобрать подробности. Нужно полагать, что успех сражения зависел о г конницы, которая была прикрыта горами и которая в нужное время была введена в дело. Персы были разбиты на правом и левом крыле и обратились в бегство, но Велисарий удержал своих от продолжительного преследования побежденного неприятеля, опасаясь засады.
Хотя непосредственная опасность в Месопотамии устранена была этой победой, и хотя со стороны персов сделаны были предложения о мире, но неожиданно обстоятельства снова приняли неблагоприятный оборот вследствие перехода на службу персов одного начальника бедуинов по имени Аламундар и сделанной им диверсии в Сирии. Прокопий так рисует план этого союзника персов, внушая ему следующую речь к Кабаду: «В областях Месопотамии есть весьма хорошо укрепленные города, а в них ныне военных людей такое множество, какого прежде никогда не бывало. Напротив, за Евфратом и в Сирии нет ни укрепленного города, ни значительной силы неприятельской. Я это слыхал от сарацинов, которые туда были посылаемы лазутчиками. В той стране, говорят, и Антиохия – город, превосходящий богатством, обширностью и многолюдством все города восточного ромэйского края; этот город без охраны и без войска. Жители его ни о чем не думают, кроме праздников и увеселений, и только спорят между собой о театральных представлениях. Итак, если подойдем к этому городу неожиданно, то, вероятно, возьмем его при первом нападении и, не встречая никакого неприятельского войска, возвратимся в Персию прежде, нежели месопо‑тамское войско узнает о нашем движении. О недостатке в воде и припасах не беспокойся, я сам поведу войско самым лучшим путем»{3}.
На восточной границе, где в пустыне кочевали свободные племена бедуинов и куда не достигало ни византийское, ни персидское непосредственное влияние, по временам чрезвычайно важное значение играли шейхи и эмиры, состоявшие на жалованье у той или другой империи. Прекрасно зная страну и пути сообщения по безводным пустыням и располагая верными людьми, которые держали их в известности насчет движения отрядов и состояния гарнизонов в крепостях, начальники бедуинских конных отрядов могли служить страшным орудием в борьбе между персами и византийцами, почемуй та и другая стороны не жалели средств на подкуп подобных друзей и союзников. Таков, конечно, был и Аламундар; это был человек прозорливый, опытный в военных делах, которого Прокопий характеризует так: «Сильно преданный персам и чрезвычайно деятельный, он в продолжение 50 лет обессиливал ромэев. От самых пределов Египта до Месопотамии грабил и опустошал ромэйские области: жег здания, брал людей в неволю тысячами, одних убивал, других продавал за большие деньги. Никто не мог ему противиться, он никогда не нападал без соблюдения осторожности, но так неожиданно и так применяясь к положению дел, что был уже далеко с захваченной добычей, когда военачальники, узнав об его набеге, начали собирать против него силы. Если когда и случалось нагнать его, то он же нападал на них, еще не готовых и не устроенных к бою, разбивал и истреблял их без малейшего труда»{4}. Царь Юстиниан, очень хорошо понимая значение конных бедуинских отрядов, с своей стороны не пренебрегал их службой и привлек на свою сторону начальника другого племени по имени Арефа, наградив его византийскими титулами и достоинствами; но Арефа был менее полезный союзник, чем Аламундар.
Персидский царь одобрил вышеизложенный план движения в Сирию, и в 531 г. персидское войско начало враждебные действия на юг от Месопотамии и по течению Евфрата двинулось в Сирию. Сюда же поспешил с небольшим отрядом Велисарий и встретил персидское войско близ города Каллиника. На этот раз персидские планы насчет перенесения войны в Сирию не были осуществлены, хотя, с другой стороны, необеспеченность Византии на этом театре хорошо доказана была уже и тем, что Велисарий принужден был спешить из Месопотамии на защиту Сирии с небольшим отрядом. В деле под Каллиником, происходившем в апреле 531 г., перевес оказался на стороне персов. Т.к. после этого Велисарий был отозван с Востока и заменен стратигом Мундом, то можно думать, что поражение, понесенное византийцами, приписывалось правительством вине Велисария; но из описания сражения у Прокопия и Малалы трудно вывести заключение о подробностях. По всей вероятности, исход сражения зависел от нанятой варварской конницы, которая не была достаточна против превосходных по числу персидских сил. В сентябре того же года умер персидский царь Кабад, и его преемник Хосрой предложил вступить в переговоры о мире. Так заключен был так называемый вечный мир, по которому граница между империями была признана прежняя, но с определенно выставленным условием, чтобы главное пребывание начальника месопотамских войск было не в Даре, а в Константине, т.е. несколько далее от персидской границы. Кроме того, особой статьей обусловлены были отношения на Кавказе и охрана кавказских проходов. Юстиниан обязался выплатить персам 110 кентинариев золота, а персы приняли на себя защиту проходов.
Но этот мир далеко не принес успокоения на восточной границе. Для Юстиниана весьма важно было освободиться от необходимости держать большие армии на Востоке, т.к. его предприятия на Западе, в Африке и Италии требовали напряжения всех сил империи. Поэтому он готов был сделать важные уступки персам, чтобы обеспечить себе спокойствие на восточной границе. Выше мы видели, как Юстиниан воспользовался миром с персами для осуществления своих мировласти‑тельных планов на Западе, как успешно выполнил заморские предприятия в Африке и Италии. Весьма любопытно отметить, что блистательные подвиги полководцев Юстиниана в Африке и Италии имели громкий отклик на отдаленном Востоке, вследствие чего «вечный» мир с персами оказался далеко не прочным, а захват сфер политического влияния Византии, не имея, по‑видимому, пределов, стал непосредственно затрагивать интересы персидского царя.
Именно в период от 532 до 539 г. уполномоченные Юстиниана успели утвердить его влияние на Кавказе и в Крыму и, кроме того, привлечь на его сторону полунезависимых шейхов в Южной Аравии и тем приготовить для Персии весьма чувствительный удар. Прокопий передает эту мысль по случаю сношений готского героя Витигеса с Хосроем, которому готские послы говорят между прочим: «Если кто скажет, что ты, царь, предаешь свое царство и весь род человеческий Юстиниану, тот скажет совершенную правду. Юстиниан, как человек от природы беспокойный и жаждущий того, что никоим образом ему не принадлежит, употребит все средства, чтобы покорить себе все царства и захватить всю вселенную. Не быв в состоянии напасть на персов с одними своими силами, ни обратиться на других в такое время, когда персы ему противятся, он принял намерение обманывать тебя под завесой мира. Нет сомнения, что если ему удастся совершенно сокрушить силу готов, то он вместе с ними и другими порабощенными народами обратит оружие на персов. Итак, пока у тебя есть надежда на спасение, не делай нам более зла своим бездействием, дабы ты сам не претерпел того же. В наших бедствиях предусматривай те, которые вскоре постигнут Персию. Помни, что римляне никогда не будут доброжелательны твоей державе»{5}.
Еще определенней и систематичней Прокопий характеризует, рточки зрения соседних с Византией народов, иностранную политику Юстиниана в следующих словах армян, обращающихся с жалобой к Хосрою. Указав царю на завоевательную политику Юстиниана, армянские послы предупреждают его об угрожающей ему опасности непосредственно для самой Персии, если будут продолжаться вредные последствия заключенного с Византией договора: «Юстиниан наложил на нас подати, каких мы прежде не знали; покорил соседних с нами цанов, доселе независимых; поставил византийского начальника над царем несчастных лазов… послал в Воспорское царство своих военачальников и покорил его своей власти, заключил союз с царствами эфиопскими, охватывает уже землю омиритов и Черное море, присоединяет и страну фиников к ромэйским владениям, – о бедствиях ливийцев и итальянцев не будем упоминать. Целая земля уже не вмещает этого человека.– Не он ли посреди мира употребил все средства к обольщению раба твоего Аламундара и к отторжению его от твоего царства; не он ли ко вреду твоему старался недавно привязать к себе гуннов, с которыми прежде не имел никаких сношений?»{6}
Все это едва ли может быть принято за реальные и действительно уже достигнутые во внешней политике результаты; многое тут преувеличено и сообщается в ложном освещении, но по существу здесь верно характеризован Юстиниан с его завоевательными планами. В тех случаях, где по состоянию источников удалось проверить известия Прокопия, получается не подлежащий сомнениям вывод о широкой сети тайных сношений византийского правительства с соседними мелкими властителями в особенности в Крыму, на Кавказе, в Армении, а равно с полунезависимыми шейхами на границе Византии и Персии и в Аравии. Первый повод к открытой вражде подали именно мелкие распри между двумя сарацинскими или лучше бедуинскими шейхами близ Пальмиры. Один из них был на службе Византии, т.е. пользовался званием патри‑кия и денежными выдачами и обязывался защищать Сирию и Палестину со стороны пустыни. Это был перешедший в христианство шейх из племени гассанидов, известный под именем Арефа. Соперником его, бывшим на жалованье у персов, был уже несколько раз упоминавшийся Аламундар. Чтобы разрешить между ними спор из‑за владений, Юстиниан послал двух уполномоченных, а персидский царь принял это за вмешательство в дела его вассала и выставил обвинение против Юстиниана, что он пытался подкупить Аламундара и побудить его к измене. Это послужило основанием для Хосроя нарушить заключенный в 532 г. мир и начать вновь войну весной 540 г.
Поход открылся движением персидского войска в провинцию Сирию, которая была недостаточно защищена, и в которой Хосрой имел основания надеяться на успех. Первое серьезное дело было под городом Сура на Евфрате. т.к. жители этого города оказали ему сопротивление, то Хосрой решился поступить с ним со всей строгостью. Коварной хитростью завладев городскими воротами, Хосрой поспешно ввел в Суру отряд персов и, вопреки данным ранее обещаниям, подверг город опустошению и истреблению огнем. Множество жителей взято было в плен и отправлено в Персию. Отсюда победоносное шествие Хосроя направлялось к главному городу Сирии, царице восточных городов Антиохии, которая, хотя много потеряла с переходом в средние века, но все же продолжала пользоваться славой богатого, просвещенного и многонаселенного города. Весьма важно отметить, что со стороны Византии принято было мало средств к защите Сирии, как будто поход Хосроя был совершенной неожиданностью.
Главнокомандовавший восточными войсками Вуза находился в то время в Иераполе, в Северной Сирии, и не только не выступил против персов, но даже не в состоянии был оказать помощи самому городу Иераполю. Правда, Юстиниан отправил в Антиохию своего племянника, патрикия Германа, с небольшим отрядом, но и он не был в состоянии приготовить город к серьезному сопротивлению. Оказалось, что стены Антиохии были далеко не надежны, и что даже с той стороны, с которой город считался недоступным, именно со стороны окружающих Антиохию гор, находившиеся близ стен утесы могли дать неприятелю важные преимущества. Технический недостаток в укреплении был замечен слишком поздно, и исправлять его не было времени. т.к. Хосрои, по‑видимому, всему предпочитал в этом походе добычу и обогащение драгоценными предметами, хранившимися в больших городах, то Герман сделал попытку задержать приближение персидского войска, открыв переговоры о денежном выкупе. Уже богатые города Сирии, лежавшие на пути к Антиохии, должны были поплатиться громадными суммами в пользу персов и, кроме того, испытали невообразимые страдания от неприятельского пленения и убийства. Когда Хосрои находился уже под Алеппо (древняя Веррия), Герману было объявлено чрез епископа Веррии, что Антиохии может быть дан мир, если она уплатит царю 10 сентинариев золота, или около 250 000 рублей. Хотя эта сумма не может представляться чрезмерной для большого города, но для антиохийцев она казалась обременительной, и потому город решился ввериться своим естественным твердыням, которые, однако, не были вполне надежны. Многие заблаговременно оставили город, захватив с собой имущество, но прибытие 6000 воинов из Ливана на подкрепление гарнизона поселило уверенность, что можно бороться против персов с надеждой на успех. В этой уверенности подкреплял антиохийцев и Юлиан, доверенное лицо Юстиниана, присланный в Антиохию с целью поддержания в гражданах энергии.
Отказавшись от выдачи требуемой Хосроем суммы, антиохийцы ухудшили положение уже совершенно излишней жестокостью, убив посланца персидского царя, договаривавшеюся о сумме денежного выкупа. Между тем для защиты стен не оказалось достаточно военных людей. Хотя и призваны были к сторожевой службе торговые люди и ремесленники, но они, издеваясь над Хосроем с городских стен и посылая ему брань и проклятия, еще больше раздражали его, возбуждая в нем желание взять город и жестоко наказать его жителей. Антиохия взята была персами именно с той стороны, где городские стены были мало защищены и где они приближаются к господствующим над кремлем вершинам. Как скоро незначительный гарнизон Антиохии испытал Неудачу при отражении приступа персов, в городе начались паника и беспорядочное бегство. Персы овладели Антиохией, разграбили церкви и общественные здания и взяли множество пленных.
Впечатление, произведенное сдачей Антиохии, было громадное. Под его влиянием начавшиеся вновь переговоры о мире пошли более успешно, чем прежде. Хосрои воспользовался приобретенными выгодами и возвысил требуемую от Византии сумму, объясняя притом, «что не подлежало почитать мир утвержденным навеки потому только, что теперь уплачивается ему требуемая сумма, ибо дружба, заключенная между народами за деньги, которые издерживаются, обыкновенно вместе с деньгами уменьшается и истощается». Этим ораторским приемом мотивировалось требование ежегодной дани. После долгих переговоров мир был заключен на том условии, что Византия уплатит единовременно 50 кентинариев, т.е. около миллиона рублей, и обяжется к ежегодной плате по 5 кентинариев за охрану каспийских проходов. Прежде чем указанные условия были приняты Юстинианом, персы причинили немало бед и другим городам при обратном движении через Месопотамию. Особенной для себя честью Хосрой полагал взятие Эдессы, т.к. у христиан было верование, что этот город не может быть взят ни одним врагом. Подступив, однако, к городу и получив согласие жителей уплатить два кентинария золота, Хосрой удовлетворился этим откупом и направился к крепости Дара, лежащей на границе Персии и Византии, которая была выстроена Анастасием и составляла предмет постоянных недоразумений между двумя империями. Начав осаду и этой крепости, Хосрой не считал, однако, полезным доводить дело до разрыва и скоро отошел в свои владения. Вблизи Ктесифона в сознании блестящего успеха оконченного предприятия персидский царь приказал построить новый город, который он украсил памятниками искусства, привезенными из Антиохии, и который населил взятыми из византийских городов пленниками. Этот город получил имя Хосроевой Антиохии.
В дальнейших отношениях между Персией и Византией важную роль играли древняя Колхида и вопрос о кавказских и каспийских воротах. В современных описываемым событиям памятниках страна эта называется Лазикой, а жители ее – лазами. Она граничила с персидской Арменией и с полунезависимыми племенами и подвергалась попеременно то персидскому, то византийскому влиянию. Не представляя сама по себе значения как страна бедная и не производящая необходимых для жизни продуктов, Лазика, тем не менее, была предметом особенных попечений со стороны Персии и особенно Византии и несколько лет служила театром ожесточенных войн. Можно догадываться, что обладание этой страной рассматривалось как средство политического и экономического влияния на Кавказе и по Черноморскому побережью. Кроме того, как лазы, так и соседние с ними ивиры были естественными стражами проходов чрез Кавказский хребет и с этой точки зрения ценными союзниками для той империи, политическое влияние которой в данное время имело перевес.
Случилось так, что сейчас же по окончании победоносного похода в Месопотамию и заключении мира персидский царь вновь начал войну с Византией из‑за Лазики. Наследственный князь в этой стране Тобаз состоял в зависимости от Византии, носил имперские почетные звания и обязывался оберегать интересы Юстиниана. Хотя свобода лазов ничем не была ограничена, но влияние Византии сказывалось во многих фактах. Между прочим, было признано необходимым держать в Лазике военный византийский отряд с целью противодействовать персидскому влиянию, имевшему преобладание в соседней Ивирии. К сожалению, назначаемые из Константинополя начальники не были на высоте своего положения и возбуждали население всевозможными притеснениями. Таков был Иоанн Цив, который довел до крайних пределов недовольство в Лазике византийским патронатом. Можно, конечно, думать, что в характере деятельности Цива выражалась целая система. В самом деле, выстроенная при нем в Лазике крепость по имени Петра на морском берегу, неподалеку от Риона (древний Фазис), выражает государственную тенденцию. Здесь был устроен не только оплот византийского влияния с военными запасами и провиантом, но также и таможенное ведомство, доводившее лазов до крайней степени нужды и возмущавшее их чувства. По словам Прокопия, византийский начальник гарнизона Петры грабил лазов; уже не было более позволено купцам привозить в Колхиду соль и другие товары, необходимые для лазов, или у них что покупать. Иоанн завел в Петре монополию, сделался торгашом, заведующим всем торгом, сам все покупал и продавал колхам и не по обыкновенным ценам, а по тем, какие сам назначал.
Если взвесить все эти данные, то нужно будет признать, что постройкой Петры византийское правительство не только достигало порабощения Лазики, но и заводило здесь морскую стоянку и устанавливало прямые морские сношения с этой частью своих черноморских владений. Ввиду указанных обстоятельств лазы решились искать покровительства персов, в котором Хосрой не отказал им. Пустив слух, что ивирам угрожает опасность со стороны северных врагов, Хосрой в 541 г. пошел якобы на защиту их; на самом же деле лазы провели его им известными и заранее приготовленными дорогами в свою страну, где Гобаз встретил персидского царя и выразил ему свою преданность. Предстояло отнять у византийцев крепость Петру и освободить Лазику от власти Юстиниана. Это предприятие представляло значительные трудности ввиду почти неприступного положения Петры, защищенной морем и скалами. Тем не менее, крепость подверглась осаде и взята была посредством подкопа под одну башню, с падением которой гарнизон должен был сдаться. Хосрой захватил здесь большие богатства, собранные посредством вымогательств Цива, поставил в Петре персидский гарнизон и мог считать свою задачу оконченной, тем более, что до него стали доходить слухи об угрожающем движении Велисария. Успешное взятие Петры имело еще и тот результат, что два других укрепления, находившихся на север от Петры, Севастополь (Диоскориада) и Пицунда, были покинуты византийским гарнизоном и перешли под власть персов. Принимая в соображение то обстоятельство, что Хосрой замышлял строить корабли на Черном море и для этой цели заготовил строительный материал, который, однако, был истреблен пожаром, можно думать, что Петра не лишена была и морского значения и могла быть пристанищем для судов{7}.
Южней сирийской пустыни, по направлению к Черному морю и Аравии, Византия пыталась удержать свое влияние посредством дипломатических сношений. Выяснить хотя бы в немногих чертах роль Византии в этих областях тем более важно, что здесь уже не было имперских гарнизонов, и что Юстиниану не было прямых интересов к захвату этих отдаленных провинций. Вследствие продолжительных войн с Персией для Византии стала недоступна обычная дорога, по которой прежде доставлялись в Сирию и Египет индийские товары, являлась поэтому необходимость искать новых торговых путей. Начинает поэтому приобретать значение Красное море, или Аравийский залив, по которому стали направляться торговые суда на Восток в обход Персии. Это имело громадное значение как для истории Аравии, которая пробудилась к новой жизни вслед за обширным торговым движением, внесшим новые идеи и понятия в жизнь арабов, так и для направления политики Юстиниана в эту сторону. Залив, оканчивающий Красное море на северо‑востоке, получил тогда обширную известность благодаря острову Иотаба и торговому порту Аил, в которых сосредоточивалось торговое сухопутное и морское движение. Империя давно уже имела здесь своих приверженцев, и торговые люди заводили разнообразные сношения на том и другом берегах Красного моря, покупая драгоценные произведения Аравии и Эфиопии и перевозя их на север.
В особенности важны по своим последствиям были торговые связи с западным берегом через торговый порт Адулис, открывавший путь в царство аксумское, или нынешнюю Абиссинию, откуда получались рабы, слоновая кость и разные благовония и пряности. Здесь же чрез посредство абиссинцев и арабов Йемена намечался караванный путь в Индию в обход персидского царства, что разрешало до известной степени весьма важную проблему, вызванную политическими осложнениями на персидской границе. Юстиниан принял ряд экстренных мер, чтобы завязать здесь прочные отношения Он обратил внимание на арабские племена, кочевавшие на юг от византийских владений, именно племена фиников, кинда и маад. За разнообразные денежные выдачи и привилегии один из начальников этих племен согласился поступить на службу империи и держать в известном подчинении соседних шейхов в качестве византийского филарха. Император вступил с ним в дружественные сношения, заставил дать в заложники сына его и воспитал его в Константинополе. Таким образом, постепенно распространялись в Аравии византийская образованность и христианство и, вместе с тем, пресекались для Персии средства распространять здесь свое политическое влияние.
Не менее успешна была политика Юстиниана в Йемене и Абиссинии{8}. Здесь прежде всего обращало на себя внимание царство омиритов, или Гимайр, где христианство пустило корни еще раньше Юстиниана, и где церковная организация подвергалась опасности со стороны язычников, находивших поддержку в Персии. Византия оказала покровительство христианской партии в земле омиритов и поощрила притязания абиссинского царя на эту область. Абиссинский царь Эла‑Ацбега, или Елесваан византийских писателей, вступил в Аравию, низверг династию местных царей и посадил на престол омиритов своего наместника и, как убежденный христианин, послал в Аравию проповедников. Таким образом, Аравия была открыта христианскому влиянию монофизитской Церкви при посредстве Абиссинии и политическому преобладанию империи Открывая Красное море для торговли шелком и другими восточными товарами, Юстиниан в то же самое время сделал попытку вовлечь Абиссинию в свою борьбу с персами. Посредством абиссинского наместника в Аравии Юстиниан имел возможность поддерживать своих партизанов в Северной Аравии и дать значительный авторитет филарху, распространявшему византийское влияние между шейхами мелких колен. С этой целью Византия поддерживала посольствами свои отношения с Абиссинией, и у писателя И. Малалы сохранилось весьма живое описание приема греческого посла в Аксуме.
Продолжая знакомиться с южной границей империи, мы доходим до Египта. Южная граница империи здесь доходила почти до первых порогов Нила, за которыми начинались области независимых и хищных племен – блеммидов и нобадов. Хотя экономическое положение Египта сильно упало со времени Августа, так что с Египта при Юстиниане собиралась только половина того количества хлебной подати, какая доставлялась в первом столетии (до 6 миллионов модиев вместо прежних 12 миллионов{9}), тем не менее, от египетских хлебных урожаев зависело продовольствие столицы, почему император озабочен был состоянием этой провинции и принимал энергичные меры к тому, чтобы она не была тревожима южными независимыми племенами. Главными мерами воздействия здесь также была христианская миссия. В 540 г. один монофизитский священник по имени Юлиан, поощряемый и поддержанный царицей Феодорой, отправился с богатыми дарами в Нубию и представился царю Сиако, который крестился со всем народом и предоставил себя на службу империи. Тогда после победы над блеммидами был разрушен языческий храм в Филе (541–542), и поставленный здесь епископ Феодор был первым христианским миссионером в Верхнем Египте.
Намеченные здесь события, касающиеся Абиссинии и Египта, весьма важны с точки зрения истории христианской культуры и заслуживают того, чтобы поставить их в надлежащем освещении. В особенности христианская миссия в Египте при императоре Юстиниане оставила следы на сохранившихся еще на месте памятниках и может быть изучаема и по настоящее время. У писателя Прокопия имеем об этом следующее известие: «От города Аксумы до пределов ромэйской державы в Египте, где город Элефантина, 30 дней пути. Здесь живут многие племена, сильнейшие между ними блеммиды и нобады… Последние жили по берегам Нила, начиная от города Элефантины, с согласия Диоклитиана, который определил выдавать им и блеммидам определенное количество золота… Они и в мое время получают эти деньги, но тем не менее делают набеги на тамошние селения. Тот же государь… построил на острове реки Нила близ Элефантины сильную крепость, соорудил общие для ромэев и варваров храмы и жертвенники и определил в этой крепости жрецов»{10}. Здесь Прокопий говорит о знаменитом храме, посвященном культу Изиды и Озириса в Филах, близ нынешнего Ассуана, у первых порогов Нила. Этот храм до времени Прокопия принадлежал местному населению, и к нему стекалось множество поклонников Изиды со всех окрестных стран. По приказанию Юстиниана командовавший местным гарнизоном Нарс положил конец языческому культу в Филах а при епископе Феодоре языческие храмы стали приспособляться к христианскому богослужению.
В настоящее время, по требованиям экономических соображений, англичане устроили заграждения для вод р. Нила, вследствие чего уровень воды поднялся до такой степени, что громадные сооружения наполовину затоплены, и к ним возможен доступ только на лодке. Тем могущественней влияют на посетителя полуразрушенные и едва ли долго могущие противостоять разрушительному действию воды развалины храма Изиды и Озириса. Внутри построек несколько греческих надписей, наверху обширная терраса, с которой открывается вид на все постройки и окрестности. Отдельные части храма были в VI в. приспособлены для христианского богослужения. Между изображениями нильского лотоса и богини Котор с рогами над головой читаются надписи на греческом языке с крестом. На одной из колонн более подробная надпись, свидетельствующая о строительной деятельности епископа Феодора, которому, как объяснено выше, принадлежит главная заслуга в утверждении в стране христианского исповедания{11}. Как в этом храме, так и в большинстве других египетских памятников и, в особенности, в музеях нужно отметить знак креста (анх) в разнообразных формах и сочетаниях, изображение крылатого змея с тремя головами и с надписями, как на картинах Страшного суда. С точки зрения влияния Египта на христианскую культуру и в рассуждении источников заимствования аскетических идей и сказаний в древней христианской литературе памятники Египта представляют громадной важности материал.

Глава V
Внутренняя деятельность Юстиниана. Бунт «Ника». Религиозная политика в Сирии, Симеон Столпник и его монастырь

При обозрении фактов, относящихся к внутренней деятельности Юстиниана, мы должны прежде всего выделить и подвергнуть оценке целый ряд государственных актов, законодательных и административных распоряжений, коими Юстиниан сводил счеты с старым строем, с теми воззрениями и настроениями, которые имели свои корни в античной культуре, в свободной философской и риторской школе и, наконец, в муниципальных городских вольностях. Этою, так сказать, отрицательной стороной внутренней деятельности лучше характеризуются воззрения Юстиниана на задачи управления подчиненной ему империей, чем теми положительными актами государственной деятельности, которые представляли лишь попытку к признанию новых форм государственной жизни, уже заявивших себя реальными фактами, но в общем не совсем ясно определившуюся систему.
В самом деле, нам легче понять настроение Юстиниана и руководивший его распоряжениями план, когда он издавал закон о закрытии философской языческой школы в Афинах. Точно так же можно усматривать известную систему в его суровых мерах против еретиков. Но не так ясна идея его громадных и дорого обошедшихся построек, равно как основная мысль его реформ по гражданской и военной администрации. Кроме того, теперь уже не может подлежать сомнению, что отрицательные и, если употребить нынешнее выражение, реакционные меры Юстиниана достигали цели, сопровождаясь определенными реальными, хотя и весьма тяжкими последствиями, между тем как положительные его распоряжения редко достигали тех результатов, на которые были рассчитаны, часто нуждались в переменах и поправках, а иногда оказывались прямо бесполезными или не достигавшими цели, как многие постройки с военной целью или административные преобразования. Система мероприятий против древних либеральных учреждений с особенной выразительностью отмечена в истории городских димов (δήμοι), в ограничении политических прав цирковых партий, в усилении власти городского епарха, в известном движении городского населения против Юстиниана, выразившемся в деле «Ника», и, наконец, в церковной политике. Указанными фактами займемся в настоящей главе
Много путаницы в историю Византии привнесло недоразумение по поводу термина δήμος. В классическом языке и в древней истории под этим термином разумеются административный округ, община и, наконец, народ. В средневековом языке димы стали быть понимаемы в значении партий цирка, factiones. Это повлияло на все построение идеи о городском населении и совершенно в превратном виде представило процесс средневековой городской жизни. Хотя у писателей термин дим и димы употребляется в смысле городского населения, а не в тесном значении партий цирка, как это встречаем у Константина Порфирородного, тем не менее, общая история димов получила в литературе одностороннюю постановку и неправильное освещение.
Происхождение партий цирка скрывается в глубокой древности, как и происхождение самого цирка или ипподрома, господствовавшая в византийской литературе традиция относила ко времени Ромула и устройство цирка, и начало цирковых партий. Названия партий цирка, игравших весьма важную роль в больших городах Византийской империи, где были устроены ипподромы, перенесены также из римского цирка, т.к. те же самые названия встречаем там со времени Цесаря и Августа. Хотя прасины, венеты, левки и русии известны были во всех городах, имевших ипподромы, тем не менее, происхождение и значение этих названий забыто было весьма рано. Уже в VI столетии нужно было прибегать к разным и довольно замысловатым комбинациям по объяснению приведенных названий цирковых партий. Согласно данному византийскими писателями объяснению, части цирка воспроизводят Солнечную систему и соответствуют четырем стихиям: земле, воде, огню и воздуху, а наименование четырех партий цирка или соответствует означенным четырем стихиям, или метафорически выражает их.
Где цирк – там и партии в том же числе и с теми же именами. Где партии – там борьба димов, политическая интрига, бунт и опасные для правительства притязания. Партии возникают сами собой в старых и новых городах, где правительство находит нужным пожаловать населению право иметь свой ипподром. Весьма вероятно, что это право имеет связь с наделением некоторых городов определенным городовым правом, подразумевающимся в византийских памятниках под выражением το δίκαιον της πόλεως. История этих партий обращала на себя внимание многих исследователей. По поводу цирковых партий в Риме и Константинополе против Рима и Византии предъявлены резкие и суровые обвинения. У Гиббона, Фридлендера и Рамбо в одинаковой степени выдержан порицательный тон по отношению к партиям цирка. И действительно, трудно было бы защищать эти партии, если бы не оставалось никаких сомнений в том, из каких элементов они слагались и какое отношение имели к политическому и административному строю городов. Но эти последние вопросы остались не вполне выясненными, хотя можно думать, что в организации цирковых партий принимали участие городские сословия, т.к. выражение τα μέρη равносильно выражению οι δήμοι и обозначает вообще население города, организованное по димам.
По многим сторонам изучения Византии до сих пор остаются руководящими воззрения, высказанные еще Гиббоном. По занимающему нас вопросу он говорит следующее{1}. Константинополь усвоил не добродетели древнего Рима, а его безрассудства, и те же самые партии, которые волновали цирк, стали с удвоенной яростью свирепствовать на ипподроме. В царствование Анастасия это народное неистовство усилилосьот религиозного рвения… Из столицы эта зараза распространилась по провинциям и городам Востока, и из созданного для забавы различия двух цветов возникли две сильные и непримиримые партии, потрясавшие слабую правительственную власть в самом основании. Народные распри, возникающие из‑за самых серьезных интересов или из‑за религиозных убеждений, едва ли бывают более упорны, чем эти пустые раздоры, нарушавшие семейное согласие, ссорившие братьев и друзей… Все законы божеские и человеческие попирались ногами… В Антиохии и Константинополе снова выступила на сцену демократия с свойственной ей разнузданностью, но без свойственной ей свободы, и поддержка которой‑либо партии сделалась необходимой для всякого кандидата, искавшего гражданской или церковной должности. Зеленым приписывали тайную привязанность к семейству, или к секте, Анастасия; голубые были преданы интересам православия{2}. Все это рассуждение, по меньшей мере, неосновательно. Если партии имели такое значение, что потрясали правительственную власть, если цирковые партии были носителями демократических принципов и были в состоянии давать преобладание той религиозной системе, за которую они высказывались, то ясно, что здесь историку предстоит иметь дело не просто с безрассудствами и с народным неистовством, а с каким‑то более важным фактором, который не случайно усвоен Константинополем из Рима и распространился затем по провинциям и городам Востока.
Внешняя история константинопольских цирковых партий, или – что будет ближе к терминологии источников – константинопольских димов, очень несложна. Димы наполняют своими бурными деяниями историю V и VI вв. С VII в. известия становятся реже, это служит указателем того, что димам нанесен был правительством сильный удар, после которого они не могли никогда оправиться. Для выяснения значения димов в истории Константинополя, равно как для решения вопроса об отношении партий цирка к городскому населению вообще наибольший интерес представляют те известия, которые рисуют димы во время их упадка и которые знакомят с мерами, принятыми к обузданию их правительством.
Лучший и обильнейший материал заключается в сочинении, приписываемом императору Константину Порфирородному, «De cerimoniis aulae Byzantinae»{3}. Здесь димы являются уже в весьма обветшалом виде, утратившими политическое значение. Но прежняя их роль, как пережиток, обнаруживается в символических действиях на парадных выходах и торжественных приемах византийских царей. Без участия димов не происходит ни одной важной церемонии при византийском дворе, почему составитель придворного устава, определяя занимаемое димами Место между придворными, военными и духовными чинами и описывая те действия, какие по уставу принадлежали димам, сообщает о них Множество драгоценных сведений.
Всматриваясь в роль димов по придворному уставу, нельзя не заметить, что хотя они и лишены политической силы, тем не менее являются действительными представителями и выразителями общественного мнения. По уставу положено говорить им славословия царю, и в X в., кроме славословий, действительно, ни в чем не выражается их роль, но ранее того димы могли гласно выражать и оппозиционное Правительству настроение. Кроме того, в уставе сохранились весьма любопытные черты по отношению к организации димов и более или менее ясные намеки на такие факты и отношения, которые касаются прежней их истории и которые для самого составителя устава были уже забытою стариной{4}.
Уже из известий Прокопия о возмущении «Ника» можно видеть, что он имеет в виду, говоря о диме, вообще население столицы, находящееся в известной организации и подчиненное епарху города{5}. И почти обычное явление, что «партии» затевают движения и смуты не по поводу частных дел, касающихся цирка, а по вопросам общественного или политического характера. Почти каждый раз в движениях дима кроется недовольство против правительства или, в частности, против епарха города.
Таким образом ясно, что в димах мы имеем явление бытовое, коренящееся в условиях организации восточных городов, а потому вопрос о прасинах и венетах не может быть рассмотрен с той точки зрения, на которой стоит Гиббон: «Константинополь усвоил не добродетели древнего Рима, а его безрассудства, и те же самые партии, которые волновали цирк, стали с удвоенной яростью свирепствовать в ипподроме». Византийские писатели указывают демократические тенденции в больших городах на Востоке, называют Антиохию очагом этих тенденций и прямо дают понять, что нападки дима направлены против органов правительственной власти в городах{6}. С другой стороны, правительство ведет борьбу с городскими димами как законодательным, так и административным путем, ограничивая права населения и расширяя полномочия епарха. Для Константинополя составляет эпоху в этом отношении период епарха Феодота при царе Иустине, «который обуздал константинопольскую димократию». Для Антиохии такое же значение имеет период Константина Тарсея при царе Анастасии, который дал Тарсею право казнить всякого, ибо димократическая партия прасинов в Антиохии возмутилась против власти{7}.
Для выяснения роли димов после Юстиниана весьма важны известия, по которым димоты как гражданский элемент назначаются в исключительных случаях на военную службу, наподобие ратников. Так, Маврикий, находясь в затруднении по случаю нападения аваров, назначил димы на службу при Длинных стенах; в другой раз тот же царь назначил бывшие у него в распоряжении войска для защиты Длинных стен, между тем как димы охраняли город; наконец по случаю возмущения в войсках поручает охрану города димам{8}.
Первый случай подобного зачисления городских обывателей в военную службу отмечен во время Юстиниана и записан у писателя Феофана. Известие Феофана имеет особенный интерес{9}. По случаю нападения аваров и славян, которые прорвались чрез Анастасиеву стену и угрожали самой столице, масса крестьянского населения ближайших деревень, забрав свое имущество, искала спасения в Константинополе. Юстиниан, по всей вероятности, зачислил этих пришлых людей в димы или приписал к димам и назначил их в службу на Длинные стены. После Юстиниана подобные случаи повторяются чаще, и Маврикий встретил в димах сильную оппозицию, которая обошлась ему весьма дорого.
Рядом с возложением на димы воинской повинности правительство постепенно стремилось к ограничению димов как гражданского элемента населения столицы посредством законодательных и административных мер. В этом отношении димы подчиняются ведомству епарха города, власть которого столько же расширяется, сколько уменьшается авторитет димарха.
На основании представленных здесь наблюдений по истории константинопольских димов, мы приходим к заключению, что отождествлением дима с партией цирка допускается некоторая неправильность в толковании текстов. Эта неправильность, не бросающаяся в глаза при разборе одного или небольшого числа мест, становится слишком заметной, если подвергнуть анализу известия о димах писателей, разделенных один от другого значительным пространством времени. Дело не ограничивается здесь неточностями филологического характера, но влияет на постановку вопроса об истории городского сословия, об отношении правительственной власти к городским учреждениям, о военном устройстве и т. п. Если мы сведем историю димов к истории цирковых партий, то, по меньшей мере, должны будем оставить без объяснения гражданские димы и с недоумением читать о димократах и димархах, обязательно участвующих в придворных церемониях. Мы думаем, что постановка вопроса о цирковых партиях заслонила историю городских населений.
Борьба правительства с городскими вольностями выразилась в Константинополе в известном деле «Ника», которое разыгралось на городском ипподроме. Константинопольский ипподром, начатый постройкой при Септимии Севере, окончен при Константине Великом, которому принадлежит вообще украшение новой столицы художественными памятниками и дорогими постройками. Ипподром, место которого и доныне может быть наблюдаемо поблизости св. Софии на площади Атмейдан, составлял четырехугольник в 75 метров ширины и 300 метров длины, украшенный скульптурными произведениями лучших греческих мастеров, собранными со всей Греции. Но главная притягательная сила ипподрома была, впрочем, не в художественных его памятниках, а в зрелищах, которыми правительство увеселяло граждан столичного города, и в свободе, какая установилась в ипподроме для выражения мыслей по поводу политических событий и столичных новостей. Ипподром представлял единственную арену, за отсутствием печатного станка, для громкого выражения общественного мнения, которое иногда имело обязательную силу для правительства. Здесь обсуждались общественные дела, здесь константинопольское население выражало до известной степени свое участие в политических делах.
В то время, как древние политические учреждения, посредством которых народ выражал свои державные права, постепенно приходили в упадок, не будучи в состоянии уживаться с монархическими принципами римских императоров, городской ипподром продолжал еще оставаться ареной, где свободное мнение могло высказываться безнаказанно. В этом отношении весьма любопытно и то, что обычное словоупотребление удержало за партиями цирка (τα μέρη) старый термин, которым обозначался народ, или община, или административный округ (οί δήμοι). Очень важны также указания на представительство Димов в официальной жизни государства и в придворном этикете. На первом месте стояли димократы, коих было два: димократы венетов и прасинов, оба они назначались царем из высших военных чинов с чином протоспафария. Рядом с димократом в представительстве димов участвует димарх. Димархов также было два: прасинов и венетов, тот и другой соединяли с представительством своего дима также дим левков или русиев.
Итак, в цирке и цирковых партиях намечаются следы представительства общественных классов, и в движениях и смутах, обнаруживающихся на ипподроме, по большей части, таятся причины не частного характера партий цирка, а общего политического свойства, объясняющиеся недовольством народа и счетами его с правительством. От времени Маврикия сохранилось указание, что цирковая партия прасинов считала в своем составе 1500 членов, венеты же – только 900. Между тем в движениях партий принимают участие десятки тысяч человек.
Весьма любопытно, однако, заметить, что политическая борьба на ипподроме не развилась в занимающее нас время в строгую и последовательно проводимую политическую систему; византийское государство не представляет нам политических партий ни древнего, ни нового времени. Народ политиканствовал на ипподроме, высказывал порицание и царю и министрам, иногда издевался над неудачной политикой, но не организовался в политические партии в собственном смысле ж не содействовал к утверждению определенного направления или программы в смысле национальной политики, религиозных мнений, отношений к иностранцам и т. п. Можно бы отсюда сделать заключение, что в VI в. политический гений отлетел уже от эллинской нации, которая по намерениям правительства становилась более и более господствующим элементом в империи.
Император Юстиниан любил цирковые представления и много содействовал к роскошной обстановке даваемых народу зрелищ. Кроме того, никто из его предшественников не становился в такой степени приверженцем одной партии и не выражал так явно к ней своего расположения, как Юстиниан по отношению к партии венетов. Это не могло не затронуть соперников венетов, прасинов, и не возбудить между ними вражды, которая не ограничилась стенами цирка, но обнаружилась на городских улицах в ночных побоищах и грабежах. Общественный интерес борьба партий возбудила потому, что в обществе были серьезные причины к недовольству правительством. Новая династия, вступившая на престол весьма недавно, весьма резко выступила в церковном вопросе и вооружила против себя громадное число подданных суровыми мерами против монофизитов. Независимо от того, в высшем классе служилого сословия было значительное число приверженцев старой династии, которые возлагали свои надежды на племянников Анастасия, Ипатия и Помпея. Юстиниан сознательно поддерживал партию венетов, надеясь держать таким образом равновесие между политическими организациями в городе. Пока венеты и прасины взаимно ослабляли себя борьбой, непопулярные министры Юстиниана, и наиболее между ними жестокий Иоанн Каппадокиец, могли спокойно оставаться на своих местах.
Знаменитый константинопольский бунт «Ника» происходил в начале 532 г., т.е. через три года по вступлении Юстиниана на престол. Это народное возмущение служит весьма резким показателем характера Юстиниана и, вместе с тем, дает ключ к пониманию его административной и финансовой системы. Юстиниан, утверждая господство новой династии, опирался, главным образом, на национальное духовенство и наемное войско. Цирковая партия венетов, думают, была ему близка потому, что царица Феодора в юные годы принадлежала к ней и не порывала с ней сношений на троне; но т.к. в возмущении «Ника» приняли участие и венеты, и прасины, то следует полагать, что коренная причина возмущения лежала, собственно, не в партиях. Хотя нелегко наметить эти причины, т.к. события следовали с удивительной быстротой, но о них можно догадываться по следующим фактам, отмеченным у Прокопия, современника событий.
13 января прасины выражали в ипподроме жалобу на притеснения, испытываемые от правительства, и называли царского спафария и кувикулария Калоподия как наиболее жестокого человека. Тогда между царским вестником и представителем партии прасинов начался живой обмен упреков и резких обвинений, в котором приняли участие венеты., Спор продолжался и вне ипподрома выразился в уличных беспорядках ! и враждебных схватках между приверженцами венетов и прасинов. Во главе правительства стояли тогда префект претории Иоанн Каппадокиец, наиболее влиятельный министр и правая рука Юстиниана, изобретатель новых налогов и беспощадный вымогатель податных сборов, человек без образования и чести. За ним стоял квестор священного дворца и министр юстиции, знаменитый Трибониан, который поставлен был во главе законодательных работ времени Юстиниана; это был по образованию самый крупный человек времени, но ради наживы он жертвовал всем, не затрудняясь толковать закон вкривь и вкось и применять статьи не в пользу правой стороны, а в пользу той, которая предложила взятку. Полицейская власть находилась в руках префекта города Евдемия, который своими строгими мерами против виновников уличных беспорядков еще сильней возбудил народные страсти. Именно: семеро из захваченных полицией были присуждены к смертной казни, четверо – к обезглавлению, трое – к виселице.
По неискусству палача веревка дважды обрывалась, и повешенные падали в приготовленный ров еще живыми. На толпу это произвело большое впечатление, многие увидели в этом знамение в пользу осужденных. Монахи из монастыря св. Конона взяли под свою защиту двух осужденных, чудесным случаем спасшихся от виселицы, и отправили их в церковь св. Лаврентия, пользовавшуюся правом убежища. Тогда же венеты и прасины, соединенные общим чувством вражды к префекту города, дали клятву идти открыто против правительства и силой добывать нарушенные их права; при этом произнесено было слово «ника» (побеждай), сделавшееся паролем для всего последующего движения. От 14 до 18 января Константинополь был театром страшных сцен насилия и грабежа. Правительство совершенно растерялось и, по‑видимому, не имело средств к усмирению мятежа. Бунтовщики сделались хозяевами Положения, провозгласили другого императора и, выпустив из темниц содержавшихся там преступников, начали возбуждать мирное население Насильственными действиями. В городе начались пожары, истребившие Лучшие здания. Так, тогда сгорели: храм св. Софии, бани Зевксиппа и царские дворцы, находившиеся поблизости, равно портики и роскошные дома богатых граждан от ипподрома до площади Константина.
Юстиниан находился в отчаянном положении и не знал, где искать спасения. На пятый день мятежа был избран новый царь в лице Ипатия, племянника Анастасия; среди мятежников стал обсуждаться вопрос о том, как удобней захватить Юстиниана.
Но скоро наступил поворот в положении дел. У Прокопия, сохранившего весьма живые черты из этого критического для Юстиниана и Феодоры времени, приводится, между прочим, следующая сцена: У царя происходило совещание: что лучше делать, оставаться ли тут, или бежать на судах. Много говорено было в пользу того и другого мнения. Наконец, царица Феодора сказала: «Лишним было бы теперь, кажется, рассуждать о том, что женщине неприлично быть отважною между мужчинами, когда другие находятся в нерешимости, что им делать или чего не делать. По моему мнению, бегство теперь больше, чем когда‑нибудь, для нас невыгодно, хотя бы оно и вело к спасению. Тому, кто пришел на свет, нельзя не умереть; но тому, кто однажды царствовал, скитаться изгнанником невыносимо. Не дай Бог мне лишиться этой багряницы и дожить до того дня, в который встречающиеся со мной не будут приветствовать меня царицею. Итак, государь, если хочешь спасти себя бегством, это нетрудно. У нас много денег, вот море, вот суда. Но смотри, чтобы после, когда ты будешь спасен, не пришлось тебе когда‑нибудь предпочитать смерть такому спасению. Нравится мне старинное слово, что царская власть – прекрасный саван»{10}.
Взвесив все обстоятельства и приняв в соображение материальные средства, какими можно было в данное время располагать, царь пришел к заключению, что если нельзя положиться на константинопольский гарнизон и на царскую гвардию, которая в настоящее время находилась в выжидательном положении и могла перейти на ту сторону, где окажется победа, то, с другой стороны, можно было воспользоваться значительной военной дружиной Велисария, который недавно возвратился из Персии и имел при себе испытанный и верный отряд, не причастный к борьбе константинопольских партий, и, кроме того, как раз в это время находился в столице Мунд, вождь варварского происхождения, командовавший германским наемным отрядом и преданный императору. По словам историка Малалы, это был гроза варваров, уничтоживший их в громадном числе на Балканском полуострове{11}. Этим двум лицам было поручено, не стесняясь средствами, усмирить восстание и положить конец ненормальному положению дел.
Между тем в городе события шли своим чередом. Ипатий был приведен в цирк, занял царское место и принимал приветствия и восхваления от громадной толпы, собравшейся на это зрелище. Никому не приходило в голову принять меры предосторожности; напротив, распространяемы были слухи о том, что дело приверженцев нового царя выиграно, и что Юстиниан бежал в Азию. В это время к бунтовщикам был подослан евнух Нарсес с целью завязать переговоры с венетами, а Велисарий и Мунд с небольшими, но преданными и хорошо вооруженными и дисциплинированными отрядами подошли к ипподрому и захватили врасплох толпу безоружных и не ожидавших нападения бунтовщиков. У Прокопия картина передана в следующем освещении: «С великими усилиями и не без больших опасностей, пробираясь по развалинам и полусгоревшим местам, Велисарий вступил в ристалище и, став у портика венетского, что на правой стороне от царского седалища, сперва хотел устремиться на самого Ипатия; но как тут есть малые ворота, которые тогда были заперты и охраняемы снутри воинами Ипатия… то он рассудил лучше напасть на народ, на это бесчисленное множество стоявших в ипподроме людей, в большом беспорядке толкавшихся. Он обнажил меч, велел воинам своим следовать его примеру и с криком ринулся в середину смешанного скопища. Народ, не составлявший строя, видя, что покрытые латами воины, заслужившие великую славу храбростью и опытностью, поражали всех без пощады, предался бегству. Поднялся громкий крик. Находившийся недалеко оттуда Мунд, человек смелый и предприимчивый, хотел принять участие в деле, но в настоящем положении не знал, что ему делать. Догадавшись, наконец, что Велисарий уже действует, он вторгся в ипподром тем входом, который называется „мертвым“. Тогда Ипатиевы мятежники, поражаемые с двух сторон, были истребляемы. Победа была полная, убито великое множество народа. Полагают, что тогда погибло более 30 тысяч человек. Ипатий и Помпеи были схвачены и убиты, имущество их, а равно и других сенаторов, к ним приставших, отписано в казну».
Результаты так решительно потушенного восстания были разнообразны и отразились как в общественной, так и в частной жизни. Не говоря уже о том, что 19 января 532 г. в цирке погибли многие члены служилой аристократии, которые, принадлежа к сенаторскому сословию, могли представлять оппозицию правительству Юстиниана, нужно принять, что победой над бунтовщиками Юстиниан положил предел притязаниям городских сословий и резко обозначил начало новой эры в истории средневековой империи – начало императорского абсолютизма. С этой точки зрения восстание «Ника» с беспримерным числом погибших в ипподроме составляет, бесспорно, знаменательное историческое событие{12}.
В связи с изложенными фактами следует рассматривать распоряжение Юстиниана против философских школ, относящееся ко второму году его царствования (529). В консульство Декия, говорится в истории Малалы, царь отправил в Афины эдикт, «которым запрещалось преподавание философии и толкование римского права»{13}. Это весьма краткое сообщение должно быть сопоставлено с известием Феофана, относящимся к тому же году, по которому «Юстиниан начал большое преследование еллинов и всяческой ереси»{14}. т.к. политика этого царя с первых же лет по вступлении на престол пропитана была религиозной нетерпимостью и борьбой с остатками язычества, которое начинало в обычном представлении сливаться с еллинством, то мы имеем полное основание рассматривать эдикт 529 г. именно с точки зрения культурной истории времени. Афинская катастрофа была отголоском общей внутренней политики, начавшей преследования против религиозных и нравственных убеждений и подвергавшей описи в казну имуществ обвиненных в неправоверии лиц. «И было сильное смущение, – говорит Феофан, – и издан был эдикт, которым лишались политических прав те, кто придерживался еллинских воззрений и еретических верований. Снисхождение давалось лишь таким, которые в трехмесячный срок заявляли о своем правоверии». Эти суровые законы вызвали эмиграцию из империи знатных лиц, бегство в недоступные места тех, кто не мог бежать за границу, казни и отнятие имуществ.
Т.к. строго консервативная политика Юстиниана в общем должна быть оцениваема с точки зрения религиозной, то здесь будет уместно рассмотреть вопрос об остатках язычества. Действительно, несмотря на энергичные меры, принятые преемниками Константина против приверженцев старого культа, он держался еще во многих местах, хотя уже Феодосии II высказывал мнение, что язычников в империи больше нет. В особенности в восточных областях империи языческие верования продолжали держаться и в VI в. Даже в Египте, где было такое множество монастырей, и где язычники испытывали слишком много притеснений от ревностных христиан, среди многолюдной и просвещенной Александрии, в школах знаменитых учителей философии и риторики держалось еще неоплатоновское учение, которым была подогрета языческая религия. В Верхнем Египте, на острове Элефантине, был знаменитый храм Изиды в Филе, святилище которой пользовалось широкой известностью среди обитателей пустыни. Уже в 543 г. сюда была направлена военная экспедиция под предводительством Нарсеса, которая имела целью разорить святилище Изиды и уничтожить храм Филе. Колоссальная постройка выдержала, однако, военный натиск и до сих пор продолжает изумлять путешественников своими художественными подробностями, рельефами и колоннами. Филе затоплен в настоящее время нильскими водами, и ему нанесен конечный удар не греками, а англичанами, нынешними хозяевами страны. Этот замечательный памятник, к которому теперь подходят на лодке, любопытен по весьма резко выступающим в нем следам христианского культа. Такова ниша с византийским орнаментом и крестом VI в. с расширяющимися в конце лопастями и с лапками, так характерными для Сирии того же времени Очевидно, была здесь устроена после экспедиции Нарсеса церковь, и на колонне сохранилась надпись, увековечившая имя христианского ревнителя. Это был епископ Феодор, которому принадлежит значительная заслуга в деле распространения христианства у первых порогов Нила.
Но нигде древние культурные и вместе антихристианские предания не держались так настойчиво, как в столице эллинизма, в Афинах. Хотя к VI в. Афины лишились наиболее блестящих своих памятников, частью уничтоженных, частью перевезенных в Константинополь, но древний Акрополь со своими храмами продолжал еще будить старые воспоминания, и философские школы привлекали еще в Афины слушателей со всех концов империи. Само византийское правительство как будто остерегалось принимать в Афинах такие же решительные меры, как в других городах. Но время делало свое, и в VI в. даже на Акрополе появляются христианские храмы, Богородица сменяет Афину в Парфеноне и святилище Ерехфея. Что касается философских школ, то после смерти Прокла в 485 г. не видим более в Афинах крупного представителя в этой области. Преемники его в преподавании философии были большею частью иностранцы из Сирии, Лидии и Финикии, и самое философское мышление их ограничивалось формальной стороной и не шло далее толкований на места старых философов. Изящная легенда сообщает об этом следующее. Последнему известному неоплатонику Проклу раз явилась во сне Афина и объявила, что ей более нет места на Акрополе и что она избирает для своего обитания его жилище. Сказание любопытно и в том отношении, что устанавливает тесную связь между языческим культом и древней философией; низверженная с престола Афина продолжает пользоваться уважением в доме философа.
Таким образом, эдикт Юстиниана, запрещающий преподавание философии в Афинах в 529 г., был естественным применением его системы, направленной к установлению религиозного единства. Точно так же и ряд мероприятий, направленных к конфискации имуществ, приписанных к философской кафедре, и лишение философов права оставаться в Афинах – должен быть рассматриваем как логическое последствие политики Юстиниана. Этот акт отмечает собой поворотный пункт в занимающей нас истории, здесь несомненна смена идей и настроений, здесь классические и греко‑римские воззрения уступают место византийскому складу идей{15}. «С этого времени Афины переходят в ранг маленького провинциального города, который в течение многих веков будет прозябать в неизвестности и которым не будет более интересоваться Юстиниан, разве только ограничит занимаемую им площадь и даст ему несколько укреплений. В Греции, обедневшей вследствие землетрясений и наводнений, истощенной поборами, разграбленной варварскими нападениями, еллинизм погиб быстро… слово еллин делается синонимом язычника, слово грек становится выражением оскорбительным или презрительным. Христианский Константинополь становится центром христианской культуры»{16}.
На Востоке самым многолюдным, богатым и просвещенным городом была Антиохия. Выстроенная на берегу Оронта, она имела важное торговое и военное значение вследствие близости от моря; этот город пользовался вниманием римских императоров и широко распространял свои улицы и предместья по склонам горы и по долине. По населенности он был вторым городом империи, а по богатству, роскоши городских обитателей и по красоте городских зданий не уступал самой столице. Сенат и городские димы отстояли свои привилегии во время Юлиана и вызвали его едкую и насмешливую критику над нравами Антиохии в составленном самим Юлианом произведении «Мисопогон»; хотя языческие нравы уступили место христианству, но около древнего святилища Аполлона в предместье Дафна долго еще собирались для тайных жертвоприношений приверженцы старого культа. В V и VI вв. Антиохия пользовалась еще прежней славой как административный центр для губернатора Сирии и как кафедра антиохийского патриарха. Христианские императоры оказывали ей исключительное внимание; о построенной Константином Великой церкви, сгоревшей в царствование Юстина, рассказывается, что равной ей не было во всей империи{17}.
Торговля Антиохии была обширная, от нее шел караванный путь в Персию и Индию, и она посредничала в торговых сношениях Европы с Азией. В начале VI в. в Антиохии было до 300 тыс. населения. Как и в Константинополе, здесь была бойкая общественная жизнь, народ любил игры и состязания в цирке и зрелища. Цирковые партии в Антиохии так же, как в Константинополе, привлекали к себе внимание димов и регулировали общественную жизнь. Нередко были смуты и волнения, которые заставили правительство запретить цирковые представления. Хотя христианство пустило в Антиохии наиболее глубокие корни, и антиохийская патриархия считалась апостольскою по происхождению, тем не менее, в этом городе смешанного происхождения общественные нравы изменялись весьма медленно, и жизнь носила черты, отличные от константинопольского византинизма. Самым существенным отличием Антиохии было то, что с конца V и особенно в начале VI в. она стала центром религиозного разногласия, выразившегося в монофизитстве. Духовные вожди антиохийского духовенства, будучи осуждены Константинопольскою Церковью, сделались представителями не только национальной Сирийской Церкви, но, вместе с тем, и политическими вождями сирийского народа в его стремлении к сепаратизму.
В борьбе с Антиохией Юстиниану помогли стихии. В 526 г. страшное землетрясение нанесло Антиохии непоправимые бедствия, в то же время пожар истребил оставшиеся неразрушенными здания. Через два года новое землетрясение посетило Антиохию. Хотя правительство не щадило средств на восстановление общественных зданий и на помощь пострадавшим, но эти бедствия были для Антиохии роковыми. Новое несчастие разразилось над городом в 540 г., когда Хозрой взял ее приступом и предал опустошению и грабежу. Пвеле персидского погрома самое имя города, казалось, предастся забвению. Персидский царь вывел в Персию громадное множество пленных, забрал с собой сокровища из публичных и частных зданий и задумал поселить пленных в особом, отделенном для этой цели месте близ Ктесифона. Новому населению даны были права города и имя Антиохии. Правда, Юстиниан не щадил средств, чтобы возобновить сирийскую столицу. Он частью возобновил прежние здания, частью построил новые; в особенности, однако, щедрость императора имела целью новые церкви и благотворительные учреждения, в устройстве коих ему помогала царица Феодора. Но юстиниановская Антиохия далеко уже не была либеральной и вольнолюбивой Антиохией IV и V вв.
Ничто, однако, не может выразительней характеризовать внутреннюю политику Юстиниана, как провинция Сирия, подвергшаяся страшным преследованиям из‑за религиозной идеи. Здесь и поныне еще можно наблюдать следы этой политики, следствием которой были ослабление Сирии и довольно легкий переход ее под власть арабов. Поэтому находим уместным войти в некоторые подробности.
Вот как современный событиям писатель передает впечатление от переживаемых им событий: «В начале царствования Юстиниана на Востоке явилась звезда, подобная большому копью. Это видение всех привело в страшное смущение, потому что явление подобной звезды с таким блеском и таким быстрым движением предвещало грозные события, которые не замедлили исполниться, ибо скоро люди испытали многие бедствия и убийства и пролитие крови. В 525–526 гг. Антиохия неожиданно загорелась со всех сторон, пожар свирепствовал почти 6 месяцев в разных частях города, причем погибло в пламени много людей. В то же время последовало сильное землетрясение. Небесный гнев с такой силой и суровостью преследовал людей, что того, кто спасался от землетрясения, пожирало пламя, и летящие искры производили новый пожар там, где падали. С неба падал огненный дождь, так что весь город, разными способами разрушенный, поверженный, уничтоженный и сделавшийся добычей огня, горел, как пылающая печь, за исключением нескольких домов на вершине ближайшей горы. Долго держалась Великая церковь, построенная Константином, но и она на седьмой день сгорела до основания; то же произошло и сдругими церквами, и они, выдержав землетрясение, уничтожены были пожаром». Это было пятое землетрясение, испытанное Антиохией; но в 539–540 гг. она подверглась новому бедствию землетрясения, вследствие которого выстроенные вновь здания снова были разрушены, пострадали также стены, ворота и многие церкви.
От описания бедствий, разразившихся над Антиохией и другими городами, как Помпейополь в Киликии, Лаодикея, Кизик и др., переходим к гонениям, постигшим Сирию на почве религиозных разногласий. «Во многих частях Анти‑охии, – говорит Иоанн Ефесский, – во всей Аравии и Палестине, во многих южных и северных городах и в пустыне анахоретов и даже до границ Персии и в прочих городах Востока население изгнано с мест жительства и рассеяно; тех, кого удавалось захватить, сажали в кандалы, и запирали в темницы, и подвергали всяческим наказаниям и мучениям. Многие после отобрания у них имущества умирали под нещадными ударами, на иных насылаемы были военные отряды и разного рода притеснители, которые гнали их с одного места в другое страшными притеснениями… и тех верных, которые принимали изгнанных в свои селения и дома, подвергали грабежам, ударам и истязаниям. Одновременная и стремительная буря преследования жестоко и неудержимо разразилась над всеми землями, всеми городами и над всеми деревнями. У всех церквей и монастырей, у городов и деревень с жадностью и жестокостью расхищены имущества не только церковные, монашеские и монастырские, но и те, что принадлежали светским лицам, женщинам и детям. Всячески притесняемые, мучимые, оскорбляемые, изгоняемые в различные земли и в места поселения, они терпели всякие мучения и все бедствия и испытали все несчастия ради истинной, правой и непорочной веры. То, что мы намерены здесь описать, превышает всякое разумение и не может быть изложено даже во множестве сочинений, в особенности события времени Павла, Евфрасия и Ефрема, когда мужские и женские монастыри Сирии, западные и восточные, как большие, так и малые, вынесли с величайшим терпением всяческие преследования, всякую тягость, мучения, голод, жажду, холод и жестокую наготу. Из них некоторые, нашедши на нынешний день пристанище, если не к вечеру, то завтра уже подвергаются изгнанию и не могут найти себе на ночь ночлега. Итак, наподобие зверей они проводят ночи под открытым небом, бродя по полям и горам, а случись суровая зима, ночуют под дождем, на снегу и на морозе, сидя на скалах, подверженные стуже и холоду и сильным ветрам, не имея ничего подложить под себя и немного прилечь и растянуться на земле. Случалось, что преследователи выселяли верных из их обителей, стаскивали со столбов и изгоняли из келий. Таковые мучения и бедствия и тяжелые испытания постигли монашеский чин во время жизни Павла»{18}.
По отношению ко времени патриарха Ефрема у нашего писателя сообщается следующее: «Ефрем, сын Аппиана из Амиды, произвел сильное возмущение в Церкви Божией на Востоке и во всей Сирии. Ибо, обходя все земли и города, он опустошил большие и малые монастыри, поверг на землю и самые столпы, с которых согнал подвижников, других, выгнанных варварской силой из их затворов, мечом и бичами принуждал принять причащение. Военной силой разогнал монахов из монастырей, как находящихся близ Амиды, так и рассеянных по всей стране. Изгнанники в громадном числе пошли в древний монастырь, прежде цветущий и многонаселенный, по имени Телла. Когда они здесь немного отдохнули, посланы были многочисленные ромэйежие войска и хо‑репископы и дозорщики, чтобы выгнать их отоюда. Но, когда войска вошли и увидали длинные и густые ряды, выстроенные для церковной службы, то испугались, приняв их за исполинов. Итак, оставив в покое монахов, они захватили ближайшие деревни и начали их опустошать и захватывать скот. Крестьяне с плачем просили монахов или пожалеть их и уйти, или помочь им сразиться с войсками. Видя скорбь и плач всей страны, изгнанники отправились в страну пустынников, где в монастыре Populorum жило до 1000 монахов. Поставив здесь палатки под открытым небом, они привлекли сюда жителей окрестных селений, которые сходились толпами столько же для принятия благословения, как из любопытства. Тогда патриарх Ефрем приказал своему брату Иоанну, командовавшему отрядом в Едессе, отправиться к монахам и предложить им выбрать уполномоченных от каждого монастыря, чтобы переговорить с ним о спорных предметах. Когда же монахи отказались принять это предложение, то Иоанн, распалившись гневом, как вавилонская печь, приказал явиться сюда военным людям, находившимся в Амиде. Тогда старцы монастырей, повинуясь Писанию, которое не одобряет употребления оружия, сделали постановление, чтобы монахи каждого монастыря, разделившись на отделения по числу священников, направились туда, куда заблагорассудит повести их начальник каждого отделения. Что касается стариков, то они должны были, переправившись за Евфрат, ожидать хода событий. Так оставлен был монастырь, снабженный всеми необходимыми для жизни предметами. Как сказано было раньше, никто не смел дать им приюта в своем доме, иначе дом подлежал конфискации, и хозяин дома подвергался уголовной каре, вследствие чего многие были принуждены, как звери, скрываться в пещерах и недоступных местах, прилежащих к Евфрату, между ними случилось быть и мне смиренному, – замечает автор.– Когда слух об этом распространился в соседние города, многие по внушению Божию доставляли им ночью хлеб, вино, овощи и другие необходимые предметы. Многие, подчиняясь необходимости, заходили в недоступные горы, покрытые снегом, и скрывались в загонах козьих и овечьих. Так все угнетаемы были стужей, и холодом, и теснотой, и другими бедствиями!»{19}
Едва ли еще где можно найти более живой и трогательный рассказ о ходе религиозной борьбы в Сирии в VI в. Приведенные страницы из истории Иоанна Ефесского служат лучшим комментарием к политике Юстиниана. И ныне даже, посещая пустынные города и селения Сирии, осматривая сохранившиеся стены домов, водопроводы и полуразрушенные церкви, необходимо держать в памяти эти главы, говорящие о церковных преследованиях VI в.
Большинство сирийских городов в настоящее время или в развалинах, или покрыто толстым слоем наносной земли. Для современного наблюдателя Сирия – это мертвая страна, лишенная населения и всякой культуры, за исключением прибрежных городов; между тем в V–VI вв. христианской эры здесь кипела бойкая жизнь. В особенности Северная Сирия от древней Апамеи (ныне Калат‑Мудик) к Антиохии представляет в этом отношении исключительный интерес. Приводим несколько мест из новейшего описания памятников Сирии{20}.
«Путей сообщения нет, за исключением едва заметной тропинки, сделанной животными; вся страна представляет каменистую местность, лишенную растительности. И между тем здесь путешественник вступает в пояс покинутых людьми городов и селений, в область обширных развалин и подземных кладбищ, высеченных в скале, – что все вместе свидетельствует не только о большом населении этой страны в давно прошедшее время, но и о высокой степени культуры, о роскоши и удобствах жизни, как это будет видно из дальнейшего. Близ деревни Гасс (Khirbet Hass) в небольшом расстоянии от Эль‑Бары встречаем в необитаемой местности остатки прекрасного мавзолея, облицованного тесаным камнем и построенного в форме квадрата. Особенность этого памятника состоит в том, что в нем находится несколько саркофагов; все они разбиты, за исключением одного, который носит христианскую эмблему и придает особый характер самому мавзолею. Можно принять как общее правило, что поблизости от башен, большею частью полуразрушенных, находятся огромные блоки, покрывающие спуск в пещеры, иссеченные для целей погребения. Вообще по всему этому пустынному и каменистому плато путешественник встречает огромные города мертвых.
Близ Бюса сохранилось немало монументальных памятников. По пропорциональности частей и по изяществу в целом обращает на себя внимание христианское здание, состоящее из сочетания четырех арок. Маленькая дверь вела в этот приют мертвых, где оказался еще на месте обширный саркофаг. В северном направлении от Гасса находится обширная площадь этого мертвого города с пещерами в скалах. В одном месте обнаружен прекрасно устроенный спуск в подземелье с лестницей и остатками каменных дверей, разбитых на несколько кусков. При рассмотрении этих кусков можно видеть, что дверь имела назначением христианский памятник.
Наиболее интереса в занимающей нас местности представляют именно частные дома со всеми особенностями и оригинальностью их внутреннего устройства. Часто в них недостает только кровли и мебели, как будто хозяева оставили их лишь несколько лет назад. Все почти дома отличаются выразительным христианским характером: или надписью над входом, заимствованной из Священного Писания, или христианскими эмблемами. Тип частных построек почти один и тот же. Между христианскими эмблемами всего чаще, конечно, встречаем крест над входными дверьми, но, кроме того, и христианскую монограмму.
Наиболее типичными представителями мертвых городов в Сирии нужно признать Баальбек и Зль‑Бару. Последний был весьма значительный и укрепленный город, как показывают сохранившиеся части развалин. Вместе с тем, это весьма красноречивый памятник неожиданно приостановленной здесь общественной жизни вследствие какой‑то катастрофы. Эль‑Бара, с другой стороны, весьма хорошо знакомит с культурной жизнью общества. Попытаемся характеризовать эту жизнь по остаткам, и доныне наблюдаемым в Эль‑Баре. Улицы селений или городов, по большей части, узки и вымощены булыжником. Дома все имеют доступ со стороны улицы через небольшую дверь, ведущую во двор. Почти все дома в два этажа, иногда оба этажа украшены колоннами; часто вокруг дома идет галерея. Первый этаж отделяется от второго полуаркой, на которую настилается пол верхнего этажа. Стены и главнейшие ворота и наличники украшены или орнаментом растительного характера (листья винограда и аканф), или христианскими эмблемами, а также надписями. Из христианских эмблем чаще всего встречается монограмма в круге, буквы Α Ω в соединении с крестом, изредка рыба или агнец с крестом на спине. Общий и отличительный характер эмблем и надписей церковный и христианский. Все постройки из камня, стены почти везде сохранились, иногда стоят на местах лестницы и галереи. Надписи на воротах домов чрезвычайно разнообразны, хотя исключительно заимствованы из Священного Писания. Вот два блока, служившие архитравом над воротами; на одном из них надпись: «господи сил с нами буди». Вот надпись на карнизе окна: «Слава в вышних Богу и на земле мир». Такова надпись над входными дверьми: «господь сохранит вход твой и исход твой отныне и до века; аминь».
Словом, церковность дает такую печать постройкам этой эпохи, что можно думать, что находишься не в городе, не среди домов светских людей, а в каком‑либо монастыре! Укажем еще надписи: «Если Бог за нас, кто против нас. Слава Ему во веки». «Господи, помоги дому сему и живущим в нем». Или просто: «Христе, помоги». А вот надпись с указанием владельца дома: «Великая сила Святой Троицы. Комит Приск сим побеждай». Трудно, конечно, сказать, о каком Приске здесь идет речь, но не будет слишком смелым думать здесь о Приске, комите экскувиторов, жившем в VI в. и кончившем жизнь свою монахом в последние годы VI в.
Рассматривая древности Эль‑Бары во всей совокупности, нельзя не вывести заключения, что здесь представлена не столько показная и, так сказать, официальная жизнь большого города, сколько интимная сторона жизни христианского общества. Здесь мы не находим ни громадных колоннад и обширных дворцов, ни больших храмов, а наблюдаем частные дома среднего класса населения. Об этом говорят и надписи над входами в дом; это же подтверждает и самая постройка домов, небольшие размеры их и отсутствие дорогих украшений. Самым большим памятником в Эль‑Баре следует считать громадную базилику, в которой сохранилась апсида и часть западной стены. Вся площадь бывшего величественного здания покрыта стволами колонн, карнизами, частями плафона, – все эти лежащие на земле обломки покрыты роскошным орнаментом с мотивами растительного и животного царства. Главная апсида громадных размеров образована двумя рядами колонн, идущих до самого нарфика, как можно видеть по стволам колонн и по капителям, поваленным, вероятно, вследствие землетрясения. Описанием развалин храма мы занимались в другом месте{21}.
Между памятниками Сирии особенного внимания заслуживает монастырь св. Симеона Столпника. Это есть, бесспорно, наиболее величественный памятник в Северной Сирии, который один и сам по себе может служить прекрасным показателем религиозного и культурного состояния Сирии в V в.
Сходя с холма, на котором стоит монастырь, вступаем в город Симеона (Деир Семан). По всем вероятиям, этот город возник в ту же эпоху, что и монастырь; но в нем не имеет первоначального значения то, что стоит на первом плане в монастыре. Город Симеона возник для потребностей богомольцев; здесь поэтому нашли себе выражение обыкновенные и ежедневные людские потребности. Здесь мы знакомимся с системой постройки больших домов для приема путешественников; здесь мы видим широкие террасы, могущие дать помещение для масс народа; наконец, здесь мы находим обширные постройки для обеспечения водой громадного населения. Само собой разумеется, и религиозные интересы представлены в Деир Семане не менее значительно: здесь сохранились остатки трех церквей и множество усыпальниц для погребения мертвых. Попытаемся рассмотреть по порядку памятники Деир Семана.
Прежде всего обращает на себя внимание одно громадное здание или, лучше, целый корпус зданий, окруженный колоннадой или галереей в три этажа. Оно совершенно ясно характеризуется тем, что не походит на обыкновенные частные здания и должно было иметь общественный характер. В середине его имеется весьма обширная зала, снаружи идут галереи, с которых открывается прекрасный вид на окрестности. С этим зданием соединено было другое, с крытой галереей в два этажа. По всей вероятности, весь этот комплекс зданий и составлял гостиницу, или странноприимницу, о которой свидетельствует надпись, удостоверяющая, что гостиница построена была в июле 479 г. Перед этим зданием – терраса, от которой сохранилась настилка из плит.
Но между постройками Деир Семана важное значение имели и церкви. В высшей степени интересно было бы решить вопрос о том, какие постройки относятся к более ранней эпохе – те, которые на горе, или те, что под горой. По нашему мнению, храм Симеона на горе возник позднее, чем монастырские постройки под горой; все заставляет, кроме того, принять, что св. Симеон, прежде чем избрал столп для своих подвигов, жил некоторое время в монастыре при подошве холма, т.е. в нынешнем Деир Семане. Имея в виду, что в Деир Семане оказывается весьма много погребальниц, следует думать, что здесь погребались не только постоянные жители этого священного убежища, но, главным образом, пришлые из разных мест богомольцы. По обширности размеров прежде всего обращает на себя внимание место погребения, устроенное в скале при спуске с холма. Эта усыпальница в два этажа высечена в скале, так что в ней были погребения над землей, в верхнем этаже, и ниже земли, в скале. В нижнем этаже высечены ниши в скале, и в каждой отдельные места погребений.
Наконец, следует остановиться вниманием на огромных постройках и приспособлениях для обеспечения населения водой. Сюда относится громадных размеров цистерна, сделанная по всем правилам римской техники. Она состоит из ряда колонн, на которые опирается архитрав. Расстояние между колоннами около 2 метров, в ряд идут три колонны. По‑видимому, вода отсюда сообщалась посредством подъемного снаряда по всему городу. Для этого служила система каменных столбов, или пилястров, на которых лежали, а частью и теперь еще лежат, каменные плиты, снабженные углублениями, по которым текла вода в разные части города, имея отдельные проводы и в частные дома. Систему водопровода подобного рода мы заметили только в городе Симеона».

Глава VI
Постройка св. Софии и других зданий в столице. Линия пограничных укреплений

Пожаром во время известного возмущения «Ника» уничтожены были многие общественные и частные здания в самой богатой и населенной части города. Именно, сгорели тогда богатые сооружения: храм св. Софии, бани Зевксиппа близ ипподрома, часть дворца, наконец, торговые помещения и портики по Большой улице до площади Константина{1}, где жило самое богатое и влиятельное население города. Спустя 40 дней после усмирения мятежа Юстиниан решил на месте сгоревшего храма св. Софии построить новую церковь того же имени, которая стала бы украшением его столицы и служила выражением идеи империи. т.к. кругом места были застроены, а император желал строить обширное здание, то пришлось прежде всего с громадными издержками выкупить у частных владельцев ближайшие участки земли и снести находившиеся на них постройки. Разработка плана предполагаемого храма была поручена двум известным тогда архитекторам: Исидору из Милета и Анфемию из Тралл, которые, как можно заключить из современных о них известий, действительно отличались большими знаниями в физике и строительной технике{2}.
Юстиниановская св. София и до сих пор остается беспримерным и непревзойденным памятником христианского зодчества, поражая наблюдателя своими размерами, висящим над зрителями куполом и обилием падающего сверху света. Этот памятник прекрасно характеризует эпоху Юстиниана и занимает совершенно особенное место в истории христианского искусства. Значительнейшие города империи, в которых оставались еще памятники древнего искусства, участвовали добровольными и подневольными жертвами в украшении св. Софии константинопольской. Из Рима были доставлены восемь порфировых колонн, взятых из храма Солнца; Ефес пожертвовал восемь колонн из зеленого мрамора. Из Кизика, Троады и Афин привезены были в столицу другие украшения. Строительный материал употреблялся самый лучший, какой только можно было достать по всей империи: из Проконниса, из Нуми‑дии, Кариста и Иераполя. Но драгоценные мраморы не удовлетворяли Юстиниана, он употреблял в дело золото, серебро, слоновую кость с целью придать возводимому зданию небывалый блеск и царскую роскошь. Постройка вызывала громадные расходы, но Юстиниан не останавливался перед жертвами на дело, которое считал вопросом своей чести и религиозного долга. Под начальством двух главных архитекторов и подчиненных им мастеров работало над постройкой св. Софии 10000 человек. Освящение храма происходило в конце 537 г., так что
постройка продолжалась с небольшим четыре года, и в это время было израсходовано около 130 миллионов рублей. Св. София была окружена множеством построек, назначенных для потребностей культа и для духовенства. На месте нынешней площади, открывающейся по направлению к ипподрому, была знаменитая площадь Августеон, отделявшая храм от Большого дворца. На эту площадь выходила часть дворца Халки с часто упоминаемыми в истории Медными воротами Халки. К западу, там, где на эту площадь выходила главная улица города – Меса, возвышалась знаменитая колонна Милий. Меса соединяла Августеон с форумом Константина. Св. София открывала собой достопримечательности Константинополя, и всякий торжественный выход царей в праздничные дни или начинался, или оканчивался св. Софией. Перед главным входом был большой открытый двор, атриум, окруженный портиками и колоннадой, в середине мраморный фонтан.
Святая София представляет собой обширный четырехугольник с двумя нарфиками длиной 77, шириной 71,70 м без нарфиков. Архитектурное чудо храма – это центральный купол в 31 м в диаметре, господствующий над средним кораблем и опирающийся на четыре арки, в свою очередь утвержденные на четырех больших колоннах. Чтобы дать некоторое представление об архитектурных особенностях св. Софии, воспользуемся небольшой выдержкой из книги Диля: «Не входя здесь в подробности технического свойства, обратим внимание на то, что составляет в собственном смысле новинку и достопримечательность здания, на колоссальный купол. В настоящее время принято думать, что юстиниановские архитектора заимствовали идею подобного расположения из восточной, и в частности из персидской, архитектуры, и можно думать, что эта система постройки, расположение частей и новые методы распространились в Малой Азии и перешли в Константинополь. Но, пользуясь распространенными образцами и применяя их с необычной смелостью и удивительной плодовитостью, строители св. Софии не были только подражателями. Построив этот памятник, чудо устойчивости, смелости, чистоты линий и блеска красок, они по справедливости могут быть названы изобретателями. По словам Шуази, „никогда гении Рима и Востока не давали в их соединении более поразительного и гармоничного произведения“{3}. Следует признать большой заслугой Анфемия и его сотрудников, что они в совершенстве выполнили предстоявшую им редкую комбинацию. Константинополь, переменив и соединив в единственном здании плодотворные архитектурные приемы, воспринятые им от Востока, вполне усвоил их византийскому искусству. Нельзя думать, что эти удивительные результаты были добыты без труда. Это была далеко не легкая строительная задача – осуществлять те громадные пропорции, какие предположено было дать куполу. Ему даны были устои в виде четырех массивных столбов, которые были сложены из камней, подобранных с особенной тщательностью, залитых цементом и скрепленных железными скобами. Чтобы предупредить разрыв колонн, стволы их скрепили металлическими обручами, а чтобы уравновесить давление тяжести, под каждый камень подкладывали листы прокатанного свинца. И, несмотря на все эти предосторожности, не раз точки опоры подавались под тяжестью арок, которые они поддерживали, и была опасность, что все повалится. Что касается самого купола, дело было еще серьезней. Чтобы облегчить его тяжесть, на постройку его употреблены были особенные материалы: белая пористая черепица, чрезвычайно легковесная, специально приготовленная на острове Родосе. Во все время, пока продолжалась постройка, ежедневно совершались богослужение и молитвы за успех предприятия; в самый корпус здания вкладывали частицы мощей. Наконец, на высоте 55 метров с лишком возвели купол – по словам Прокопия, произведение удивительное и вместе устрашающее, которое как будто висит на золотой цепи с неба, а не утверждается на каменной постройке»{4}.
В настоящее время при взгляде на храм св. Софии снаружи нельзя составить себе надлежащего понятия об архитектурном типе его. Это, между прочим, потому, что с течением времени это здание потребовалось укрепить четырьмя громадными сооружениями с юга и севера, которые значительно портят впечатление и лишают самый купол его доминирующего над зданием значения. В первый внешний нарфик ведут три двери, из коих средние выше боковых и находятся против царских дверей, коими входили в храм византийские императоры. Попытаемся дать описание внутреннего вида св. Софии применительно к тому времени, когда она блистала своими украшениями и различными предметами христианского культа в раках, ковчежцах и изображениях, и когда в ней совершалось богослужение. Дабы следовать определенному порядку в описании, войдем в храм через царские двери. Главный корабль храма, над которым находится купол и который ведет к алтарю, представлял самую первую достопримечательность св.Софии, поражавшую посетителя обилием света – днем являющегося сверху из купола и окон, вечером из множества больших паникадил, устроенных в разных местах и в небольших расстояниях одно от другого. В центре здания под главным куполом стоял амвон, на который вели две лестницы с восточной и западной стороны. Перед алтарем была солея, на которой стояла решетка, отделявшая алтарь от церкви или места, для всех доступного. В алтаре главным предметом был святой престол с драгоценной над ним сенью. Наш соотечественник, новгородский архиепископ Антоний, посетивший Константинополь в самом конце XII в., когда еще он не был сожжен и разграблен крестоносцами IV крестового похода, вот что пишет об алтаре св. Софии: «Во олтари же великом над святою трапезою великою, под катапетазмою, повешен Коньстянтинов венец, и у него же повешен крест, под крестом голубь злат; и иных царей венцы висят окрест катапетазмы. Тажь катапетазма вся сотворена от злата и сребра, а столпия олтарьныя и амбон все сребряно… И се же чудо и страшно и святое явление: во святей Софии во олтари великом за святым престолом стоит крест злат, выше двою человек от земля с камением драгим и жемчугом учинен, а пред ним висит крест злат полутора локтий… перед ним три золотых лампады, в которых горит масло, эти лампады и крест соорудил царь Юстиниан, строитель церкви»{5}. Описывая святыни и достопримечательности храма, архиепископ Антоний упоминает, между прочим, «две доски Гроба Господня, печати гробные, икону Богородицы, держащей Христа, кровь и млеко св. Пантелеймона, и глава его, и глава апостола Кондрата, и иных святых мощи, и Германова рука, ею же ставятся патриарси, и трапеза, на ней же Христос вечерял со ученики своими, и пелены Христовы». Между этими религиозными драгоценностями архиепископ новгородский упоминает чуть ли не единственный реальный предмет из многообразных и продолжительных сношений России с Византией. Именно, между хранящимися в алтаре святынями он видел «и блюдо велико злато служебное Ольги Русской, когда взяла дань, ходивши ко Царюграду»{6}.
Русский паломник дает весьма подробное описание и других частей св. Софии, останавливая свое внимание, главным образом, на святынях. «Его описание, – как говорит академик Н. П. Кондаков, – не только обильно фактами, которые чрез него могут быть проверены, но представляет известную последовательность, т.е. приблизительно по порядку описывает то, что в алтаре, потом по левую сторону от алтаря, затем по правую, т.е. по левую от входа»{7}. Хотя нам не удалось убедиться, что у Антония может быть найдено последовательное и планомерное описание св. Софии, тем не менее, следует согласиться с тем, что он обратил внимание на самые замечательные для христианского паломника святыни, почему его путешествие представляет собой весьма ценный и незаменимый литературный памятник. Описание Антония оставляет некоторые сомнения насчет того, как широко представлена была в св. Софии мозаика. Так, он упоминает мозаичный образ над главной дверью: «Спасов образ велик мусиею». Это, конечно, известное изображение Спаса с коленопреклоненным пред ним императором. Относительно других мозаичных изображений возможны сомнения{8}.
Декоративным целям храма служили громадные колонны разноцветного мрамора. Капители их по тонкой работе резца представляют изящное кружевное произведение. Церковный помост, равно как нижние части стен покрыты мраморами разных цветов в такой группировке, которая обличает большой вкус. Некоторые композиции напоминают орнаментацию в апсиде Паренцо{9}. Вверху по стенам и на сводах куполов и апсид развертывались обширные мозаичные композиции на золотом или голубом фоне. Человеческая фигура занимала, по‑видимому, мало места в этих декорациях; в сущности можно указать лишь на архангела в южной части церкви и на изображение Богородицы между Юстинианом и Константином, замеченное еще Фоссати на южном портале. Но, по замечанию почти всех исследователей, большие фигуры святых и пророков, равно как прекрасная мозаика над царскими дверями, принадлежат к позднейшему времени{10}. И по настоящее время самый лучший вид на церковь представляется с галерей, или хоров, идущих кругом всего здания. Это так называемые катихумении Великой церкви (κατηχουμένια). К ним вели особые ходы, которые также соединяли св. Софию с дворцовыми зданиями. В этих галереях устроено было особенное помещение для царицы, где она могла слушать богослужение и откуда могла наблюдать торжественные церемонии. Катихумении сообщались и с другими зданиями, примыкавшими к церкви; так, известно, что из патриарших палат можно было прямо пройти в св. Софию через катихумении. На заграждении северной галереи открыта была надпись с именем Феодоры{11}. Здесь было также особое помещение для царя, обыкновенно называемое мутаторий, который находился на южной галерее на западном конце.
Совершавшееся в храме св. Софии, освященном 27 декабря 537 г. богослужение обставлено было всей роскошью служебных принадлежностей и громадным числом священно– и церковнослужительского состава. При Юстиниане штат служащих при храме был рассчитан на 555 человек{12}; при Ираклии этот штат доходил до 600. На содержание церкви пожалованы были царем громадные средства, на каждый день шли доходы с отдельного именья, и всего будто бы было записано за церковь 365 доходных статей. Что касается достопримечательностей и святынь, стоит прочесть описание новгородского архиепископа Антония, чтобы понять, с каким старанием Юстиниан сосредоточил здесь почти все наиболее драгоценное для христианина. И следует признать, что для распространения идеи византинизма и для успеха христианской миссии на Востоке, и преимущественно среди славян, святая София константинопольская оказала громадное содействие широко образованным и гуманно настроенным царям и патриархам.
Юстиниановские постройки: церкви, дворцы, общественные и благотворительные здания в Константинополе и других городах империи – выражают собой систему и должны быть рассматриваемы во всей их совокупности. В одном Константинополе с предместьями он построил 24 церкви. Наиболее важными и значительными сооружениями в самой столице были храмы свв. Апостолов, Сергия и Вакха, св. Ирины, дворец близ Халкидона и громадная по замыслу и замечательная по искусству выполнения цистерна бин‑бир дерек, или «тысяча одна» колонна. Еще не была окончена постройкой св. София, как царица Феодора приступила к возведению храма свв. Апостолов. Он был начат в 536 и окончен в 550 г. Хотя план был приготовлен теми же архитекторами, Анфемием и Исидором, которые строили св. Софию, но архитектурная особенность свв. Апостолов состояла в том, что она представила собой тип крестовой церкви и пятикупольное прикрытие. Это было также нововведение в строительном искусстве, которому было суждено большое распространение и разнообразное применение в христианских странах. Святая София была трудна для подражания, между тем архитектурный план крестовой церкви распространился с большой легкостью в Константинополе, Греции и на Востоке. На Западе церковь св. Марка в Венеции является воспроизведением того же стиля. В свое время этот храм принадлежал к замечательнейшим в Константинополе и служил усыпальницей для царей и патриархов. В X в. храм свв. Апостолов был описан в поэме Константина Родия как чудесный памятник того времени{13}. При завоевании Константинополя турками этот храм был срыт до основания и на его месте построена была завоевателем мечеть, известная под именем Мехмедиэ, или джами султана Мехмеда.
В центре города устроенная цистерна – бин‑бир дерек – относится по времени происхождения к 528 г. По мнению новейшего исследователя{14}, план этой цистерны есть гениальное развитие многоэтажных Цистерн Александрии. В настоящее время эта цистерна не имеет воды, 16 рядов мраморных колонн, числом более 200, наполовину покрыты землей. Эта цистерна, как говорит профессор Стржиговский, в своем Роде подобна св. Софии, сходство между ними заключается в смелости Конструкции, которая ни разу более не повторялась. Техника постройки говорит за то, что архитектор был александриец.
Независимо от громадных сооружений, подобных вышеуказанным, Юстиниану принадлежит строение стен, крепостей и сторожевых укреплений против персов, армян, арабов и болгар, построенных на окраинах империи в защиту от неожиданных нападений неприятеля. Эти последние постройки, составлявшие в собственном смысле выполнение системы военной защиты империи непрерывной линией пограничных крепостей, выражая характерную особенность политики Юстиниана, заслуживают особенного внимания. Этим громадным предприятием, описанию которого во всех подробностях Прокопий посвятил шесть книг сочинения «О постройках», Юстиниан имел в виду возобновить пришедшую в упадок систему римских укреплений. Так, по Дунаю от Черного моря до Белграда воздвигнуто было до 80 крепостей, в которых поселены были гарнизоны или колонисты с обязательством несения военной службы. Вообще же на Балканском полуострове возникло при Юстиниане до 600 укреплений. Со стороны Персии для защиты Месопотамии усилено укрепление Дара, которая обведена двумя стенами и рвом, возобновлены стены Амиды и Эдессы. Северная граница до Трапезунта была защищена башнями и небольшими укреплениями, кавказские проходы ограждены длинными стенами и валами.
Чтобы дать некоторое понятие о военных постройках Юстиниана, приводим прекрасную страничку из сочинения Дйля: «На пограничной полосе прежде всего видим ряд укрепленных вилл, связанных между собой последовательным рядом военных постов (castella), находящихся в близком расстоянии один от другого, снабженных водой и припасами и занятых небольшими гарнизонами. Цель этих укреплений двоякая: запереть границу и стеречь приближение врага; с другой стороны, служить точкой опоры для отрядов, назначенных идти в неприятельскую страну. Но эта первая линия не казалась достаточной защитой. Поэтому в некотором расстоянии от нее шла вторая линия защиты, состоявшая из более важных укреплений, снабженных значительными гарнизонами. Эта вторая линия поддерживает пограничные посты, служит заслоном против набегов врага и вместе защитой для мирного населения окрестной страны. В этом заключалась главная забота военных инженеров и генералов Византии – обеспечить безопасность жителям провинции и по возможности ослабить вред от неприятельского нашествия. Эта мысль хорошо выражена в следующих словах Прокопия: „Желая прикрыть дунайскую границу, Юстиниан построил на реке многочисленные укрепления и поместил вдоль реки гарнизоны, с целью воспрепятствовать варварам переправу. Но затем, зная всю тщетность человеческих надежд, он подумал, что если бы неприятелям удалось преодолеть это препятствие, то они нашли бы сельское население беззащитным и легко могли бы брать людей в плен и грабить их имущества. Поэтому он не довольствовался тем, что посредством речных укреплений обеспечил общую безопасность, но умножил укрепления во всей стране, так что каждое земельное владение было обращено в крепкий замок или близ него расположен военный пост“{15}. Из более значительных сооружений этого рода можно указать стены вокруг Антиохии, крепость Дара на границе с Персией, Никею, Аназарб, Пальмиру и др. Как бы ни судить о реальном значении этой системы укреплений, нельзя сомневаться в том, что для своего времени она была наилучшей, и что преследуемая императором цель до известной степени была достигаема»{16}.

Глава VII
Торговля. Шелковые изделия. Таможенное ведомство. Косьма Инджоплов

Время Юстиниана составляет высший период процветания византийской торговли{1}. Ввиду важности прямых сношений со странами, где было шелковое производство, Юстиниан оказывал всяческое внимание торговым людям и поощрял новые в этом смысле предприятия. Пока Византия не имела еще соперников в торговле с отдаленным Востоком, откуда шли драгоценные товары в Европу, она прилагала большое старание, чтобы извлечь все выгоды из этого исключительного положения.
Древнейшим памятником торговых сношений с Востоком может быть назван Пальмирский таможенный тариф от 137 г. христианской эры. Этот акт издан сенатом города Пальмира в предупреждение споров, возникавших между купцами и таможенным ведомством по вопросу о пошлине с товаров, облагаемых иногда не по закону, а по старому обычаю. Тариф изложен на двух языках, греческом и арамейском. В настоящее время он перевезен в Россию и находится в императорском Эрмитаже{2}. Пальмира находилась на главной дороге из Византии в Персию, именно в Дамаск. Здесь верблюжьи караваны разгружались, и с товаров, ввозимых в империю, взималась пошлина. Между статьями ввоза упоминаются шелковые ткани, окрашенные в пурпуровую краску, рабы, благовонные масла в сосудах и в мехах, вино, хлеб и др. Но и сама Персия по многим статьям торговли была собственно передаточным местом.
Самая богатая страна по особенно дорогим товарам была, вместе с тем, и самая отдаленная. От Китая, с отдаленных времен знаменитого по секрету производства шелка, до Средиземного моря торговые караваны употребляли до 8 месяцев в пути. Это так поднимало цену восточного товара в Европе, что он становился доступным лишь владетельным лицам и из частных только большим богачам. Во время Диоклетиана за 1 фунт неокрашенного шелка платилось 10000 динариев, или около 3 тыс. рублей. В самом начале V в. (410) император Феодосии II издал закон, относящийся до торговли шелком, указав три города на персидской границе, где должна взиматься пошлина с шелка{3}. Обыкновенно Пошлина была в 10%; во главе ведомства стоял чин comes sacrarum largitionum и подчиненные ему коммеркиарии. Счастливый случай разрешил вопрос о шелковом товаре при Юстиниане. Именно, один монах Несторианского исповедания принес в империю в бамбуковом посохе коконы шелковичного червя и сообщил грекам искусство разведения Шелковичных куколок. Тогда в Византии образовались плантации шелковицы и завелись фабрики для производства материй, занимавшие громадное число людей. Дорогие шелковые ткани, будучи казенной монополией, составляли исключительно выгодную статью внешней торговли, доставлявшую империи громадные денежные средства. Византия снабжала этим товаром дворы европейских государей и богатых купцов торговых городов Европы.
Часть драгоценных товаров добывалась из Индии. Большинство индийских товаров шло морским путем и доставляемо было в Персидский залив или к устьям Тигра и Евфрата. т.к. и здесь Персия была посредницей, а между тем Юстиниан вел с персидским царем продолжительные войны, то понятно его горячее желание освободиться от зависимости Персии. С этой целью, между прочим, он вступал в сношения с Абиссинией, хотя эта попытка осталась без успеха. Но у империи было и другое средство получать товары морским путем, именно на севере Красного моря была гавань близ нынешнего Суэца (Clisma). Здесь было таможенное ведомство близ острова Иотаба (ныне Тирань), и содержался византийский сборщик податей. При Юстиниане и при его преемнике Юстине II империя поддерживала сношения с турецким ханством, образовавшимся между Китаем и Персией, между прочим, с целью освободиться от тяжелого торгового посредничества Персии. Редкие китайские и индийские произведения и дорогие шелковые изделия рассматривались как орудие политического влияния и как средство импонировать на варварских вождей и европейских князей, приходивших в Константинополь. Подарки шелковыми одеждами, тканями, драгоценными камнями и благовониями были исключительной привилегией византийского двора и весьма высоко ценились теми счастливцами, кому они были предлагаемы. Кроме столицы шелковые фабрики развились в Бейруте, Тире и Антиохии.
Для характеристики торгового дела при Юстиниане предлагаем отрывок из «Тайной истории» Прокопия: «Есть два пролива с той и другой стороны Византии: один на Еллиспонте между Систом и Ави‑дом, другой же при устье Евксинского Понта (Черное море), где находится известное святилище (ιερόν). В заливе Еллиспонта совсем нет казенного таможенного ведомства, но назначенный царем чин имеет пребывание в Авиде с целью наблюдения за тем, чтобы в царствующий город не ввозилось на кораблях оружие без ведома и разрешения царя, и чтобы из столицы не прошло какое судно без пропуска и печати тех чинов, на коих лежит эта обязанность, ибо не позволялось выходить в море из Константинополя кораблю без разрешения чинов, подчиненных ведомству магистра; кроме того, он собирал с проходящих судов небольшую дань. Отправляемый же царем надсмотрщик в другой залив всегда получал жалованье из царской казны и имел задачей смотреть за тем, как мною сказано выше, чтобы не ввозил кто запрещенных товаров к варварам, которые живут по берегам Евксинского Понта, и которыми не позволено снабжать их как наших врагов. Ему не разрешалось брать с судов никакой пошлины. Но с тех пор, как Юстиниан принял царство, учреждены были таможенные ведомства в том и другом заливе, и назначены два архонта с целью взимания пошлин, которым определено было содержание и которым поручено собирать пошлины со всей строгостью. Они же, желая всеми мерами сделать приятное царю, брали с проходящих кораблей за находившиеся на них товары большие пошлины. Приняв указанные меры к отношению к тому и другому проливу, для Константинополя он придумал следующее. Поставив над здешним портом одного из своих приближенных, сирийца по происхождению именем Аддей, поручил ему собирать пошлину с пристающих сюда судов. Он же всем судам, прибывавшим в Константинополь, не допускал разгружаться в гавани, но или принуждал корабельщиков платить пеню за свои корабли, или везти товары в Африку или Италию. Из них некоторые, не желая ни идти с обратным грузом, ни заниматься морской торговлей, предпочитали предавать огню свои корабли. А те, для которых торговое дело было единственным средством к жизни, принуждены были вносить тройную пошлину за свои товары, и им предстояла неизбежная необходимость возмещать понесенные убытки поднятием цены товаров при их продаже, так что всячески угрожало обнищание ромэйскому государству.
Большинство предметов было обращено в царскую монополию, и необходимые в ежедневном потреблении вещи обложены были тяжелыми накладными расходами; оставались еще свободными от обложения торговые заведения для одежды, но и по отношению к этим последним было придумано следующее. По исконному обычаю шелковые одежды приготовлялись на фабриках в Бейруте и Тире, финикийских городах. В этих же местах жили как торговцы шелковыми изделиями, так художники и ремесленники, и отсюда шелковые одежды имели распространение по всему свету. В царствование же Юстиниана занимающиеся этой статьей промышленности в Византии и в других городах повысили цену на свое производство, ссылаясь на то, что в то время и в Персии возросла цена на шелк, и что в Ромэйской империи увеличены таможенные пошлины{}4. Царь же, будучи этим недоволен, издал закон, которым установил, чтобы за фунт шелка не платилось больше 8 золотых номисм, присоединив угрозу наказывать преступивших этот закон лишением имущества. Это поставило торговых людей в крайнее смущение и недоразумение. Ибо не могли они, уплатив за товар дорогую сумму, продавать его по пониженной цене, поэтому должны были отказаться от продолжения торговых сделок, предпочтя тайную распродажу остававшихся у них товаров по преимуществу в среде знакомых. Царица, получив сведение о ходивших об этом тайных слухах, не проверив основательность их, наложила запрещение на эти товары и оштрафовала торговцев на кентинарий золота. Во главе шелкового производства и торговли шелковыми изделиями в империи стоит начальник царской казны Петр Варсима, которого допустили до бесчестных поступков. Настаивая на точном исполнении закона о шелковых изделиях по отношению к другим, он требовал, чтобы мастера готовили этот товар исключительно для него, и не тайно, но открыто, на базаре, унцию шелка обыкновенной окраски приказал оценивать в шесть номисм, а то же количество царской окраски шло по цене двадцати четырех и более номисм. Этим путем он доставил в царскую казну большие средства, а еще больше присвоил себе, и этот порядок, при нем получивший начало, остался навсегда. Ибо в это время он был единственным установителем цен и продавцом шелкового товара. Торговые люди, прежде занимавшиеся этой статьей производства в столице и других городах, испытали, как и следовало ожидать, бедствия этой системы на море и на суше, городской дим в Бейруте и Тире неожиданно дошел до нищенского состояния, мелкие торговцы и ремесленники принуждены были бороться с голодом, многие же бегством спасались в персидские области. Таким‑то образом, будучи единственным начальником доходов с казенной продажи шелковых изделий и введя в этой статье монополию, доставлял он часть доходов царю, а больше присвоивал себе и обогащался на счет общественных бедствий. Так‑то шли дела»{5}.
Ко времени Юстиниана относится исключительный по своему культурному значению географический труд, подобного которому не знают средние века. Мы говорим о знаменитом плавателе в Индию Косьме Индикоплове (о Ίνδικοπλεύστης) и составленном им литературном произведении, названном «Христианская топография». Об этом замечательном для своего времени географе мы имеем, однако, скудные сведения, даваемые им самим в его названном произведении. Он был грек по происхождению и жил в Александрии, «по слабости здоровья и по причине плохого зрения не мог получить широкого образования, ораторского искусства не проходил и более предавался житейским делам». Можно, впрочем, думать, что эти выражения характеризуют более – скромность автора, писавшего свое произведение в монастыре, и потому их нужно принимать с ограничением{6}. Главным его занятием была – торговля; ради торговых дел он предпринимал отдаленные путешествия. Был в Абиссинии и, между прочим, описывает дворец царя аксумского и пороги Нила. Плавал в трех морях: в Средиземном, Красном и Персидском заливе. Был ли Косьма в Индии, прямо не говорится в его сочинении, но об этом следует заключать из наглядного и подробного описания острова Цейлона{7}, равно как на основании предания, усвояющего ему прозвание Индикоплова в самых древних списках{8}.
После полной разнообразных приключений жизни Косьма постригся в монахи и занялся составлением своего литературного произведения. Главная цель труда состояла в том, чтобы доказать соответствие физической географии с библейским учением о сотворении мира, почему патриарх Фотий называет «Топографию» Косьмы толкованием на «Октатевх». Благочестивая цель автора сказывается в самом начале произведения, т.к. первая его глава обозначена так: «Против тех, которые хотят казаться христианами, но принимают мнение, чуждое христианскому учению, что небо имеет сферовидную форму». Согласно основной своей цели, Косьма вооружается против системы Птолемея и доказывает, что Земля имеет не шаровидную форму, а уподобляется продолговатому четырехугольному ящику, по образцу Ноева ковчега. Обширное произведение Косьмы отняло у него много времени и не могло быть составлено одновременно. Из нескольких указаний, им самим сделанных, можно заключить, что главная часть составлена между 545–547 гг., а конец – в позднейшее время. Значение географического сочинения Косьмы заключается в его описаниях и сообщениях о том, что он видел и что слышал от бывалых людей; в этом смысле он сообщает весьма важные и любопытные сведения, которых напрасно было бы искать у других писателей. Таковы сообщаемые им данные об отношениях империи к Египту, Индии и Китаю.
Косьма отличается необыкновенной правдивостью и добросовестностью в своих описаниях; в тех случаях, когда он говорит о предметах и фактах, заимствованных от других, он опирается на достоверные источники. Прежде всего он пользуется сообщениями лично ему знакомых купцов и путешественников, из коих называет, между прочим, Сопатра и персидского посла{9}. Библейский и церковно‑исторический отдел «Топографии» почерпнут из устных бесед с Патрикием, т.е. Мар‑Аба, который долго жил в Александрии{10} и принадлежал к несторианс‑кому исповеданию; следы несторианских воззрений, почерпнутых из сочинений Феодора Мопсуестского, можно отметить во многих местах Косьмы Индикоплова{11}, и названный выше Патрикий должен быть признан не только автором всей системы мироздания, но и рисунков, внесенных Косьмой в «Топографию»{12}. В историческом отношении в жизнеописании патриархов любопытно отметить параллелизм пасхальной хроники и данных Косьмы. Ватиканская рукопись Косьмы, снабженная миниатюрами, относится к IX в.
Чтобы ознакомить с богатым содержанием сочинения Косьмы, мы приведем из него несколько мест. Описывая караванную торговлю абиссинцев с богатою золотом страной Сасу в соседстве с Занзибаром, Косьма говорит: «Каждые два года царь Аксума отправляет караван своих торговых людей за золотом. К ним присоединяются и другие купцы, так что всего бывает до 500 человек. Они отправляют туда быков, соль и железо. Приблизившись к стране, они делают остановку. Собрав множество терновника, делают загородку и располагаются под защитой ее, убивают и разрезывают на части скот и куски его нанизывают на колья. Приходят туземцы и приносят слитки золота и кладут один, два или более слитков подле куска мяса, соли или железа, что им нравится, и стоят в ожидании. Тогда подходит хозяин мяса и берет золото, если доволен предложенной за товар суммой, а туземец, сделавший предложение, берет мясо, соль или железо. Но если купец недоволен суммой, предложенной за его товар, то он не трогает золота, а туземец, видя, что его золото не взято, либо присоединяет еще слиток, или уходит. Так происходит немая меновая торговля, ибо они говорят на разных языках и без переводчиков не могут понимать друг друга. Они остаются на месте пять или более дней, смотря по тому, медленно или оживленно идет мена товара на золото, пока не продадут весь товар. Возвращаются назад все вместе и вооруженные, ибо их высматривают враждебные племена, желающие поживиться их богатством. Вся поездка требует не менее шести месяцев, так как первый путь они делают весьма медленно, щадя силы своих коней, обратный же путь совершают быстро, дабы не быть захваченными в дороге зимой и дождями. Ибо здесь находятся источники Нила, воды которого, поднявшись вследствие зимних дождей, делают непроходимыми караванные дороги. Их зима падает на наши летние месяцы – от 25 июня до 30 сентября; во время этих трех месяцев падают сильные дожди»{13}.
Описание Цейлона составляет лучшую часть произведения Косьмы. Известия заимствовал он от знакомого купца Сопатра, одновременно с которым прибыло на Цейлон персидское судно с персидским посланником: «По обычаю, начальники города и таможенные повели их для представления царю, который после установленного приветствия приказывает им сесть и спрашивает: „Благополучно ли в вашей стране, и как идут ваши дела?“ – „Хорошо“, – сказали они. Потом спросил царь: „Который из ваших царей больше и сильней?“ – Перс быстро ответил: „Наш царь и сильней, и больше, и богаче других, называется царь царей и может делать все, что захочет“.– Сопатр ничего не говорил, тогда царь говорит ему: „Что же ты, ромэй, ничего не кажешь?“ – Сопатр ответил: „Что мне сказать после того, что мы слышали. Если, однако, желаешь узнать истину, ты имеешь перед собой того и другого царя, рассуди сам, который из них величественней и могущественней“.– Эти слова привели царя в изумление.– „Как, – сказал он, – здесь находятся оба царя?“ Сопатр же ответил: „Здесь есть монеты того и другого: золотая номисма – византийская и драхма, или серебряный милиарисий, – персидская; всмотрись изображения на той и другой, и ты познаешь истину“. Цейлонский властитель, согласившись с этим, приказал принести обе монеты. Византийская монета была из чистого золота, светлая и хорошего чекана, ибо сюда привозятся лучшие экземпляры; что же касается персидского милиарисия, то достаточно сказать, что он был из серебра и не мог идти в сравнение с номисмой. Царь повертел в руках ту и другую монеты и, похвалив золотую номисму, сказал: „Конечно, ромэи и славней, и сильней, и умней“. Тогда Сопатру оказаны были особенные почести: его посадили на слона и с барабанным боем водили по городу. Это рассказал нам, – присоединяет автор, – сам Сопатр и бывшие с ним на этом острове жители Адулы. Это, говорили они, очень пристыдило персидского посла»{14}.
На основании сообщений Косьмы можно судить, что Цейлон в середине VI в. был центром мировой торговли между Восточной Африкой и Китаем. Тапрована, говорит он, есть величайший остров в Океане, там добывается драгоценный камень иакинф, сюда стекаются отовсюду разные товары, и отсюда посылаются местные произведения во все торговые пристани. На острове царствуют два государя, которые находятся между собой в борьбе. Один обладает горной страной, где добывается иакинф, другой – равнинной, где находится гавань и производится торговля. Есть там и христианская община из персидских колонистов. Превосходными качествами достоверности и наблюдательности отличается описание индийских зверей. Таково описание риноцероса: «Это животное получило свое имя оттого, что у него растут рога из носа. Когда он идет, его рога качаются, когда же он раздражен, дает им сильное напряжение, так что они становятся так твердыми, что могут вырывать с корнем деревья, в особенности передний рог. Глаза у него лежат низко у челюстей, это весьма страшный зверь и естественный враг слона. Его ноги и кожа подобны слоновьим. Толщина высушенной его кожи равняется четырем пальцам, некоторые употребляют ее вместо железа в плуги и пашут землю. Явидел издали живым этого зверя в Эфиопии, а мертвого в царском дворце, где и описал его»{15}.
За описанием Цейлона следует описание Индии: «Кроме упомянутых уже цветущих торговых пристаней, есть и другие многие торговые города, приморские и сухопутные, и обширная страна. Выше, т.е. северней Индии, живут белые гунны, предводитель которых Голла, выходя на войну, ведет с собой, как говорят, не менее 2 тысяч слонов и многочисленную конницу. Он господствует над индийской страной и собирает подати. Говорят, что однажды он желал завоевать один сухопутный город Индии, но город оказался окружен водой. Простояв под городом несколько дней и использовав всю воду на слонов, коней и военных людей, наконец, он приблизился к городу сухим путем и взял его. У них особенно ценится драгоценный камень смарагд, который употребляется для украшения царской короны. Все это я рассказал и описал частью по личному опыту, частью узнал через других, путешествуя поблизости от этих мест. И местные владетели Индии имеют слонов, один 500, другой 600, то более, то менее. А цейлонский владетель покупает на стороне и слонов, и коней, первых расценивает по измерению: слона меряют от пяток до верхушки и, смотря по количеству локтей, платят от 50 до 100 и более номизм. Кони привозятся из Персии и продаются беспошлинно. Внутренние владетели страны приручают слонов и пользуются ими для военной службы. Для удовольствия царей часто устраивают бой слонов. С этой целью между двумя имеющими состязаться слонами устраивается деревянная преграда из двух вертикальных и одного горизонтального бруса, которая достигает слону до груди. По ту и другую сторону стоят люди, которые не допускают слонов близко подходить одного к другому, но возбуждают их, и они начинают бить один другого хоботами, пока один из них не будет побежден. Индийские слоны не имеют клыков, а если и имеют, то эти зубы срезывают, дабы они не составляли излишней тяжести во время похода. Абиссинцы не умеют приручать слонов, но если царь захотел бы иметь для зверинца одного или двух слонов, то их ловят молодыми и воспитывают в неволе. Страна их имеет много слонов с большими зубами. Слоновая кость вывозится из Абиссинии в Индию, в Персию, в Аравию и в Византию»{16}.
Весьма любопытны также сообщаемые Косьмой сведения о Синае. С этой страной он ознакомился посредством нескольких путешествий; здесь же нашел убежище друг его Мина, с которым он совершал вместе отдаленные путешествия. С каким вниманием он относился к Синайскому полуострову, показывают его любопытные известия о синайских надписях: «Когда иудеи получили от Бога писаный закон, они узнали и искусство письма, так что пустыня обратилась для них в училище, ибо в течение 40 лет они иссекали на камне письма. Поэтому в пустынях Синайского полуострова можно находить на всех тамошних скалах надписи с еврейскими письменами, как я сам это видел, путешествуя по этим местам. Некоторые иудеи читали эти надписи и объясняли нам, что там написано было. Такие надписи сохранились и доныне, как я думаю, ради неверующих, ибо каждый может самолично убедиться, видеть собственными глазами, что мы говорим правду. Сначала евреи получили от Бога письмо на тех двух каменных досках, которые они изучали в пустыне 40 лет; это письмо они передали своим соседям финикиянам, от последних получили греки и другие народы». Приведенные слова относятся к так называемым синайским (собственно арабским или набатейским) надписям Вади Мо‑каттеб и Джебель‑ель‑Мокаттеб, которые потом были списаны и изданы англиканским епископом Робертом Клеитолом. Надписи эти позднейшего происхождения и не имеют ничего общего с эпохой странствования евреев по пустыне»{17}. «Христианская топография» Косьмы, разделенная на отдельные книги, по основному содержанию и цели преследует специальные задачи. Если отправляться из оглавления его сочинения, то трудно подозревать в нем тот громадный культурный материал, какой рассеян по разным отделам, трактующим о схеме мира, о скинии, о величине солнца, о течение звезд. В предисловии{18} он обращается к своим читателям в следующих выражениях: «Прежде всего прошу тех, кому случится иметь у себя эту книгу, читать ее со всем вниманием и прилежанием, а не пробегать поспешно, со всем тщанием и трудолюбием запечатлеть в своем уме упоминаемые в ней места, присоединенные к ней изображения и отдельные рассказы. И по прочтении книги пусть обратят внимание на составленную нами записку к христолюбивому Константину, в которой подробно описана вся земля, как лежащая за океаном, так по сю сторону океана, и все города, и страны, и племена с целью доказать истину того, что мы говорим, и лживость противоположных мнений. На основании приложенной схемы и системы мироздания и самой природы вещей доказывается истинность Священного Писания и христианского вероучения».
Но не главная цель, предположенная автором, придает цену его сочинению, а второстепенные и как бы мимоходом и случайно сделанные замечания и попутные объяснения, в которых наука и признает высокое культурное значение «Христианской топографии». Кроме литературного и бытового значения, труд Косьмы представляет еще важный художественный материал во множестве рисунков или иллюстраций, которыми снабжен его текст. Какие миниатюры были в первоначальном оригинальном тексте Косьмы и какие присоединены после, равно как сам ли автор делал рисунки, или другой художник – об этом высказываются различные мнения{19}. Многие выражения, употребленные им относительно различных фигур в тексте, ясно показывают, что он сам исполнял эти рисунки: фигуру носорога, которого он видел в Абиссинии, статуи во дворце царя аксумского{20} и т. п. Относительно других миниатюр нужно думать, что они заимствованы. Это в особенности следует сказать о рисунках, касающихся мироздания, т.к. в этом отделе он имел руководителя в лице Патрикия{21}, который сообщил ему и другие изображения библейских предметов, например скинию. Что касается рисунков, несомненно сделанных самим Косьмой, о них следует сказать, что в обработке их наш художник следовал хорошим современным образцам и традиции. Так, о Данииле и трех отроках замечено им, что, по преданию, их следует изображать безбородыми{22}. Ясно, что он пользовался мозаиками и фресками и статуями в катакомбах и базиликах Александрии. Это обстоятельство придает миниатюрам Индикоплова высокое значение в истории христианского искусства. С одной стороны, он стоит в зависимости от современного ему искусства, с другой – в позднейших памятниках, в особенности в иллюстрированных октатев‑хах, ясно видно заимствование от Косьмы. Вследствие этого миниатюрам Косьмы приписывается в истории искусства весьма высокое значение{23}.

Глава VIII
Законодательная и административная деятельность Юстиниана. Церковная политика

Юстиниан может считаться первым европейским государем, проведшим до крайних пределов централизацию в своей обширной империи. Теория единой империи, как она преподносилась Юстиниану, требовала для своего осуществления одинакового применения законов и одинаковости судебной практики. Эта сторона деятельности Юстиниана имеет большое культурное значение для всего европейского человечества. По сравнению с блестящими по внешности, но по сущеетъу эфемерными внешними делами, законодательная деятельность представляет собой памятник необыкновенной прочности и живучести и высоко ставит имя Юстиниана между всеми законодателями. Заслуга Юстиниана состоит, впрочем, не в творчестве, не в составлении новых законов, а в кодификации дошедшего до него римского права. При нем и при его содействии памятники римского права были собраны, проверены и сопоставлены между собой, и результаты юридической работы времени Юстиниана составили уже сами по себе драгоценный и незаменимый источник, из которого полной рукой черпали и средневековые ученые, и новейшие юристы. Римское право в кодексе Юстиниана стало универсальным правом всех культурных европейских народов, – в этом историческое и культурное значение вопроса о законодательной деятельности Юстиниана.
Хотя занятия древним римским правом были обычны, и уже со времени Адриана существовала специальная консистория, задача коей заключалась, между прочим, в истолковании законов, но при Юстиниане деятельность этого учреждения получила новое и более широкое направление. С первых же лет своего правления вместе с громадными внешними предприятиями Юстиниан обратил свое внимание на законодательство. В 528 г. им организована была комиссия из десяти правоведов, выбранных из лучших и ученейших людей того времени, во главе которой поставлены знаменитый Трибониан и Феофил. Комиссии предстояло собрать и распределить по содержанию и хронологии императорские указы (leges, constitutiones) со времени эпохи Адриана, как в свое время внесенные в кодексы Григорианский, Гермогенианский и Феодосиевский{1}, так и те, кои изданы были поздней. Предстояла большая и сложная работа, т.к. тогдашние архивы или библиотеки не имели тех удобств, какие имеются в наших библиотеках в виде каталогов и указателей, и т.к., с другой стороны, приходилось изучать неупорядоченный рукописный материал.
Несмотря на громадные трудности, комиссия блистательно и скоро исполнила возложенное на нее поручение, и уже в апреле 529 г. собранные и проверенные тексты императорских указов были опубликованы в XII книгах под именем Кодекса. Это знаменитый Codex Justiniani, который в 534 г. подвергся новой переработке и вышел, так сказать, новым изданием, отменившим старое. Эта последняя редакция или сборник, заключающий в себе от 4600 до 4700 постановлений, от Адриана до 534 г., и составляет тот Юстиниановский кодекс, которым наука пользуется и доныне{2}.
Гораздо более значения имеет другое предприятие того же рода. Пандекты представляют собой совершенно оригинальный и вполне научный юридический труд, исполненный особой комиссией из 15 лиц под руководством того же Трибониана. Здесь предстояло осуществить еще более сложную задачу, именно собрать в одно руководство все прежние объяснения или толкования законов, данные и записанные в свое время римскими юрисконсультами. Обширный материал нужно было разыскивать в рукописных кодексах и подвергать исследованию, причем привлечено было к изучению до 2000 кодексов. В этом предприятии особенно заметна научная подготовка Трибониана и серьезная постановка всего предпринятого дела. Добытый при изучении рукописей материал был распределен по отделам и разделен на 7 частей в 50 книгах. Таким образом, выведен был, по выражению Юстиниана, как бы священный храм или цитадель в защиту древнего права, которое оставалось неупорядоченным в течение 1400 лет.
После издания дигест, иначе пандект, в 533 г. Юстиниан озаботился составлением руководства для начинающих юристов. Таково происхождение и значение Институций в 4 книгах, составленных законоведами Феофилом и Дорофеем. Пандекты вместе с Кодексом известны под наименованием Corpus iuris, на котором и основывалась юридическая практика VI и VII вв. Дальнейшее развитие римского права выражалось в новеллах, т.е. законах, изданных после опубликования Corpus iuris, к которым и нужно обращаться при изучении применения к жизни юридических норм.
Бесспорно, что законодательная деятельность Юстиниана имеет громадное значение в истории европейской культуры. Но нельзя скрывать и того, что слишком поспешная работа выразилась в последней редакции этого замечательного памятника некоторыми недостатками. Так, не устранены некоторые противоречия в статьях древних юристов, встречаются повторения, нет единства и нередки неточности в обозначении содержания приводимых отрывков. Практическое значение его усматривается из того, что он в качестве руководства для судебных учреждений был разослан во все провинции и города и до известной степени обеспечивал единство судебной практики. Все согласны, что он составлен с величайшим уменьем и знанием дела: законы подведены под известные отделы и распределены в хронологическом и предметном порядке, каждая статья носит имя императора и место и время издания. Но это, впрочем, дело специальной критики. Для историка важней отметить в законодательстве Юстиниана те черты, которыми выражается характер и намерения законодателя, а равно черты времени. Очень любопытно, прежде всего, что законы изданы на латинском языке. В этом отношении Юстиниан отдавал дань своей теории восстановления Римской империи, которой границы совпадали с границами известного мира. Уже один из его предшественников, именно Юлиан (361–363), издал на греческом языке распоряжения свои по отношению к восстановлению в империи язычества, основываясь, конечно, на распространенности и культурном значении греческого языка; но, как известно, эти распоряжения имели успех, далеко не соответствовавший ожиданиям императора.
Юстиниан, обращаясь со своими законами к различным народам, жившим в его обширной империи, имел, конечно, больше оснований избрать латинский язык, как язык права, имевший притом широкое распространение в административной практике и в деловых отношениях. Кстати здесь заметить, что греческий язык получает постепенное утверждение в империи вместе с политическим оживлением и религиозным преобладанием эллинского элемента, выразившимся в особенности с тех пор, когда Восток отделился от империи вследствие персидских и арабских завоеваний. Итак, употребляя латинский язык, Юстиниан представляет собой идеалы древнего Рима; точно так же он является представителем древности и в своих воззрениях на абсолютную власть императора и на организацию империи и сочетание различных ее частей под водительством божественного избранника. Но рядом с этим проглядывают и черты нового времени, объясняющиеся частью желанием приспособить законы к новым формам жизни и вновь назревшим потребностям, частью же под влиянием христианства. В вопросах о личном праве привносится смягчающий принцип гуманности (humanitas), а ригоризм в древнем вещном праве уступает требованиям общественной пользы и применениям naturalis ratio.
Приспособляясь к требованиям общественной морали и социальной справедливости, законодательство изменило понятие о семье. Женщина приравнивается в правах к мужчине, прежняя безграничная власть мужа уступает место христианскому взгляду на взаимные обязательства между супругами. Точно так же изменяется идея отеческой власти и по отношению к детям, которые эмансипирируются в смысле свободы брака и в имущественном отношении. Гуманные идеи простираются на положение рабства, смягчая суровые законы и облегчая способы освобождения на волю. В законе о наследстве, определившем права на наследование имуществом для жены, а равно для дочерей и сестер, исследователи усматривают революционный против древних воззрений принцип. И следует признать, что законодательная деятельность даег Юстиниану весьма почетное место во всеобщей истории, которое и останется за ним, несмотря на многие отрицательные стороны его деятельности в других отношениях. Несколько раз и сам он выражал мысль о важном государственном и культурном значении своих законодательных предприятий и приказал, чтобы его законы имели обязательную силу по всей империи, вытеснив из употребления все предшествовавшие правовые нормы. Три высшие школы права: в Константинополе, Риме и Бейруте, получили, между прочим, обязанность следить за чистотой права и заниматься научной разработкой юридических памятников.
Законодательная деятельность не ограничилась упомянутыми выше сборниками. Все текущие вопросы – административные, судебные и финансовые – вызывали ряд особенных императорских указов, которые под именем новелл частью изменяли, частью дополняли постановления, заключавшиеся в дигестах и в Кодексе. Таких новелл в период времени от 534 до 565 г. издано до 154. Они касаются, главным образом, администрации гражданской и церковной, суда, финансовой системы и имеют громадное значение для истории выработки византинизма и эволюции римского права и учреждений. Очень любопытно, между прочим, отметить, что новеллы издавались уже на греческом языке, а пандекты и Кодекс изданы были на латинском. Ясное дело, что Римская империя реформировалась уже в Ромэйско‑Византийскую.
При обзоре административной деятельности Юстиниана нам весьма важно будет проследить по его новеллам новые начала, которые войдут в основание того порядка вещей, что имеет обнаружиться в VII и в особенности в половине VIII в. Но прежде всего бросим общий взгляд на административные мероприятия Юстиниана. В короткое время, на расстоянии 12–15 месяцев (535–536), он издал целый ряд новелл, которыми были затронуты разнообразные и живые стороны государственной и общественной жизни. Найдя расстройство в управлении, осведомившись о жестоких бедствиях населения, страдавшего от вымогательства чиновников и крупных землевладельцев, император решился применить весь авторитет своей неограниченной власти против всеми сознаваемого зла. В заботах об улучшении администрации он идет к расширению учреждений и круга служилых лиц созданием новых органов для контроля, наделением епископов правом наблюдения за гражданскими чинами в епархии и, наконец, устройством новых инстанций, в которые можно было обращаться с жалобами на низших чиновников. Рассуждая как кабинетный мыслитель и полагая, что все его мероприятия будут исполнены в точности, лишь только указы придут по назначению, он плодит канцелярские распоряжения, в которых до самых мелких подробностей разъясняет образ действий провинциальных судей, сборщиков податей и других чиновников. Выставляя главнейшее к ним требование, чтобы они были «чисты на руку» и не высасывали соки из населения, вместе с тем, Юстиниан постоянно предъявлял к ним требование, чтобы они заботились об исправном поступлении податей, и что их служебное положение зависит от исполнения этого требования. Чтобы понять весь трагизм этой проповеди о неподкупности и честности, достаточно указать, что, в то время как составлялись подобные новеллы, в самом дворце продавались за деньги судебные и административные должности и отдавался в аренду сбор податей в провинциях. Хотя в течение своего продолжительного царствования он много раз должен был возвращаться к своим предписаниям, повторять и подтверждать те же самые указы, и хотя уже из этого можно бы вывести заключение, что рекомендуемые им уставы и правила не применяются к жизни, тем не менее, он глубоко верил в практическое осуществление своей системы и не видел того, что, казалось бы, так легко понять. Многие его новеллы носят в своих начальных строках самоуверенные выражения: «Нам удалось при помощи Божией достигнуть (таких‑то) успехов», но эти успехи были только в его воображении, Юстиниан в этом смысле был жертвой созданной им фикции. Его громадные военные и строительные предприятия требовали больших денежных средств и таких трат, которые не покрывались обыкновенными доходами. Чтобы пополнить казну и продолжать несоразмерные с доходами расходы, он решался прибегать ко всяческим средствам и вступать в противоречие с принципами, им же самим одобряемыми и рекомендуемыми. Прежде чем переходить к конкретным фактам, находим уместным дать здесь образец законодательных актов Юстиниана в той мысли, что иным способом нельзя дать понятие о настроении и психике законодателя.
Для образца берем новеллу, излагающую вредные последствия системы продажи должностей{3}: «Случается, что целые ночи и дни мы проводим без сна и в заботах о том, чтобы доставить полезное нашим подданным и вместе угодное Богу. И не напрасно это бодрствование, ибо оно ведет к планам дать счастливую жизнь, свободную от всяких попечений, нашим подданным и принять на себя заботу обо всех. Прилагая всяческое изыскание и тщательное расследование, мы придумываем способ, каким бы можно было освободить их от всякой тяготы и обременения, исключая те обязанности, какие налагает казенная перепись и справедливое обложение. Ибо находим в делах большую несправедливость, которая с недавних пор стала теснить людей и приводить их в бедственное положение, так что они подвергаются опасности впасть в крайнюю нищету и не быть в состоянии уплачивать обычные и установленные по казенным описям подати. Ибо в то время, как бывшие прежде нас цари, а в подражание им и епархи, стали пользоваться производством в должности и чины как доходными статьями, как могли плательщики, вместе с возникшими отсюда поборами и излишним обременением, находить средства к уплате законных и справедливых взносов? Итак, мы стали обдумывать, как бы нам изменить к лучшему то вредное, что замечается в наших провинциях, и нашли решение вопроса в том, чтобы иметь в лице администраторов, носящих гражданские должности в епархиях, людей с чистыми руками, уклоняющихся от всяких взяток и довольствующихся казенным содержанием. Этого не иначе можно достигнуть, как если сами они будут получать свои места бесплатно. Приняв во внимание, что хотя царство наше лишается немалого дохода, но что, вместе с тем, приобретается большая польза для наших подданных, если они не будут подвергаться поборам со стороны своих ближайших начальников, мы нашли, что и царство, и казна выиграют от того, если будут состоятельными наши подданные, и что если будет принята одна и та же система, то произойдет великая и невыразимая польза. Разве не ясно для всякого, что получивший должность за деньги дает не только то, что называется правом на должность{4}, но должен приложить и другое, что входит в многообразное соприкосновение как с дающим, так и с получающим должность… Деньги даются не свои, а полученные заимообразно, а то, что получается в долг, соединено с ростом; итак, следует расчет, что получивший за деньги должность должен возвратить поборами с провинции все, что он издержал на заем, на капитал и на проценты, равно как на все издержки, соединенные с этим займом, присчитать и ту сумму, какую он заплатил начальнику и его окружающим, и что он должен оставить про запас себе на будущее время, когда он уже не будет у власти. Так что ему необходимо будет собрать с подчиненных не втрое против того, что он сам дал, а в десять раз больше. Вследствие этого терпит ущерб казна, ибо, что должно было бы поступить в казну, если бы чиновник имел чистые руки, он употребляет это в собственную пользу, делая плательщика нищим и относя на нашу ответственность его скудость, хотя сам виноват в ней. Сколько и других нелепостей происходит от этих взяток? Ибо занимающие провинциальные должности, если они берут взятки, освобождают виновных в подобном же преступлении, а невиновных присуждают к наказанию, чтобы сделать угодное виновным. От этого идет повальное обращение из провинции в столицу, бегут сюда с плачем иереи, члены городских курий, военные, ктиторы, димоты и землемеры, жалуясь на взятки и притеснения властей, но этим зло не ограничивается, от этого происходят смуты в городах и движение димов… (§ 1).
Все это обсудив и посоветовавшись с данной нам Богом благочестивейщей супругой и сообщив свое мнение тебе, мы издаем настоящий закон, которым определяем: ни за проконсульство, ни викариатство, ни за должность комита востока, ни за другую какую власть консульскую ли или игемонскую, которые обыкновенно называются консуларны‑ми и корректорскими, не допускается никакого права голоса и не позволяется давать за должность какое‑либо приношение, но даром возлагать должность и вносить умеренную плату за знаки власти и письменные акты. К настоящему нашему закону присоединяется табель взносов, какие нужно платить за каждую должность как в наше божественное казначейство, так и в приказ твоего превосходительства за грамоты, или знаки, или акты (§ 2). Определяем, чтобы викарий Азии и архонт Фригии Пакатианы не носил более этого титула, а именовался просто комитом Фригии Пакатианы, и чтобы получал из казны в счет (анноны и капитации) хлебной и поголовной подати то же, что шло ему с той и другой должности, так что вместо двух должностей учреждается одна комитива». Подобное же узаконение делается относительно викария Понта и архонта первой Галатии, вместо двух учреждается комит первой Галатии. Точно так же соединение властей распространяется на провинцию Анато‑лику (§ 5). Провинциальным административным чинам (архонты) подчиняется в провинции без исключения все население: простой народ во всех делах денежных и судебных, служащий класс, хотя бы он находился в подчинении у непосредственных начальников, подлежит ведомству правителя провинции по делам гражданским и судебным (§ 6). Административные чины обязываются под присягой не давать взяток и не обещать таковых, в противном случае платят вчетверо и лишаются имущества и должности (§ 7).
Излагая в следующей статье обязанности правителя по отношению к населению, законодатель переходит в роль учителя нравственности и проповедника и рисует идеальную картину семьи, в которой губернатору принадлежит роль отца, а подчиненным – послушных детей{5}. «По сложении с себя должности, чиновник обязывается в течение 50 дней не оставлять провинции, чтобы дать возможность населению предъявлять к нему иски и требовать с него, если бы он чем несправедливо от них попользовался. Местному епископу предоставлялось при этом производить словесное дознание» (§ 9).
Ставя каждому в обязанность тщательное наблюдение за тем, чтобы подати вносились в казну без недоимок, законодатель{6} говорит: «Вы должны знать, что‑военные расходы и преследование неприятелей требуют большой внимательности и не могут быть производимы без денежных средств и не выносят ни малейшего промедления времени, притом же и я не из тех, который бы хладнокровно смотрел на сокращение пределов Ромэйской империи. Напротив, завоевав всю Ливию и поработив вандалов и с помощью Божией надеясь исполнить и многое другое больше этого, я требую, чтобы казенные подати поступали безнедоимочно, справедливо и в определенные сроки» (§ 10).
«Великому Богу и Спасу нашему Иисусу Христу все пусть воздадут благодарственные гимны за этот закон, который создает для них великие преимущества: жить спокойно в своих отечественных местах, с уверенностью в завтрашнем дне, пользоваться своими имуществами и иметь справедливых начальников Ибо и мы с той целью издали настоящее распоряжение, чтобы, почерпая силу в праведном законе, войти в тесное общение с Господом Богом и препоручить Ему наше царство, и чтобы нам не казаться невнимательным к людям, которых Господь подчинил нам на тот конец, дабы мы всемерно берегли их, подражая Его благости. Да будет же исполнен наш долг перед Богом, ибо мы не преминули исполнить по отношению к нашим подданным все доброе, что только приходило на ум. Ибо, желая уничтожить эти презренные и рабские хищения и предоставить нашим подданным возможность жить в благополучии под местными властями, мы озаботились тем, чтобы давать им должности безвозмездно, дабы и им не повадно было делать преступления и грабить народ, ради счастья которого мы подъяли всякий труд, не решаясь брать за образец наших предшественников, которые за деньги давали должности, отнимая у самих себя возможность требовать справедливости от несправедливых властей» (§ 11).
Мы привели почти целиком содержание новеллы. Можно бы задаться вопросом, почему законодатель так много говорит о нравственном значении своих мероприятий и почему к основной теме – запрещение давать должности за деньги – привлечено столь много не относящегося к делу? Если из свидетельств современников нам доподлинно известно, что продажа должностей продолжалась при Юстиниане со всей свободой и публичностью, то как грустно становится при чтении прекрасных мыслей и нравственных правил, бросаемых на ветер и ничем не связывающих самого законодателя? Но в новелле, кроме сентенций, есть реальные факты, которые вводят в действительную жизнь и с которыми следует считаться.
В смысле конкретных фактов в новеллах довольно последовательно проведена система административных преобразований, вместе с которыми введены новые начала в управление провинциями. Эта сторона деятельности Юстиниана тем более заслуживает внимания, что в ней можно видеть подготовительную стадию к позднейшим реформам, осуществленным императорами иконоборческого периода. Именно, отказавшись от старой системы дробления административных округов на незначительные по протяжению территории, на которых притом же гражданская и военная власть делилась между двумя начальниками, независимыми один от другого, Юстиниан расширил административные округа, сплотив их в сильные территориальные единицы посредством подчинения двух провинций власти одного генерал‑губернатора с предоставлением ему военной, гражданской и судебной власти. Этим преобразованием, с одной стороны, усилен был авторитет провинциальных чинов посредством поднятия служебного ранга и получаемого губернатором от казны содержания, с другой – самые провинции вследствие этой меры получили более устойчивое положение и до известной степени стали деятельней в борьбе с внешними и внутренними бедствиями, разъедавшими империю. Подразумеваемые реформы касались по преимуществу восточных провинций: Писидии, Ликаонии, Исаврии, Еленопонта, Пафлагонии, Армении, Азии, Фригии, Галатии, Анатолики, Египта и некоторых европейских, как Фракия. Относящиеся сюда новеллы, сообщая некоторые специальные сведения о провинциях, позволяют вникнуть в цели и намерения законодателя, руководившегося, между прочим, соображениями о племенных группах населения, и, вместе с тем, дают живое представление о том типе власти, какой рисовался в уме Юстиниана.
Позволяем себе привести новеллу, касающуюся преобразования Писидии, с которой начинаются преобразовательные опыты императора{7}: «Никогда бы, думаю, и старые римляне не были в состоянии составить свою обширную империю при посредстве малых и незначительных административных органов, и чрез них всю, так сказать, вселенную захватить и привести в порядок, если бы они системой снаряжения в провинции высших сановников не приобрели авторитетного и почетного положения и не предоставили гражданской и военной власти таким людям, которые оказались способны пользоваться той и другою. Такие начальники носили имя преторов, им предоставлялась и административная, и законодательная власть{8}, почему и судебные учреждения стали называться преториями. Размышляя об этом, снова вводя в управление древние обычаи, воздавая почтение ромэйскому имени и усматривая, что в необширные провинции назначаются ныне две власти и никоторая из них не отвечает своему назначению, почему в тех провинциях, где есть гражданский и военный начальник, всегда происходят между тем и другим раздоры и распри из‑за широты власти, мы пришли к решению соединить ту и другую власть, т.е. военную и гражданскую, в одну схему и дать получившему такое назначение снова наименование претора, так что он и предводительствует военными отрядами, расположенными в этой области, и пользуется вышеупомянутым званием, и издает законы, что было издавна привилегией преторов, и пользуется содержанием, присвоенным той и другой должности, и полицейским отрядом в 100 человек{9}. Так он поддержит свой авторитет и будет внушать страх разбойникам и обидчикам. Что он должен иметь чистые руки, об этом говорено в недавно изданном законе. Почему мы прилагаем этот закон прежде всего для Писидии, это потому, что у прежних хронографов мы нашли известие, что во всей стране господствовало писидское племя, и ныне, по нашему мнению, эта страна нуждается в большей и сильнейшей власти, поелику в ней находятся большие и многонаселенные деревни, которые часто между собой находятся в борьбе, и поставить твердую власть в этих разбойнических местах, где на одной вершине Лика находится убежище ликокрани‑тов. В эту область нужно являться не мирным порядком, а военным.
Назначенный на такую должность чиновник (место жалуется всегда даром, дабы и он всегда был непричастен взяток и довольствовался казенным содержанием) должен относиться к своим подвластным справедливо, нелицеприятно и решительность растворять человеколюбием. Он заботится об изгнании из области проступков человекоубийства, блуда, похищения дев и об уничтожении всяческой неправды и должен наказывать по нашему закону тех, кто окажется виновным в этих преступлениях, и никому не делать поблажки, но по отношению ко всем соблюдать одинаковую справедливость, согласно нашим законам, и приучать наших подданных жить и управляться по законам. Так что не позволяется жителям провинции приходить сюда из‑за неважных дел и утруждать нас, но прежде должен выслушать и разобрать дело сам правитель (§ 2). Обязанности его не ограничиваются вышеизложенным, на его попечение возлагается благосостояние городов. Он должен наблюдать за делами городов и не допускать, чтобы они терпели в чем ущерб: исправлять каналы для воды, наблюдать за исправностью мостов, стен и дорог; принимать меры, чтобы бывающие в области сборщики не обременяли в чем наших подданных, и не усвоивать себе недавно укоренившегося дурного обычая издавать распоряжения на счет стеностроительства и исправления путей и других бесчисленных поводов… С целью снова видеть провинции густонаселенными и в видах достижения того, чтобы стекающаяся сюда масса народа не опасалась возвратиться в места своего обитания из‑за злобы местных властей, мы постановили законом, чтобы твое превосходительство пользовалось соединенной властью над Писидией, военной и гражданской, и одинаково имело заботу о гражданском и военном управлении (§ 3).
Титул назначаемого в Писидию администратора будет претор Юстиниан Писидии. Ему подчиняется преторианская стража или полицейский отряд в сто человек. Отличия власти его: серебряное кресло, секира и связка прутьев и военная власть{10}. Для того пожалована ему власть над военными людьми, чтобы он учил их и упражнял, и приготовлял к действиям против разбойников, и укрощал нравы наших подданных, и не позволял городам производить смуту и жителям деревень слишком вольничать по отношению к казенным интересам{11}. Власть претора Писидии вносится в ранг сиятельных архонтов, так что все привилегии, свойственные прежним викариям, а нынешним комитам юстиниановским Фригии, Пакатианы и первой Галатии и комиту Востока, усвоятся и ему. Он носит титул сиятельного архонта, и возбуждаемые им апелляционные дела разбираются здесь, будучи вносимы в суд епарха и заслушаны в присутствии квестора нашего божественного двора (§ 4). Содержание претору Писидии с поголовного и хлебного обложения – солидов 300». Приведенное содержание новеллы о назначении и правах претора Писидии может быть рассматриваемо в смысле гораздо более широком, т.к. оно легко прилагается к губернаторам всех провинций, которые подверглись преобразованию в этот период. Таким образом, с теми же самыми целями усилены были соседние с Писидией провинции: на востоке Ликаония, на юге Памфилия. Приобретают интерес лишь некоторые подробности, какие законодатель находил нужным вставить в издаваемые им акты. Так, в новелле, трактующей о правах и обязанностях модератора Еленопонта{12}, Юстиниан дает сведения о сделанных им приобретениях у Кавказских гор. Две провинции, Понт Полемона и Еле‑нопонт, расположены были по южному побережью Черного моря, от Синопа на восток. Признавая, что обе эти провинции, заключавшие в себе 13 городов, не были значительны, и что соединением их в одно управление может быть достигнута польза для обеих областей, Юстиниан присоединяет, что за границей византийской провинции приобретены им Лазика с городом Петрой, равно как у персов отнятые города{13}, находившиеся, по всей вероятности, в так называемой персидской Армении. Затем следовала земля цанов и независимые племена: сванеты, скимны, апсилы и авазги. При организации провинции Армении законодатель упоминает о варварском законе, в Армении действующем, по которому женщины исключаются из права наследования. Вводя обязательно действовавшие в империи по этому вопросу законоположения, Юстиниан прибавляет: «Для того и послали мы к ним наши законы, чтобы согласно с ними они устраивали свою жизнь»{14}. Но в организации Армении был нарушен принцип централизации, как это видно из устройства четырех провинций этого имени{15}. Лежащие ближе к Константинополю черноморские провинции Гонориада и Пафлагония также подверглись преобразованию и подчинены одной гражданской и военной власти в лице претора Пафлагонии. Эта провинция находилась в соседстве с Вифинией, и уже при Юстиниане границы их не имели строгого разделения{16}.
Как в самой редакции новеллы нельзя не видеть некоторой неупорядоченности, выражающейся в многословии и в частых повторениях уже сказанного, так и в практическом их применении замечается неустойчивость. Император не раз прибегал к отмене ранее принятых распоряжений, хотя бы, например, в организации Еленопонта и Армении, то соединяя, то снова раздробляя раз установленные провинции. Между рассматриваемыми законодательными памятниками наиболее выражает характер Юстиниана его эдикт об управлении Египта и Александрии{17}. Реформы управления в Африке введены были с 1 сентября 534 г.
Во главе гражданского управления провинции поставлен префект претории, которому подчинены все области гражданской жизни: администрация, законодательство, правосудие и финансы. Огромный штат чиновников и семь административных округов служили внешним выражением вновь созданного порядка вещей. Стоит остановиться здесь вниманием на том, что в Африке проведено было Юстинианом полное разделение гражданской и военной власти, между тем как в то же самое время в Азии и частью в Европе рядом новелл устанавливаются абсолютная пригодность и неизбежность для блага империи централизации провинциальных административных округов и соединение военной и гражданской власти в одних руках, – таков основной мотив рассмотренных выше законов, изданных в 535 и в ближайшие годы. И тем любопытней это явление, что Африка была недавно завоевана и нуждалась в сильной военной охране. Фактически, однако, теоретическая постановка дела скоро была заменена входившим по всей империи в обычай соединением гражданской и военной власти. И действительно, начиная уже с 535 г., как префект Соломон был главнокомандующим всей африканской армии, так и сменивший его в 536 г. патрикий Герман, племянник Юстиниана, совмещал в себе всю полноту гражданской и военной власти.
Можно таким образом полагать, что, несмотря на внешние формы, в существе та же эволюция совершается и в Африке, что и в других частях империи. Здесь ход вещей привел к образованию особой степени централизации гражданской и военной власти в лице экзарха{18}.
Упомянутый выше эдикт касается одной части африканской диоцезы, именно Египта, и обращает на себя внимание по специальному значению Египта и Александрии для Константинополя. Имеем в виду то обстоятельство, что Египет играл важную роль в хозяйстве империи, т.к. хлебное продовольствие Константинополя зависело, главным образом, от своевременного и правильного подвоза хлеба из египетских портов и преимущественно из Александрии. Понятна поэтому забота правительства хорошо поставить эту столь важную статью египетской администрации.
И действительно, в приводимом ниже законе встречаем весьма любопытные подробности как вообще о генерал‑губернаторе двух провинций под именем Египта I и II и вместе города Александрии, так и об организации поставки хлебных грузов, которая вводит нас в существо этого первостепенного в жизни столицы империи вопроса: «Если от нашего внимания не ускользают и самые незначительные дела, то тем больше внимания мы должны уделять важным вопросам, имеющим государственное значение, и не оставлять их без должного рассмотрения и упорядочения. Итак, принимая во внимание, что в прежнее время казенные сборы пришли в такое замешательство в египетском округе, что здесь положительно не имели представления о состоянии этого дела в стране, мы удивлялись беспорядочному ведению его, пока Господь не благоволил предоставить его нашему попечению. Доставка хлеба из Египта совсем приостановилась; плательщики утверждают, что с них все стребовано, деревенские старосты{19}, обыватели, сборщики и, в особенности, местные власти так запутывали это дело, что оно никому не могло быть известным, оставаясь выгодным для всех, непосредственно к нему прикосновенных. Итак, в убеждении, что нам никогда бы не удалось осветить и надлежащим образом поставить это дело, если бы оставили его не выделенным из состава других дел, мы решились августалия, заведующего управлением Египта, ограничить в области его ведения и направить его внимание на скромные заботы. Вследствие того повелеваем, чтобы августалий властвовал как Александрией, так и обеими провинциями Египта, за исключением городов Менелаита и Ма‑реота. Так как Александрия есть большой и многонаселенный город, то августалию принадлежит в нем и военная власть, дабы не было разделения на две власти, и дабы один муж владел этим постом, имея под своей командой и всех стратио‑тов, как расположенных в Александрии, так и в обоих Египтах (§1). Он должен иметь попечение о благосостоянии города и предупреждать могущие быть в нем беспорядки. В его личном подчинении находится отряд военных людей в составе 600 человек (§ 2). Повелеваем, чтобы главной заботой чиновника, имеющего титул августалия, была правильная организация дела перевозки хлебных грузов, так что как сам сиятельный августалий, так и подчиненный ему военный отряд, под личной ответственностью и под гарантией имущественной, всю заботу полагает на то, чтобы собрать указанный хлебный груз и послать его в установленное время. Он обязан как стребовать хлебные взносы с Египта, так неукоснительно принять хлеб и погрузить на суда и своевременно отправить его в столицу в том количестве, какое установлено хлебным законом. Точно так же и тот продовольственный запас, который мы жалуем городу Александрии, он должен собирать с Египта и с других мест и употреблять его на содержание города (§ 4). Что касается хлеба, доставляемого из мест, ему не подчиненных, он без промедления должен принимать его и направлять в столицу, принимая самые строгие меры, чтобы не производилось вывоза из подчиненных ему городов и епархий, ни из мест и пристаней и устьев рек, прежде чем хлебный караван не отойдет от города Александрии, разве только по особенному разрешению нашего величества или по распоряжению твоего приказа (§ 5). Если же, однако, египетский хлеб не будет отправлен из Александрии в столицу до истечения августа месяца, и если Александрия не будет снабжена продовольствием в сентябре месяце, да будет известно, что твое управление подвергается штрафу по расчету в одну номисму на каждые недостающие три артавы – одинаково чиновник и простой обыватель и его наследники и заместители, пока не взыскана будет вся недостающая сумма – на три артавы одна номисма (§ 6). Поелику же забота о поставке хлебного каравана нераздельно связана с статьей о корабельной подати, необходимо и об этом поставить решение, чтобы всему предприятию уделить должное внимание. И прежде всего лицо, приставленное для сбора пошлины с кораблей, не имеет права вмешиваться во все роды казенных пошлин и некоторым плательщикам делать поблажки за уплату взятки, и вследствие этого наносить ущерб казне, а с других брать пошлину свыше меры и, таким образом, вносить в это дело беспорядок (§ 7). Так как твоя неусыпная заботливость поставила нас в известность, что всего в александрийской гавани собирается с кораблей восемь мириад номисм (80 000), и что хлебный караван составляет восемьсот мириад (т.е. восемь миллионов), постановляем, чтобы сборщику корабельного выдавалась сумма в 80 000 номисм с подчиненных провинций, городов и мест. Таким образом, сиятельный августалий и подчиненный ему полицейский отряд произведут сборы с городов, мест и лиц корабельной пошлины, назначенной с Александрии и двух Египтов. Эта сумма собирается под личной ответственностью августалия и сборщика корабельной пошлины, который распоряжается с ней по установленному обычаю и выдает плату корабельщикам за поставку хлебного каравана» (§ 8)
Пропуская затем несколько статей, касающихся общих мер по отношению к сбору податей с Египта, назначенных в государственное и частное царское казначейство, остановимся еще на некоторых специальных постановлениях, знакомящих с хозяйством города Александрии: «Считаем необходимым внести в настоящий закон и нижеследующее. Твоя светлость, производя тщательное исследование о городе Александрии, сделала открытие акта из времени царя Анастасия, когда Мариан, стоявший во главе провинции, составил окладной лист города, в котором обозначил в отделе расходов на различные статьи расход в тысячу четыреста шестьдесят девять золотых{20}, т.е. 492 золотых на общественные бани, 419 на так называемый антиканфар, 5581/2 – сборщику корабельной пошлины, всего 1469 золотых. По этой статье есть сбережение в пользу города 100 номисм, да за 36 жеребят, по обычаю жертвуемых августали‑ем городскому ипподрому, 320 золотых. Но с течением времени, лет 15 назад, по нерадению одних, по преступности других и по мошенничеству большинства денежные взносы начали падать, так что и общественные бани лишились указанной выше суммы, и корабельная пошлина своей доли в 5581/2 номисм. Поводом для этого были разные изъятия, сделанные или нашим двором, или твоим приказом, вследствие чего начался беспошлинный вывоз посуды и других товаров, подлежащих вывозной пошлине, ради чего стали уменьшаться доходы (§ 15). Повелеваем не делать никаких нововведений против прежних установлений и держаться порядка, бывшего до времени Стратигия … Но из всей суммы 1889 номисм сложить в пользу города 369 золотых и вносить по этой статье лишь 1520 золотых, из коих 320 золотых отсчитывается в пользу августалия за тех 36 жеребят, которых он по старому обычаю должен выдавать управлению александрийского ипподрома, остающиеся же 1200 номисм засчитываются ему же в содержание» (§ 16).
Далее законодатель переходит к дукату Ливии, центр управления коего находился в городе Паратоний, т.к. дукат этот не мог своими средствами покрывать всех расходов по управлению, то к нему были присоединены два города из провинции 1‑й Египет: Мареот и Менелаит. Относящаяся сюда статья новеллы приобретает особенный интерес ввиду данных, изложенных в § 19: «Дабы не подать повода к изворотам, и дабы не говорили, что издержки не соответствуют количеству доходов, мы обозначим действительный канон идущих в твой приказ взносов с указанных провинций и мест, т.е. с Ливии и городов Мареота и Менелаита, и какие предстоит делать издержки на содержание дуки и подчиненного ему полицейского отряда и на выдачи лицам и учреждениям (τα σολέμνια) и на содержание военных людей. Так как августалий не имеет власти над упомянутым дукой и подчиненными последнему местами, то дука и гражданский правитель Ливии имеет всю власть в этой области и по судебным делам, и по сбору податей, так что Ливия подчинена власти дуки, и все жители страны, и землевладельцы, и живущие на их участках, хотя бы жили они в других провинциях, и только владения их находились в областях, подвластных дуке». К сожалению, в дальнейшем изложении статьи оказались пропуски.
По отношению к доставке хлебного каравана дополнительные данные имеются в 22‑й статье, трактующей о фива‑идском дукате, которому так же, как и Ливии, усвоено наименование limes, пограничная область (по‑гречески λιμιτόν), и который имеет в своей области всю широту власти, как августалий. Место о хлебном караване читается так: «На нем лежит забота и ответственность всемерно и прежде всего собирать хлеб для хлебного каравана и высылать его для передачи августалию Александрии и неукоснительно содействовать тому, чтобы в указанные сроки… весь хлеб, идущий с его провинций, мест и городов и назначенный для хлебного каравана, посылаемого в столицу, без задержки был препровождаем к месту своего назначения. Предназначенный для отсылки хлеб должен быть мерою нагружен на речные суда в срок по 9‑е число августа и доставлен в Александрию не позже 10 сентября и сдан августалию или уполномоченным на то от него лицам, а часть хлеба, получаемая на продовольствие Александрии, должна быть доставлена не позже 15 октября. В случае же, если к назначенному сроку недоставлен будет хлеб, то на каждые три артавы недоставленного хлеба будет стребована 1 номисма. Таковая ответственность лежит на нем не пожизненно только и не на время нахождения у власти, но остается на нем и тогда, когда он будет частным лицом, и по смерти переходит на его наследников» (§ 22).
Новеллы составляют весьма благодарный и не вполне еще использованный материал для администрации и вообще внутреннего состояния Византии в изучаемый период. Рассмотрение преобразовательных опытов Юстиниана по администрации приводит нас к заключению, что строго проведенной системы и плана в этой области едва ли можно заметить; император, правда, высказывает мысль, что власть должна быть импозантна, обладать авторитетом, что разделение провинций на мелкие административные округа вредит делу, но незаметно у него последовательности в применении к делу этого принципа. Так, появляются четыре Армении, и притом на восточной окраине, в соседстве с Персией и кавказскими полузависимыми племенами; прибавим, что и в администрации Египта строго проведена лишь та мысль, чтобы была обеспечена правильность подвозки в столицу хлебных запасов, и ни разу не указана необходимость перехода к той форме управления, которая выразилась в создании экзархата в конце VI в. Что касается цифровых данных относительно корабельных пошлин, собираемых в Александрии, и количества хлеба, доставляемого в столицу, равно как других расходных статей, обозначенных в номисмах или золотых, то следует принять в соображение, что фунт золота имел 72 номисмы, или золотые монеты, и каждая номисма представляла ценность от 4 до 5 рублей. Чтобы дать себе, далее, приблизительную идею об относительной, применительно к тогдашнему времени, ценности металла, нужно увеличить стоимость монетной единицы в четыре раза.
В заключение скажем несколько слов о церковной политике Юстиниана. Стоя на страже церковного единства, он должен был вести борьбу с двумя главными еретическими течениями своего времени: монофизитством и арианством. Арианство было представлено двумя нациями германского корня, и оба народа были стерты, сметены с лица земли: в Африке и на некоторое время в Италии Церковь вернула себе прежнее единство. Нет ничего приятнее Богу, высказывал Юстиниан, как соединение всех христиан в одно стадо. Средоточием монофизитского движения являются Сирия, Палестина и Египет. На эти цветущие провинции направлена была церковная политика Юстиниана. В отношении к еретикам светское законодательство действовало по правилу: справедливо лишать благ земных того, кто не почитает истинного Бога. Правительство употребляло против еретиков мероприятия материального воздействия – ограничение в имущественных правах и конфискацию. Беспощадное применение такого рода системы разорило и обезлюдило Сирию. В начале царствования Юстиниана пострадало в одной Сирии до 50 монофизитских епископских церквей. Епископы были лишены кафедр, их церкви понесли страшный материальный урон. Последовательное применение системы беспощадного преследования монофизитов в течение долговременного правления Юстиниана в конце погубило цветущую и важную провинцию. Лишь Феодора давала гонимым монофизитам некоторый отдых.
Для характеристики того, как понимал Юстиниан вероисповедную свободу в отношении еретиков, припомним, что все дела о религии и о всем с нею связанном подлежали церковному суду, монофизиты судились православными епископами и монахами. Особенно монашество заняло в V и VI столетиях руководящее положение в области церковной политики, и его Влияние было направлено в сторону крайних мер против еретиков. С мнением монахов считались государи. Симеон Стилит, подвизавшийся 40 лет на столпе, принимал послов от Феодосия и Пульхерии, привозивших ему царские грамоты, и давал правительству свои советы по церковным делам. Между тем, все вопросы церковной политики имели для империи в VI столетии крайне важное и деликатное значение. С ними были связаны жизненные интересы всего Востока, особенно Сирии. Правительство само упоминало в похвалу себе, что до 70000–80000 еретиков было изгнано из Сирии. Страна должна была запустеть. Насильственное, вызванное религиозными гонениями опустошение Сирии и до сих пор может быть засвидетельствовано состоянием опустевших городов и селений. В безлюдных и безводных пустынях Сирии попадаются селения и помещичьи виллы с окнами и галереями кругом домов, с террасами и лестницами и с различными службами, производящие на путешественника такое впечатление, что как будто жившее в них население лишь недавно покинуло эту местность, оставив свои дома под угрозой какой‑то опасности. Но Сирию обезлюдило не персидское или арабское нашествие, но религиозное преследование. Религиозная политика Юстиниана подготовила порабощение этой страны арабами. В то время, как гонимые православными монофизиты массами покидали Сирию и искали приюта в Персии и Египте, до 500 монофизит‑ствующих монахов пришли в столицу, где императрица Феодора дала им покровительство и приют. Она обратила в монастырь дворец Ормизды, где гонимые монофизиты нашли себе пристанище. Источники повествуют (Иоанн Ефесский), как император иногда посещал эту новую обитель, основанную в его же дворце для гонимых им еретиков. Такова неискренность императора, особенно рельефно проявившаяся в церковных делах.

Глава IX
Обложение земли податями. Земельный кадастр при Юстиниане. Заключительные выводы

Выяснить те условия, в которых находилось провинциальное население империи, и оценить экономические средства управляемого чиновниками Юстиниана государства, покрывавшие громадные расходы на его военные и строительные предприятия, представляется хотя и весьма любопытной, но недостижимой по состоянию источников задачей. В новеллах мы видели применение всяческих карательных средств и угроз, которым подвергается не только сам нечистый на руку щщвитель, но и его наследники – с целью не допустить ни малейшего ущерба казенного добра, но фактически эти суровые меры не изменяли нравов и входили в обычный административный обиход того времени. т.к. помимо таможенных пошлин, взимаемых с торговых людей, и корабельных взносов, о значении коих можно судить по количеству сумм, собираемых с хлебного каравана в Александрии, главные материальные средства государство заимствовало из земельного налога, то понятно, что Юстиниан в своих заботах о финансовых средствах империи должен был серьезно считаться с системой принятого в империи обложения земель и способами практического осуществления этой системы. Действительно, в новеллах Юстиниана неоднократно находим требование, чтобы сборщики податей соображались с местной писцовой книгой и с описями крестьянских имуществ и обязательно выдавали расписки или квитанции в получении земельного налога с точным обозначением участка и суммы, идущей с него в казну.
Это приводит нас к вопросу о провинциальном цензе и к системе римского земельного обложения. В общих чертах цель провинциального ценза состояла, во‑первых, в исчислении населения и в разделении его на классы по возрастам – в целях раскладки податей и рекрутской повинности; во‑вторых, в приведении в известность количества земли и хозяйственных статей, подлежащих обложению. Оба эти понятия и заключаются в выражении απογραφή и descriptio. Но существенная и более важная задача ценза заключалась в установлении нормы обложения земли налогом. Для этого требовалось определить, так сказать, правовую качественность отдельных участков, т.е. отделить государственные земли от общинных и частновладельческих и затем произвести измерение и обмежевание каждого участка. Наконец, предстояло выяснить общую квалификацию земли по ее качественности, производительности и доходности, дабы югер виноградной плантации и югер плохой пахотной земли не обложить одинаковым налогом. Это обширное предприятие осуществлено было Августом и его преемниками.
Более ранние известия о римской писцовой книге почерпаются из сочинений ученых юристов II и III вв. В сочинении Домиция Ульпиана{1} дана следующая формула переписи. Отметив наименование участка, округ, селение и два соседних имения, перепись должна была заключать:
1) обозначение югеров пахотной земли и средней урожайности за 10 лет;
2) количество земли под виноградником;
3) масличные насаждения;
4) луга и сенокосы;
5) пастбища;
6) лес; наконец,
7) рыбные ловли и соляные варницы. На основании этих данных производилась раскладка земельной подати.
При императоре Диоклетиане (284–305) произошли важные изменения в податной системе, коснувшиеся и формы писцовых книг. К этому времени уже не было правового различия между римским народом и подчиненными ему провинциалами, которые при Каракалле (211–217) получили право римского гражданства. Диоклетиан докончил уравнение Италии с провинциями, распространив поземельную подать, собираемую прежде только с провинций, и на Италию. Известная нам из Упьпиана программа для составления писцовых книг получила тогда же некоторые изменения, от способа объяснения которых зависит весьма многое в занимающем нас вопросе. Затруднения возбуждает здесь термин iugum и его отношение к господствовавшей единице измерения – югеру. Именно Диоклетиан принял за основание при раскладке поземельной подати условную меру земли, которая при всех различиях качественности, производительности, доходности и объема должна была оставаться, однако же, нормой в обложении земли податью. Принятая за норму единица земли называлась iugum или caput, а идущая с нее подать – iugatio или capitatio. Но смысл термина, который не имеет ничего общего с принятыми тогда мерами поверхностей – iugerum, actus и centuria, – нуждается в особых объяснениях и служит предметом разных толкований. Нужно ли видеть в термине iugum фиктивную величину, подлежащий обложению хозяйственный и земельный капитал в 1000 солидов, как утверждают одни, или же действительную и реальную величину, т.е. определенной меры земельный участок, как думают другие? Отвлеченное или реальное понятие заключается в iugum?
Самыми важными представителями первой теории служат весьма авторитетные имена Савиньи и Моммсена{2}. Савиньи высказывается по этому поводу следующим образом: податная гуфа (die Steuerhufe‑iugum) может быть представляема в двояком смысле: или как реальная величина, или как идеальная. В первом случае нужно предполагать участки с определенными границами и одинаковой цены (по римскому праву в 1000 солидов), следовательно, то большей, то меньшей меры, смотря по производительности. Эти реальные податные гуфы и будут непосредственным объектом земельной подати, так что каждая облагалась бы одинаковою суммой; участки отдельных собственников или образовали бы часть такой гуфы (iugum), или заключали бы в себе многие гуфы. Во втором случае нет никаких видимых гуф, а есть только определенные податные ценности земли (в размере 1000 солидов), и каждый отдельный участок облагался бы земельною податью пропорционально цене его по отношению кгуфе, т.е. соответственно трети или четверти гуфы или 2, 3, 10 полным гуфам. Таково вообще было бы единственное значение податной гуфы. Савиньи предпочтительно останавливается на теории идеальной податной гуфы в противоположность к реальной и видит подтверждение своего взгляда, между прочим, в следующих словах Аполлинария Сидония: «Capita tu mihi tolle tria», т.е.: «Запиши за мною в писцовых книгах тремя туфами меньше»{3}. Очевидно, если б император отнял у просителя три реальных capita, последний проиграл бы. Точно так же произведенная в XVIII в. в Мекленбург‑Шверинском герцогстве податная реформа, причем принята была за норму идеальная гуфа в 300 шеффелей посева, которая и обложена податью в 9 талеров, служит для Савиньи подтверждением и объяснением римского учреждения{4}.
Против Савиньи, однако, выставлены были возражения, направлявшиеся к утверждению теории, против которой он ратовал. Эти возражения основываются на новых данных о термине iugum, заимствуемых из так называемого Сирийского законника, изданного в первый раз в последней, четверти прошедшего века{5}. О времени и обстоятельствах происхождения этого во многих отношениях замечательного памятника можно сказать следующее. Первое издание Сирийского законника, сделанное по единственной рукописи, найденной в Британском музее, выяснило, что сирийский перевод первоначального греческого оригинала сделан был в первой четверти VI в. в сирийском Иераполе; что же касается греческого оригинала, то составление его нужно относить к гораздо более раннему времени. По отношению к составителю и преследуемым им целям высказывается мнение, что он служил практическим руководством для потребностей церковного суда и администрации и употреблялся как в канцеляриях патриарха и епископов, так и в деревенских церковных общинах. Первоначальная его редакция, распространяясь по различным общинам, испытывала постепенные изменения и прибавки, имевшие местное значение. То обстоятельство, что Сирийский законник имел одинаковый авторитет на Западе и Востоке, в империи и Персидском царстве, у яковитов и несториан, служит доказательством, что он происходит из того времени, когда споры о природе Христа не разделили еще на два лагеря христианский восточный мир. С течением времени к лондонской присоединились еще три ватиканские рукописи, значительно расширившие интерес, связанный с изучением этого памятника. Но независимо от всего прочего Сирийский законник должен быть оцениваем с точки зрения его практического применения и распространения на всем Востоке под магометанским господством. В этом памятнике есть одно весьма важное место о римской податной системе, дающее новые данные к определению смысла податной единицы (iugum). Оно так важно в истории вопроса о земельном обложении, что каждый дальнейший шаг в этом отношении будет зависеть от понимания данных, заключающихся в Сирийском законнике{6}.
Мы узнаем, что Диоклетиан предпринял новое измерение земель и распределение их на классы в видах обложения податями. Была ли эта мера проведена во всем государстве или только в восточных провинциях – об этом нельзя сказать положительно на основании неопределенного выражения: измерил земли; точно так же неясно – было ли это первое подобное измерение или же ему предшествовали другие, сделанные по распоряжению Августа или последующих императоров.
Важнее всего – понятие «iugum» в смысле податной гуфы: видеть ли в ней реальную или только идеальную величину, согласно воззрению Савиньи. Ясно, что iugum не есть мера плоскостей, как iugerum, но что iugum есть для поземельной подати образованная единица, в которую входило то большее, то меньшее количество югеров, смотря по качеству земли. Различаются участки виноградные, масличные, пахотные и пастбищные; притом масличные насаждения распадаются по качеству на два, а пахотные земли – на три класса. Получаются следующие категории: 1) относительно виноградников принято считать 5 югеров или 1 плетр за 1 iugum; 2) относительно пахотной земли: а) первого качества – 20 югеров или 40 плетров (за 1 iugum); б) второго качества – 40 югеров; в) третьего качества – 60 югеров; 3) относительно масличных плантаций: а) первого качества – 225 рут (за 1 iugum); б) второго качества 450 рут; 4) относительно пастбищ не дано никакой системы измерения. Пастбищная земля вносится в писцовые книги и облагается определенной податью (συντέλεια) в 1, 2 или 3 денария ежегодно. Слово συντέλεια может указывать здесь на понятие «compascua», или общинный выгон.
Относительно значения iugum, указав на различие мнений Моммсена – Савиньи и Марквардта, Брунс высказывается таким образом: нет никаких оснований заключать, что iugum образуется посредством реального сложения югеров. Если утверждается, что 5 югеров виноградника принимаются за 1 iugum, 20 югеров пахотной земли дают анноны с 1 iugum, 225 рут масличных деревьев дают анноны с 1 iugum, 40 (или 60) югеров земли худшего качества дают 1 iugum, из этого можно выводить лишь то, что подать всегда определяется по iuga, что каждый iugum облагается одинаковою суммой; но какое количество югеров земли входило в податную сумму, идущую с iugum, это зависело от качеств земли, от распределения на классы: 5 югеров виноградной плантации, равно как 11/8 югера под маслиной, платят подать за один iugum, подобно тому, как 20 югеров пахотной земли, следовательно, первые и последние принимаются за 1 iugum. Из этого следует, что имеющий, например, 10 югеров пахотной земли платит только половину той суммы, которою обложен iugum. Но чтоб его 10 югеров сопричислялись к другим 10 для составления реального iugum, об этом нет указаний в приведенных словах.
Неясно притом же, к чему могло бы служить сочетание югеров одного или различных собственников в один реальный iugum. Каждый владелец платит с своей земли такую долю, которая получалась из пропорционального отношения его собственника. Но высшее управление, конечно, рассчитывало сумму обложения и взимания с целых округов или провинций только по совокупности принятых для них iuga, вся же сумма югеров, принадлежащих отдельным поземельным собственникам округа, составлялась по системе классификации земель, подведенных под соответствующее число iuga, которые и определяли податной итог. Таким образом, представляется ненужным и вполне бесцельным делом – назначать реальную межу для каждого iugum и устанавливать в каждом ряд определенных отдельных и действительных югеров. Представим себе такой случай, когда различные роды участков и земли различной качественности перемешаны – случай часто повторяющийся, – что они принадлежат разным собственникам, и что число югеров одного лица не составляет целого iugum или, наоборот, больше iugum; тогда пришлось бы или пополнять недостающее число югеров в одном владении позаимствованиями из другого, или относить его в iugum соседнего владения. Это повело бы к необходимости предпринимать множество новых обмежеваний, и в действительности часто являлись бы такие реальные iuga, которые не имели бы никакой реальной связи между собою, а представляли бы части и доли, в беспорядке перемешанные среди других iuga.
Итак, Брунс в воззрении на iugum склоняется к теории Савиньи и Моммсена. Но было бы преждевременно утверждать, что этой теории суждено на будущее время получить господство или что известное место Сирийского законника заключает в себе такие ясные и бесспорные данные, которые вполне обеспечивают теорию идеальной податной туфы против новых нападений. Уже то обстоятельство, что не далее как в 1876 г. Марквардт истолковал свидетельство Сирийского законника как раз в противоположном к теории Савиньи смысле{7}, и в 1879 г. русский византинист В.Г. Васильевский на основании того же самого свидетельства утверждал за iugum реальное значение единицы измерения полей и земель; уже это показывает, что само по себе место из Сирийского законника не содержит в себе решительных данных к бесповоротному решению вопроса об iugum. Лишь на основании развития писцовых книг в позднейшее время и на изучении употребления заменяющих iugum терминов можно приходить к убеждению, что теория Савиньи и его сторонников не менее верна, сколько и остроумна.
Сирийский законник дает возможность принять следующие заключения в приложении к писцовым книгам. При Диоклетиане произведено было измерение недвижимых имуществ в империи, причем iugum принят был за единицу при обложении земель податями, а югер – за единицу измерения поверхностей. Подать назначалась не по количеству югеров в участке, а по качествам земли и по доходности, так что 5 югеров под виноградником считались за податное тягло, которое уравнивалось 60 югерами пахотной земли третьего класса, или 450 стволами оливковых деревьев. Идея податного тягла дана в термине iugum.
Из измерения земель и описания их согласно с находимою у Ульпиана forma censualis произошел кадастр. От римского кадастра ведет начало летосчисление по индиктионам. Именно с 312 г. установился обычай через каждые 15 лет подвергать пересмотру писцовые книги и делать вызываемые временем и обстоятельствами перемены в нормах обложения. Пятнадцатилетний индиктионный период, т.е. период от одной податной ревизии до другой, становится общераспространенным способом летосчисления. Начало податного года падает на 1 сентября. Первого индикта первый год 312, первого индикта пятый год 316, второго индикта первый год 327, пятого индикта десятый год 381 и т. д.
Что касается типа писцовых книг IV и V столетий, то он может быть представляем в следующих видах: центральное податное управление могло удовлетвориться общим обозначением числа тягол в целом округе, каковое число давало уже сумму податей, ожидаемых к поступлению в казну. Для центрального управления не было необходимости в детальном исполнении всех граф формулы писцовых книг. Нужно отличать поэтому общий и суммарный тип, в котором не отмечались отдельные статьи каждого хозяйства, а показывалась общая сумма подати, вносимая целыми группами владельцев, например, целою областью или городским округом. Образец такого типа писцовых книг мы находим в окладном листе города Лампсака. Но т.к. распределение подати между отдельными плательщиками зависело от особенных и весьма разнообразных условий, и именно от того, отмечены ли были какими цифрами в каждом участке, или же оставались белыми графы о числе югеров пахотной земли, о количестве виноградных лоз, о масличных деревьях, о лугах, рыбных ловлях, соляных варницах и др., то натурально, что каждый плательщик или каждый участок был представлен в местной писцовой книге, хранившейся в городском архиве, со всеми статьями хозяйства, подлежащими обложению. В этой местной писцовой книге каждый плательщик значился под отдельным столбцом или в отдельной статье, копию с которой он хранил у себя, как оправдательный документ против произвольных требований сборщика. Этот второй тип, который, собственно, и заслуживает наименования писцовой книги, представляет собой драгоценный материал для выводов экономической науки{8}.
В новеллах Юстиниана часто имеется упоминание о больших деревнях (комах), населенных земледельцами, и о порядках крестьянского землевладения, но по этим случайным упоминаниям нельзя составить идеи о положении сельского населения. Но в двух новеллах встречаем драгоценные подробности, которыми и воспользуемся здесь: «Заботясь о пользе наших подданных, издаем настоящий закон{9}, которым повелеваем, чтобы в июле или августе (в конце) каждого индикта составляемы были подробные расписания податных взносов на предстоящий индикт в судебном учреждении каждого округа наших префектов. В этих расписаниях, или окладных листах, должно быть обозначено количество предстоящей к поступлению в казну подати с каждого (iugum) ярма{10}, что приходится казенного налога в виде ли натуральной или денежной повинности; кроме того, в них должна быть показана расценка местных натуральных произведений по торговой их стоимости и по местным ценам и обозначено то, что вносить в склады или оставлять на потребности каждой провинции. Составленные таким образом окладные листы непосредственно перед началом каждого индикта пересылаются начальникам провинций, дабы они распорядились выставить их для общего сведения в течение сентября и октября месяца в зависящих от них городах. Если бы кто пожелал получить копию с означенных окладных листов, то приказ префекта выдает таковую без замедления, дабы плательщики знали, как они будут вносить подати. В случае, если прежде объявления этих листов плательщики внесут причитающиеся казне по другим статьям обложения, кроме перечисленных в подробном расписании окладов того года, или если употребят их на нужды провинции, то следует зачесть эти взносы в уплату податей за текущий индикт, дабы они не потерпели никакого ущерба. Если в установленный нами срок означенные подробные росписи податей не будут разосланы по местам, то стоящие во главе префектур чины подвергаются пене в 30 золотых литр, начальники провинций в 20 литр. Если бы местный начальник не позаботился о своевременном оглашении полученных им окладных росписей, то платит пеню в 10 литр золота и, кроме того, лишается власти».
Из приведенных мест уже можно видеть, какую важность правительство приписывало этим окладным росписям, составляемым в каждой префектуре на предстоящий индикт. т.к. от строгого применения их на местах зависело финансовое положение империи, то Юстиниан принимал самые суровые меры против нарушителей его распоряжений. Возвращаясь еще раз в той же новелле к вопросу о писцовых книгах (§ 3), он делает следующее распоряжение: «Повелеваем, чтобы сборщики казенных податей никоим образом не уклонялись от выдачи квитанций или расписок, частичных или полных, в получении казенных взносов. В этих актах должно быть обозначено количество денежных и натуральных взносов, равно как количество наделов (iugum) и имена владений, с которых вносятся подати. Если же таковых расписок не будет выдано, то. податные чины подвергаются штрафу в 10 литр золота и телесному наказанию. Если бы кто из плательщиков выразил сомнение или по отношению к земельному участку, за который вносится подать, или по отношению к количеству взноса, то начальник провинции или в случае небрежения его местный епископ всячески побуждают лиц, заведыва‑ющих писцовыми книгами, предъявлять таковые и показывать сумму требуемых платежей согласно данным писцовой книги и по этим данным производить сбор».
Ряд других мер, относящихся к тому же вопросу, изложен в новелле XXI{11}, из которой заимствуем несколько мест. «Относительно сборов казенных податей следует принять меры, чтобы они производились и в церковных владениях, ибо казенный доход одинаково полезен и необходим и воинам, и простым обывателям, и самым священным учреждениям, и всему государству, в этом придут тебе на помощь экдики и экономы церквей, не делая препятствия никому из местных сборщиков казенных податей в деле сбора, но и не позволяя допускать насилия и производить смуту. Прими побудительные меры, чтоб сборщики податей в выдаваемых ими расписках подробно объясняли все статьи, по коим выдаются расписки: количество хозяйственных наделов, как бы они ни назывались на местных языках, за какие участки собирается подать, количество полученного взноса – в натуре или в монете, предупреждая их угрозой большого штрафа и отнятием руки, если они всячески не исполнят того, к чему постоянно обязываются и доныне не могут исполнить. Если же бы они стали делать отговорку, что не могут выставить требуемого числа наделов, то этому не следует придавать веры, и, кроме того, это не должно наносить ущерба ни казне, ни плательщикам. Ибо казна должна получить свое безусловно, а обычные расписки должны иметь те, кто сделал взнос, чтобы более не подвергаться требованию взноса. Таким образом соплателыцики должны внести в казну причитающуюся с них долю, причем заведывающие цензовыми списками понуждаются представлять тщательно составленные ведомости, дабы была возможность выяснения податных недоразумений; сборщики же податей, проверив основательность податных списков и выяснив по ним количество наделов, согласно сделанным нами узаконениям, отмечают эти сведения в выдаваемых ими квитанциях». За этими данными, имеющими большое значение для истории писцовой книги в империи, следуют распоряжения, касающиеся купли и продажи мелких земельных участков.
«Нельзя допускать, чтобы лица, принадлежащие к городским куриям, или заведывающие цензом чиновники позволяли себе, когда происходит продажа участков, или раздача, или вообще переход владений от одного лица к другому, пользоваться какими‑либо ухищрениями, чтобы участки не переходили от продавца к покупателю, но следует их понуждать к действительной передаче без всякого лукавства. Если скажут, что участки не продаются потому, что покупатели несостоятельны, то следует произвести дознание; если же покупатели окажутся состоятельными, то нужно принять все меры, чтобы передача состоялась без всякого промедления, а если они действительно окажутся не очень состоятельными, то следует побудить продавцов отметить это в актах, что под их ответственностью делается переложение казенных податей на проданные участки. Таким образом и казна не потерпит ущерба, и казенные подати будут вноситься с действительных владельцев (§ 8). Тех, кто принимает на свои земли чужих крестьян, следует понуждать, чтобы они возвращали незаконно принятых. Если же они будут упорствовать, то имеешь возложить на их владения все недоимки по твоей провинции{12}. Если же по слухам окажутся в других провинциях крестьяне (из твоей области), то перепишись с начальниками этих областей, чтобы они выдали их владельцам твоей провинции, упорствующим же следует пригрозить обязательством платить за несостоятельных. Ибо пусть допускающий таковое изведает на себе самом весь вред, дабы, потерпев ущерб, убедился, что значит наносить вред другим».
Кроме общих распоряжений относительно писцовых книг и возложения строгой ответственности на провинциальных чиновников за фактическое применение на местах государственной земельной переписи, на основании законодательства Юстиниана является возможность ознакомиться с некоторыми специальными явлениями в системе землевладения. Прежде всего сюда относится род круговой поруки состоятельных владельцев за неимущих, имеющей техническое обозначение επιβολή, или надбавка. Происхождение этого учреждения чисто фискальное. В том случае, если крестьянин, состоящий уже в определенном соотношении к обществу своих соседей‑крестьян по отбыванию повинностей за общественные выпасы и поля, умрет или сделается неспособным исполнять лежавшие на нем хозяйственные и платежные обязанности, то остальное общество должно взять на себя освободившийся крестьянский участок с лежащими на нем казенными платежами. Это и есть επιβολή, надбавка доли бедного на более состоятельных, необработанного участка на подвергающийся хозяйственной культуре надел и т.п.{13} Законодатель старался поставить этот закон в известные границы и посвятил ему несколько отдельных разъяснений.
«Если когда случится произвести „надбавку“ какого‑либо участка на принадлежащих к одному цензовому столбцу или подчиненных одному владельцу{14}, то повелеваем требовать казенную подать с того, кто принял „надбавку“, начиная со времени передачи ему надбавляемого владения. Надбавка должна производиться не иначе, как по письменному акту начальника провинции, в котором поименно указывается лицо, на которое падает надбавка. Если окажется, что владелец какого‑либо участка не в состоянии вносить причитающейся с него подати, и потому настоит необходимость возложить на других лежащие на участке повинности, повелеваем немедленно передать его имеющим одноцензовыеили одновладельческие имения со всеми находящимися в нем земледельцами и имуществом их, с запасами, и плодами, и скотом, и со всем находящимся там инструментом. Если же бы не оказалось налицо того крестьянина, который должен по закону принять на себя надбавку, или вследствие других обстоятельств замедлилось бы дело о передаче, повелеваем начальнику области составить опись этого имущества с показанием его качества, хозяйственного состояния и с обозначением всего в нем найденного и передать его сборщикам податей, или виндикам, или полицейским чинам. В случае, если бы после того оказались лица, которые по закону должны принять на себя это владение, то им и отдается оно под условием возмещения всех убытков, причиненных участку по вине означенных сборщиков или городских куриалов, виндиков или полицейских чинов».
Закон о надбавке в первый раз издан в начале VI в. префектом претории Зотиком (512). Всею тяжестью он ложился на землевладение, потому что от него были освобождены дома и хлебные произведения и ему не подлежали церковные имущества и имения императора. Применение закона встречало разнообразные толкования: одни толковали в смысле привлечения ближайших соседей того же имения, другие распространяли толкование на те участки, которые составляли одно целое с поступавшим в надбавку. Закон Юстиниана, пытающийся установить определенный порядок по отношению к επιβολή, показывает, что защищаемый им порядок имел важное практическое значение. Остается далеко не решенным вопрос о той землевладельческой среде, на которую, главным образом, простирался этот закон, равно как о значении терминов όμόδουλα и όμόκηνσα. Τ.к. для осуществления πιβολή необходима наличность определенного лица, на которое возлагается забота о запущенном участке, то, казалось бы, не настояло надобности рассматривать όμόκηνσα в смысле членов общины свободных земледельцев{15}. Для крестьянского землевладения при Юстиниане применение закона об επιβολή, несмотря на меры к смягчению, было бедствием, отнимавшим всякую надежду на жизнь, по словам автора «Тайной истории». Кратко сказать, закон применялся при соблюдении следующих условий: 1) когда владелец участка становился неспособен отбывать лежавшие на нем повинности; 2) участок передавался со всеми бывшими в то время на нем рабочими и со всем инвентарем; 3) в случае ненахождения лица, которое обязалось бы платить лежащие на участке повинности, временно он передается сборщикам податей или полицейским чинам; 4) акт επιβολή осуществляется посредством письменного распоряжения провинциального начальника; 5) лицо, которому присуждено принять на себя участок, может в течение года обжаловать это решение в приказ префекта претории; 6) уплата податей за надбавленный участок начинается со времени его фактической передачи новому владельцу, и таким образом επιβολή не сопровождается обязательством платить недоимки за прежние годы{16}. Закон этот настолько имел значение в системе византийского земельного хозяйства, что мы будем с ним встречаться в дальнейшей истории крестьянского землевладения.
Еще больше значения, по‑видимому, имела другая форма земельного хозяйства как в эпоху Юстиниана, так и во все последующее время империи – форма долгосрочной наследственности аренды на три лица. Эта форма владения, приближающаяся к наследственной собственности, имела на Востоке весьма широкое распространение. Она имеет техническое наименование εμφυτεύεις и выражается в том, что эмфитевт – как называется в актах лицо, снимающее участок земли в аренду, – получал на свой век и с правом передачи последовательно двум прямым наследникам, т.е. сыну и внуку, пользование и распоряжение земельным владением такое же полное и широкое, как бы оно было его собственностью. Ему принадлежала свобода хозяйственной эксплуатации участка, право делать насаждения и всяческие улучшения, право дарения, залога и передачи по завещанию с некоторыми лишь ограничениями. Обязанность эмфитевта заключалась в уплате ежегодного взноса, обусловленного в арендном контракте, и в несении лежащих на земле повинностей. Насколько можно судить по законодательным актам того времени, плата за этот род долгосрочной аренды вообще была ниже, чем за краткосрочный наем земли для обработки. В случае, если эмфитевт оказывался нерадивым или неисправным и не платил аренды в течение трех лет, от него отнимался участок без всякого вознаграждения за сделанные на нем улучшения.
Система наследственной аренды на три лица, как будем называть έμφύτευσις, в последнее время сделалась предметом особенного внимания, благодаря новым материалам, привнесенным в этот вопрос надписями и египетскими папирусами{17}. Но и с точки зрения средневекового земельного хозяйства эта система имеет, может быть, больше права на внимание, чем сколько ей уделяется{18}. Приведем законы Юстиниана{19}, касающиеся занимающего нас вопроса: «Допускаем долгосрочную наследственную аренду (έμφύτευσιν) в имениях как святейшей Церкви, так и всех прочих религиозных учреждений – на лицо, принимающее аренду, и последовательно на двух наследователей того же лица: Именно, детей мужского и женского пола или внуков с той и другой стороны – мужа и жены – с точным обозначением того, от жены или от мужа происходит наследователь. Долгосрочная аренда не переходи других наследников, но продолжается лишь в течение жизни принимающего, если у него не окажется ни детей, ни внуков. Договора о дол срочной аренде, совершенного на других основаниях – в церковном ли или в крестьянском имуществе, в зависимом, или свободном, ни под каким видом не разрешаем, а если он будет заключен, не признаем за ним никакой силы. Законом блаженной памяти царя Льва постановлено, чтобы церковное имущество сдавалось в долгосрочную аренду безо всякого уменьшения канона; мы же в одной из предшествующих новелл постановили при договоре на έμφύτευσις уменьшать на одну шестую норму установленной платы. Таким образом, устанавливая это правило повелеваем, чтобы прежде всего тщательно собирались сведения о каноне, и чтобы долгосрочная аренда сдавалась показанным выше лицам· при этих условиях уменьшается плата на шестую долю. Если в долгосрочную аренду сдается хорошо содержимое церковное имение, то цена аренды устанавливается не согласно с доходностью одного года, а по оценке производительности за двадцатилетний период и по этой оценке сдавать аренду. Должно знать, что если эмфвдевт в течение двух чет подряд не внесет арендной суммы (для церковных имуществ узаконяем этот срок вместо трехлетия), то лишается права на аренду, и начальники религиозных учреждений вольны взять от них имущества и дома без всякого вознаграждения за улучшение. Но если бы снявший имущество в долгосрочную аренду причинил ему ущерб, то он обязуется восстановить имение в прежний вид, и этому обязательству подлежит и сам он, и его наследники, и преемники, и, кроме того, немедленно возместить все убытки».
В дальнейшем законодатель определяет условия, при которых устанавливается норма платы за долгосрочную аренду. На место отправляется комиссия из архитектора и понятых от духовенства, и там пред святым Евангелием комиссия определяет норму платы за аренду данного участка, и на основании этого составляется письменный акт на долгосрочную аренду или έμφύτευσις{20}. «Эмфитевт имеет право производить постройки и пользоваться строительным материалом, если таковой есть, передавая арендное право последовательно двум преемникам, так что имение по смерти трех держателей снова переходит к святейшей Церкви или к богоугодному заведению, которым выдана аренда, не допускаем того, что имело доныне место в подобных договорах, имен того, чтобы по смерти двух наследников первого эмфитевта получали долгосрочную аренду наследники их, и чтобы они предпочитались другим. т.к. этот порядок изменяет арендование в наследственное владение и наносит ущерб Церкви, то нет надобности после двух наследников передавать аренду преемникам их».
Несколько дополнительных статей касательно того же учреждения находим в позднейшей новелле{21}, изданно в 544 г.: «Управители имуществами церкви или разных благотворительных учреждений сего царственного города епархии не имеют права продавать, или дарить, или меня или иным образом отчуждать недвижимое имущество… Но не только мена совершается с царским имуществом – разрешаем заключать долгосрочные аренды (τάζ δέ εμφυτεύσεις)от Великой церкви царственного города и благотворительных домов на имя лица, принимающего аренду, и последовательно двух других наследников, причем уступается снявшему имущество в долгосрочную аренду не больше шестой доли законной платы (канон). По отношению к пригородным имениям Великой церкви и благотворительных заведений повелеваем брать при отдаче их в долгосрочную аренду всю законную плату без скидки, если имущество приносит доход, даже с возвышением платы против нормы; в противном же случае разрешаем сдавать их за такую цену, какая будет предложена{22}. Если случится, что имущество, сданное одним из церковных учреждений по праву долгосрочной аренды, перейдет или к царскому дому, или в священное императорское казначейство, или к какому городу, или в городскую курию, то управление благотворительных учреждений, выдавшее первоначальный акт на аренду, имеет права в двухлетний срок заявить о своих намерениях или оставить аренду за теми, у кого она в то время окажется, с условием уплачивать ежегодную плату по договору об аренде, или, если это окажется желательным, нарушить контракт и имущество взять снова себе. В том случае, если в имениях, сдаваемых в долгосрочную аренду, окажутся старые полуразрушенные здания, не приносящие уже дохода, то управители этих имений имеют право сдавать их за треть наемной платы, получаемой с дающих еще доход зданий в то время, когда имение стало сдаваться в аренду. В случае же, если принимающий аренду предпочитает ее снять на том условии, чтобы сначала сделать постройки и платить богоугодному учреждению, от которого получает аренду, половину той суммы, какая получалась от наемной платы за сдаваемое имение, то разрешаем и подобную сделку и, кроме того, позволяем эмфитевту пользоваться материалом от разрушенных жилищ (§ 1).
Постановляем, чтобы долгосрочные аренды, и ипотеки, и наем на срок свыше пяти лет заключаемы были с ведома и согласия патриарха, под присягой присутствующих при составлении акта экономов и хартулариев Великой церкви, которые свидетельствуют, что соглашение состоялось не с нарушением права церкви. Экономам сиропитателям и управителям богоугодных домов, равно как хартулариям с их родителями и детьми и со всеми их родственниками и свойственниками запрещаем принимать долгосрочные аренды, или ипотеки, или наймы от тех же благотворительных домов как на свое имя, так и на подставное лицо» (§ 5).
Наследственная аренда на три лица, получившая в Византии весьма широкое распространение и разнообразное применение по местным потребностям имела своим первоначальным основанием обилие свободных незанятых земель и недостаток населения. Это явление в V и VI столетиях вследствие исключительных условий времени увеличивалось на Балканском полуострове и в азиатских провинциях и вызывало предложение исключительно благоприятных условий съемщикам земельных участков для обработки и приведения их в культурное состояние. Законодательство Юстиниана, как видно из приведенных выше мест, стремилось ввести в право наследственной аренды такую поправку, чтобы удержать земли за первоначальным собственником и не позволить наследственной аренде переходить в право собственности. К этому вели изданные им законоположения как об условиях составления контракта в присутствии понятых и под присягою на Евангелии, так и о поводах, которые могут повести к изгнанию эмфитевта и к соглашению его права пользоваться арендуемым участком. В истории византийского землевладения занимающая нас форма эксплуатации земельных участков переживала, как сказано, разнообразные применения. Одна из таких любопытных форм переживания системы эмфитевса наблюдается и в настоящее время на Афоне. Каждый из суверенных афонских монастырей владеет земельной собственностью в таких размерах, что собственными средствами не может подвергать ее обработке и извлекать из нее доход. Самая обыкновенная отдача земли в аренду – и, главным образом, нашим соотечественникам – выражается в форме наследственной аренды на три лица по акту омологии. Это, несомненно, есть старая система эмфитевса. Съемщик берет землю с обязательством делать в ней насаждение и с правом производить постройки под условием уплаты монастырю определенного канона. В акте омологии он записывает двух лиц, как своих наследников, к которым последовательно и переходит за смертию его право на арендуемый участок. В случае смерти одного из обозначенных в омологии лиц старший из оставшихся в живых имеет право с согласия монастыря вписать новое лицо, и так при всяком новом случае смерти омология может возобновляться и становиться актом на трех лиц. В современном состоянии рассматриваемый вид наследственной аренды носит на себе следы политической и экономической борьбы греческого элемента с пришлым русским. Сдающий в аренду свои земельные участки монастырь старается обеспечить за собой право следить за съемщиком, чтобы он не возводил на участке обширных хором, чтобы не принимал к себе больше послушников, чем указано в омологии, чтобы не звонил в колокола, платил узаконенный канон и не обесценивал участка. Несоблюдение одного из этих условий может лишить съемщика права на аренду земли. Но т.к. на основании подобных актов выросла на церковных афонских землях почти сотня монастырей – они называются просто кельями, – то понятно, какое важное значение не только экономическое, но и в широком смысле политическое, имеет система эмфитевса на Афоне, и как было бы любопытно исчерпывающее изучение намеченного вопроса в его историко‑литературном и современном социально‑экономическом отношениях. Ожидающие на Афоне современную науку научные предприятия могли бы направиться и в сторону изучения форм землевладения, обычаев при найме рабочих, терминов сельского хозяйства; все это носит признаки глубокой древности, как застывший пережиток византийской эпохи. И самые организации отношений сюзеренных монастырей к подчиненным им вассальным – скитам и кельям, способ устройства взаимных отношений между сюзеренными монастырями в их палате уполномоченных – все это остатки седой старины, которые ждут своего исследователя.
Общая оценка царствования Юстиниана и характеристика его замечательной личности представляют и доселе некоторые трудности. Империя Юстиниана прежде всего основывается на греко‑римских началах: Юстиниан проникнут идеалами Рима и стремится восстановить Римскую империю не только в территориальных границах, но и по единству веры и закона. Но, с другой стороны, он, как представитель нового христианского государства, испытывал на себе влияние новых условий жизни, зависевших от появления новых народов, от естественной мировой эволюции и от христианской культуры. С одной стороны, пред ним высоко стоял идеал, отвлекавший его от реальной жизни и приводивший его к отвлеченным построениям; с другой, как представитель переходной эпохи, как участник, скажем более, как творец новой жизни на Востоке, он не мог не отдавать себе отчета в происходящем в его время великом процессе смены идей и настроений. Борьба противоположных элементов окрашивает и личный характер Юстиниана, как и его историка Прокопия, и, вместе с тем, влияет на его деятельность. Очень последовательно проводились и достигали цели те мероприятия, которыми поддерживалась основная идея Юстиниана: войны с соседями, церковная политика и законодательная деятельность. Но менее отчетливо были им сознаны реальные факты живой действительности, вследствие чего он не оценил истинных потребностей империи и материальных средств подчиненных ему народов.
И прежде всего следует очень пожалеть, что Юстиниан не понял средневековой Византии и не проникся жизненными интересами своих – ближайших подданных. Если бы призрак Римской империи менее овладел его воображением, то он не употребил бы столько настойчивости и не потратил бы так много средств на далекие предприятия, каковы итальянские войны, но позаботился бы прежде всего о защите сердцевины империи и о скреплении Сирии и Палестины. Пожертвовав реальными интересами на Востоке для фиктивных выгод на Западе, Юстиниан не взвесил и тех этнографических перемен, какие происходили на Балканском полуострове. Большим несчастием, которое, впрочем, было следствием перемещения политики Юстиниана на Запад, было и то, что он идее религиозного единства принес в жертву благосостояние Сирии и тем подготовил успехи арабов в Сирии, Палестине и Египте.
Не в лучшем свете представляется время Юстиниана и со стороны внутреннего состояния империи. После него осталось ужасное наследство: казна опустошена, податные средства народа исчерпаны до конца, армия в полной дезорганизации, неприятель угрожал с Севера и Востока, и – что самое важное – никого не вдохновляли более высокие идеалы.
Но когда становится вопрос в том смысле, как поставил его первоначально Прокопий в своих Άvέκδoτa, или в «Тайной истории», т.е. в смысле негодности и даже положительной вредности политики Юстиниана, то современный исследователь едва ли может стать на такую точку зрения. Юстиниан умел пробудить силы государства и дал неимоверное напряжение всем умело сосредоточенным в его руках материальным и духовным средствам империи. Юстиниан показал, что мог сделать в VI в. настойчивый и талантливый государь, руководясь идеалами греко‑римского мира. Многие последующие императоры пытались повторить Юстиниана, но никто не достигал намеченных им задач. Дав могучий подъем силам империи и направив их к достижению гигантских предприятий, Юстиниан как будто не принял в соображение того, что обширные земельные пространства не создавали еще силы Римской империи, что необходимо было поднять дух населения и сделать так же внушительным между подчиненными народами ромэйское имя, как грозно и почетно было римское имя. Но финансовая и религиозная система Юстиниана вносила везде истощение, преследование и отвращение побежденных к победителям.
По смерти Юстиниана долго не видим талантливых людей, аристократия почти вся вымерла или погибла, и византийская администрация стала пополняться людьми без образования, без подготовки и, наконец, без понятий о долге и чести. Даже на престол вступают люди, ничем до того не известные и не приносившие с собой никаких традиций. Умственная, литературная и художественная производительность замирает почти на полтораста лет. Нужно было пройти долгому периоду, пока народились новые люди, и пока образовалась новая историческая обстановка, в которой можно было изучаемому нами византинизму снова вступить на путь правильного развития.
В 1317 г. от сильного северного ветра упал крест с руки конной статуи Юстиниана, стоявшей на ипподроме. Эта статуя, уцелевшая после хищений во время взятия Константинополя латинянами в 1204 г., долго потом оставалась на своем месте и уничтожена уже в турецкую эпоху. Она подробно описана, между прочим, у Никифора Григоры и всегда поражала причудливым убором…

Глава X
Ближайшие преемники Юстиниана, Славянская иммиграция в пределы империи. Война с Персией

Ближайшие за временем Юстиниана царствования, при всей вялости, бесцветности их и недостаточности сознания потребностей времени у самих правителей, случайно достигавших высшей власти, представляют, тем не менее, большой исторический интерес и должны поэтому останавливать на себе наше внимание.
В конце VI и в начале VII в. происходил в империи кризис, вследствие которого выступили на сцену новые этнографические элементы, сообщавшие новое содержание занимающей нас истории. С одной стороны, в это время происходило громадное аваро‑славянское движение на Балканском полуострове, сопровождавшееся бесконечными войнами между империей и славянами и имевшее результатом этнографический переворот на Балканском полуострове и разнообразные административные реформы. Независимо от того, на восточной границе империи Персия сделала в то же время последний и решительный удар на Ромэйское государство. т.к. между обоими государствами речь шла о господстве не только в Месопотамии, но и в Армении и значительной части Азии, то борьба приобретала отчаянный, иногда героический характер и требовала крайнего напряжения материальных сил обеих империй. Результаты этой войны также были чрезвычайно важны, т.к. соперничество империй ослабило население Малой Азии, Сирии и Месопотамии, приготовив в этих областях политический переворот в пользу нового этнографического элемента, каковым были арабы.
В ноябре 565 г., не сделав никаких распоряжений о наследстве, Юстиниан умер в глубокой старости. Византийское государство, для расширения и возвеличения коего он употребил столько стараний и целость которого он пытался закрепить громадными жертвами, духовными и материальными, находилось при смерти Юстиниана в отчаянном положении, близком к разрушению и банкротству. Самая слабая сторона системы Юстиниана были финансы. Огромные налоги, ужасное вымогательство их сборщиками, расточительность двора и хронический недостаток в деньгах, для добывания коих всяческие средства казались допустимыми; подкуп варваров денежными выдачами и уступка им имперских земель; жестокая эксплуатация народного имущества, конфискация частных земель за проступки по делам веры и по доносам многочисленной армии шпионов – вся эта система держала в оцепенении население империи и, казалось, готова была задушить всяческое проявление свободных идей. Безотрадный взгляд на финансовую политику Юстиниана, оставленный современным ему историком, разделяют и новые писатели. «Если бы потребовалась, – говорит Гфререр, – более краткая характеристика системы Юстиниана, я бы сказал, что он придерживался следующей программы: „Мне принадлежит доход со всех земельных владений, я господин земельной собственности. Мои города и дома, мне принадлежит труд, исполняемый моими подданными, и мои деньги, которые находятся в их карманах. Мне одному принадлежит право, все другие люди имеют по отношению ко мне обязанности и должны беспрекословно исполнять мои приказания“{1}.
У Юстиниана и Феодоры, как известно, не было детей. Императорская семья состояла из многочисленных племянников царя, происходивших от брата его Германа и сестры Вигиланции, между которыми наибольшим расположением царя пользовался Юстин, возведенный в сан куропалата и находившийся в Константинополе в последние годы жизни Юстиниана; на него и перешло наследство власти. Юстин II был уже в зрелых годах при вступлении на престол, но его личные качества правителя отступают на второй план перед энергичной и честолюбивой супругой его Софией, которая унаследовала до известной степени черты властного характера тетки своей, царицы Феодоры. Прежде всего Юстину нужно было считаться с опустошенным казначейством и с расстроенной до крайней степени армией, которая была недостаточна для оберегания границ, угрожаемых варварским вторжением.
Внутреннее спокойствие тревожимо было заговорами и интригами членов мператорского дома, пытавшихся реагировать против нового порядка вещей. Двоюродный брат царя, сын племянника Юстиниана Германа по имени также Юстин, казавшийся опасным по своему влиянию в войске, был лишен военной команды и сослан в Александрию, где умерщвлен по приказанию царя. Управление Юстина отличается полным разрывом с прежней политикой Византийской империи. На севере и востоке назрела серьезная опасность, которую необходимо было предупредить; славяне и авары в Европе, персы в Азии сосредоточивали на себе внимание и требовали напряжения сил империи. По вступлении на престол он торжественно обещал сенату и народу правый и скорый суд и личной бережливостью, равно как щедрыми выдачами на общественные нужды из собственной казны сделал популярным свое имя. Но несчастье Юстина было в том, что он страдал умопомешательством, которое с течением времени становилось все заметней и которое побудило царицу Софию поддержать идею о назначении преемника. Согласно обычаям Римской империи Юстин усыновил в 574 г. комита экскувитов Тиверия и назначил его кесарем; таким образом с этого времени и до смерти царя в 578 г. Тиверий управлял вместе с Софией, а затем сделался на короткое время (578–582) единовластным распорядителем империи. В его царствование наиболее внимания было посвящено событиям на персидской границе вследствие начавшейся еще в предыдущее царствование войны с персами. В заслугу Тиверия можно поставить то, что он избрал для персидской войны способного генерала в лице комита экску‑витов Маврикия, которого незадолго до своей смерти женил на своей дочери Констанции и объявил своим наследником.
Хотя двадцатилетнее правление Маврикия (582–602) мало отличается от бесцветного периода ближайших преемников Юстиниана, но несомненным следует признать, что этим царствованием намечается полный разрыв со старыми римскими влияниями и преданиями и обнаруживается прилив новых элементов в жизнь Византийской империи. Несмотря на добрые намерения и на военные способности, которые могли бы высоко поставить имя Маврикия во всякое другое более спокойное время, он не достиг положительных результатов ни во внутреннем управлении, ни в войнах с персами и славянами. В Константинополе были им недовольны за бережливость в расходовании государственных средств, во внешних войнах он не всегда был счастлив и потому не пользовался широкой популярностью. Наступившая в 602 г. катастрофа погубила Маврикия и сопровождалась жестоким истреблением всей царской семьи и многочисленных ее приверженцев в служилом и состоятельном классе. После восьмилетнего правления Фоки (602–610), с которым по жестокости и грубости не может сравниться никакое царствование, мы вступаем в новый период. У Амартола помещен анекдот, что, когда Фока появился в св. Софии, раздался голос одного монаха: «Господи! Какого ты нам послал царя!» На это последовал невидимый голос: «Худшего, который бы вполне подошел вам по грехам вашим, я не мог найти!»
Недавно, даже в наши времена, повторялось суждение, впервые высказанное в XVIII столетии: «Славяне занимают больше места на земле, чем в истории». Этот афоризм имеет целью показать недостаток культурных элементов в истории славян; в нем есть также намек на политическое положение славянского мира, сложившееся далеко не так благоприятно, как этого можно было бы желать.
В течение всего VI столетия на берегах Дуная сосредоточиваются и передвигаются громадные массы славян. С половины V в. славяне высылают из‑за Дуная значительные вооруженные отряды в византийские области и опустошают южные части Балканского полуострова. В VI в. мы встречаемся уже с совершившимся фактом, с преобладанием славян на Балканском полуострове. Не вдаваясь здесь в археологические исследования, переходим прямо к изложению отношений между славянами и империей в царствование Ираклия{2}.
«Было во дни благочестивой памяти епископа Иоанна, поднялся народ славянский, бесчисленное множество из дрогу‑витов, сагудатов, велегезитов, вэунитов, верзитов и прочих народов. Научившись делать лодки из одного дерева и снарядив их для плавания по морю, они опустошили всю Фессалию и расположенные кругом нее и Еллады острова, еще же и Кикладские острова и всю Ахэю, Епир и большую часть Иллирика и часть Азии и сделали необитаемыми многие города и области. Составив общее решение идти на христолюбивый сей город, чтобы и его разорить, как и другие города, они пригнали в приморское место выдолбленные из цельного дерева лодки, которых было бесчисленное количество, прочие же в неизмеримом числе окружили богохранимый сей город с востока, севера и запада и со всех сторон, имея при себе свои семьи с хозяйством, в том намерении, чтобы по взятии города поселиться в нем. Тогда слезы лились рекой и были воздыхания по всему городу, до смерти напуганному одним только слухом о чрезвычайных опустошениях городов, о бесчисленных убийствах и пленениях и о том, что варвары уже везде хвастаются погибелью города. Кроме всего прочего, не оставалось и своих судов, не было их и в ближайших местах для защиты входа в городскую гавань. Особенное уныние возбуждали в гражданах христианские беглецы, сделавшиеся пленниками от такого беспощадного осадного положения. И была тогда одна душа и у робких, и у мужественных, каждый имел перед глазами или горечь плена, или смерть, не имея возможности никуда спастись, ибо как смертоносный венец варвары‑славяне держали в тисках город.
Всему славянскому народу условлено было сразу и неожиданно напасть на стены. Находившиеся на судах славяне озаботились защитить их сверху досками и покрыть так называемыми вирсами (кожами), дабы, когда лодки подойдут к стене, сделать неуязвимыми гребцов со стороны тех, которые будут со стен бросать камни или пускать стрелы. И небесный Промысл молитвами мученика внушил им эту первую трусость – не прямо подойти к городу, а остановиться в той части залива, которая называется Келларий. Между тем, как варвары оставались там, чтобы исполнить задуманную ими хитрость, городские жители немного запаслись мужеством и приготовили в гавани несколько деревянных плотин, с которых протянули цепь… (далее описываются приготовления для защиты стен со стороны моря). Через три дня, когда славяне начали приступ, город спасен был заступничеством св. Димитрия, причем неприятельский флот был рассеян и увлечен течением, большая часть его погибла в волнах. Предводитель славян по имени Хацон{3} попался в плен и был побит камнями.
Вскоре после рассказанного поражения славяне имели серьезное обсуждение случившегося и, собрав большие дары, послали апокрисиариев к аварскому кагану, давая ему обещание выдать большую сумму денег и обеспечивая огромную военную добычу при взятии нашего города под тем условием, если он вступит с ними в союз. Было признано, что город легко может быть взят, потому что он находится в занятой ими области, в которой зависимые от него города и епархии сделаны ими необитаемыми, и, оставаясь, как сказано, вполне одиноким среди чуждого населения, он вмещает в себе всех беглецов из придунайских стран: Паннонии, Дакии, Дардании и других епархий и городов, которые в нем находят приют{4}.
Названный аварский каган охотно согласился исполнить их просьбу и, собрав все подчиненные ему варварские племена вместе со всеми славянами, и болгарами, и бесчисленными народами, через два года с многочисленным войском пошел к нашему городу. И, вооружив избранных всадников, он послал их вперед самым кратким путем, приказав неожиданно напасть на город и, выведя или перебив его гарнизон, ждать хана с собранным им войском и с различными видами военных орудий, назначенных для погибели нашего отечества С этим планом и в таком порядке устремились вооруженные варвары. Неожиданно в пятом часу закованные в железо всадники набросились со всех сторон, а городские жители, не подозревая опасности и занимаясь на посевах уборкой хлеба, одни были убиты, другие захвачены в плен вместе со стадами скота и инструментами для обработки полей.
Жители города оказались в крайне затруднительном положении, т.к. не имели средств к защите. Беглецы из Ниша и Сардики, знавшие по опыту об искусстве врагов брать стены, говорили со слезами, что они, убежав оттуда, пришли сюда на свою погибель: «Один хорошо брошенный камень разрушит вашу стену». Однако тогдашний епископ Иоанн увещевал не падать духом, но принять нужные меры к защите и возложить надежду на Бога и его мученика. И, действительно, жители Солуни смело стали отражать нападения варваров, и недостаток припасов пополнялся чудесным образом. Во все время осады лодки с хлебом и с другими припасами ежедневно и беспрерывно входили в гавань, так что и гавань, и все побережье наполнено было этими судами{5}. После безуспешной осады, продолжавшейся 33 дня, варвары должны были со стыдом оставить город, ограничившись сожжением храмов, расположенных вне города, и разрушением домов в предместьях»{6}.
В дальнейшем рассказе о новом нападении и о новой осаде города славянским князем Первундом безымянный автор сообщает интересные подробности о занятом славянами положении: «Ибо часто упомянутые славяне{7}, расположившиеся близ богоспасаемого сего города, лишь по внешности соблюдали мир, почему тогдашний правитель области довел до богомудрого слуха царя нашего, что князь племени ринхинов именем Первунд замышляет коварные и злые намерения против нашего города». Далее следует полный живых подробностей рассказ, рисующий политические отношения славян к империи и знакомящий с самим князем, полуцивилизованным греком, носящим греческое платье и говорящим на греческом языке. Кроме того, сообщаются интересные данные о двухлетней осаде города соединенными силами славян, причем часть их была в состоянии выставить против Солуни флот{8}. Но все ухищрения врагов были бессильны против Солуни, которой, в конце концов, дана была помощь со стороны императора.
Наконец, следует рассказ о войне против Солуни, веденной болгарами под предводительством Кувера: «Как знаете, христолюбцы, в предыдущих сказаниях мы изложили о славянах, как они, опустошив весь почти Иллирик или его области: обе Паннонии и обе Дакии и все епархии с присоединением Фракии и до Длинных стен Византии и прочие города и государства, все найденное там население увели в ту часть Паннонии, которая находится у Дуная, и в которой главным городом был прежде Срем; названный каган в этой области поселил всех пленных, как подчиненный ему народ. Это население смешалось с болгарами, и аварами, и другими народами, народило детей и размножилось в бесчисленный народ, и каждое новое поколение воспринимало от предыдущего идею родины и племенные стремления к ромэйским обычаям{9}. Как еврейский народ размножился в Египте, так и здесь подобным же образом под действием православной веры и святого и животворящего крещения размножалось христианское племя, и через передачу от одного другому о местонахождении отечества разжигалось в сердцах пламя тоски по родине. Уже миновало около 60 лет с тех пор, как на их предков сделали нападение варвары, и появился уже новый народ, и многие из них со временем стали свободными, и каган аварский, смотря на них, как на любимый народ, согласно господствовавшему у них обычаю, поставил над ними князя, называвшегося Кувером. Этот же, узнав от некоторых из близких к нему, что среди его народа распространено желание возвратиться в отечественные города, замышляет план и поднимает весь ромэйский народ вместе с другими племенами, т.е. пришельцев вместе с их запасами и оружием, и начинает возмущение против кагана. Последний погнался за ними и, сразившись с ними пять или шесть раз и каждый раз потерпев поражение, спасается бегством с оставшимся войском и уходит на север в безопасные места. Кувер после одержанной победы перешел реку Дунай, вошел в наши места, расположился в Керамисиевом лагере и, там утвердившись, заявил притязание на отечественные города – одни стремились взять хранимый великомучеником город Фессалонику, другие – царственный город, иные – оставшиеся за греками фракийские города».
Приведенный отрывок дает понять, что здесь в нашем распоряжении находится далеко не обычный житийный материал, а нечто совсем новое и оригинальное; это – сообщение о реальных фактах, имевших место в начале VII в. Автор отделяет первую серию событий от второй, которую он начинает здесь описывать, периодом около 60 лет и сближает ее с началом ослабления власти авар на Балканском полуострове. Мы приведем далее из этого сказания еще несколько мест, ближе относящихся к Солуни. Прежде всего придумано было средство овладеть городом хитростью, для чего избран был из приближенных к Куверу лиц некто Мавр, человек также полугреческого образования, говоривший на ро‑мэйском, славянском и болгарском языках, который под видом перебежчика должен был войти в Солунь и ввести с собой своих воинов и таким образом овладеть городом. После чего Куверу оставалось со всеми запасами и с другими архонтами вступить во владение Солунью и, укрепившись в ней, начать порабощение окрестных народов, овладеть ими, завоевать острова, и Азию, и самую империю. План был приведен в исполнение, и заговорщики предположили воспользоваться Святой субботой, чтобы начать в городе смуту, поджечь его и овладеть им. Но император приказал стратигу флота Сисиннию, стоявшему тогда в Греции, отправиться в Солунь и предупредить несчастие. Чудесным образом Сисинний поспел в Солунь в нужное время и спас город от угрожавшей опасности.
Отметим одно место в этом рассказе, весьма важное для характеристики положения дел на островах Архипелага. Стратиг Сисинний, исполняя возложенное на него поручение, вышел из Еллады и за день до Вербного воскресенья остановился у острова Скиафа (на юг от Магнисии, на пути к Фессалонике). Этот остров оказался совсем необитаемым уже много лет; на нем найден был заброшенный храм на месте, поросшем кустарником и запущенном. Адмирал приказал матросам очистить часть этого места, и там была совершена божественная литургия.
Приведенное сказание открывается сообщением уже совершившегося громадной важности факта, состоящего в распространении славян по Балканскому полуострову до Эгейского моря, в изобретении ими особого рода судов, в обладании морем, в господстве над Фессалией, Грецией и в опустошительных набегах на Эпир Иллирик, Киклады и Азию.
Не может быть сомнения, что автор имеет в виду события, наступившие после Фоки, т.е. начало VII в., ибо конец VI в. характеризуется движениями славян по Балканскому полуострову, не переходившими за материк. Может быть, наиболее выразительным известием по отношению к дальним походам, распространившимся до Адриатики, нужно признать знаменитые слова в письме папы Григория Великого к епископу салонскому Максиму от 600 г.: «Славянский народ, так сильно угрожающий вам, смущает меня и огорчает: огорчаюсь, ибо соболезную вам; смущаюсь, ибо славяне из Истрии стали уже проникать в Италию{10}. Но не советую вам впадать в отчаяние, ибо тем, кто будет жить после нас, суждено увидеть еще худшее». Это движение славян к Адриатическому морю закончилось тем, что к половине VIII в. вся Далмация, за исключением приморских городов Дубровника, Сплета, Трогира и Задра, была уже во власти славян.
К первым годам правления Ираклия (610–641) относятся наиболее важные успехи славянской иммиграции, засвидетельствованные одинаково греческими и чужими источниками. «Ираклий, – говорит Феофан, – нашел в парализованном состоянии дела Ромэйского государства, ибо Европу опустошили авары, а Азию – персы»{11}. Не менее решительно говорят о том же латинские и восточные писатели. Так, в хронике Павла Диакона сообщается известие от 611 г. об опустошении Истрии{12}. В хронике Исидора, епископа севильского, не менее ясно известие о том, что в начале царствования Ираклия славяне отняли Грецию, а персы – Сирию и Египет, т.е. повторено вышеприведенное известие Феофана, хотя оба писателя независимы один от другого{13}. Относительно систематического движения славян по морям имеется известие сирийского пресвитера Фомы, жившего в VII в., который говорит о нападении славян на Крит около 623 г. и на другие острова{14}, и историка Павла Диакона, который свидетельствует о нападении славян на Южную Италию в 642 г{15}. Славянские походы продолжаются в 618–619, в 622 и 626 гг.
Все эти набеги, продолжающиеся в царствование Ираклия, происходили уже не из‑за Дуная, а имели точкой отправления Мизию, Фракию, Македонию, Фессалию и другие провинции, находившиеся уже во власти славян. Следовательно, мы можем принять за бесспорный и вполне подтвержденный разнообразными известиями факт обладания славянами морем в начале VII в. и с этой точки зрения оценивать известия в чудесах св. Димитрия, характеризующие новый порядок вещей. Так, выше мы видели, что на греческом острове Скиафе не оказалось населения; это, конечно, нужно объяснять как результат полной слабости империи и господства на море негреческого влияния. Вполне параллельное значение следует приписывать известию, что славяне крейсировали по Архипелагу, Эллиспонту и Мраморному морю и захватывали суда, перевозившие в столицу плоды и фрукты. Не довольствуясь этим, они делали нападения на населенные места: на Парий, Проконнис и на самые таможенные учреждения и, захватив большую добычу, успевали возвращаться домой{16}. Это уже чрезвычайно неожиданные и смелые акты хозяйничанья почти у ворот Константинополя. Проконнис находится на Мраморном море, а Парий – морская гавань на азиатской стороне Эллиспонта. Особенно интересно упоминание о таможне. Само собой разумеется, речь идет об императорской таможне на Эллиспонте; таможенные ведомства были именно в Абидосе и Кизике, в нашем памятнике идет речь о нападении на один из этих пунктов{17}.
В связи с указанными фактами следует рассматривать те известия, которые в свое время были предметом горячих споров и недоразумений. Изучаемый нами памятник представляет несколько мест, чрезвычайно определенно и ясно говорящих не только о господстве славян на море, но и об утверждении их на греческом материке. Нельзя не признать, что рисуемая нашим безымянным автором картина полного господства славян на море, в Елладе и на островах{18} заставляет принять за бесспорный и тот факт, что им принадлежали морские места и гавани для снаряжения и стоянки флота. Эта мысль и выражена в сказании во вступительном объяснении к морской осаде Солуни{19}.
Здесь же находим весьма любопытный факт, бросающий свет на неожиданную этнографическую новость{20}. Находясь в тесной осаде и имея недостаток в съестных припасах, совет граждан решил отправить имевшиеся в распоряжении города суда в Фессалию, чтобы там в Фивах и Димитриаде, на Пагасейском заливе, закупить у велесичей сушеных плодов на некоторое утешение города. Согласно этому решению, оставив в городе только слабых и бессильных, наиболее сильные и здоровые люди отправились на кораблях к сказанным велесичам, «потому что, по‑видимому, они стояли в мире с городом». Итак, в Фессалии живет уже оседлое население славянское из племени велесичей; оно не сегодня и не вчера завладело этой областью, уселось в ней прочно и занялось сельским хозяйством. Приморский византийский город, живший торговлей и имевший обширные сношения, стоит с этими новыми насельниками Фессалии в мирном договоре, причем нет ни малейшего намека на центральную власть в Константинополе, как будто все предоставлено процессу разложения и дезорганизации в этих исконных греческих областях!
Все вышеизложенные данные дают полное освещение факту, заявленному в XI в. в синодальном послании патриарха Николая II (1084–1111) к императору Алексею Комнину. В этом акте говорится, что авары 218 лет владели Пелопоннисом, так что в это время (от конца VI в. до 810 г.) ромэйская власть не имела там своих представителей{21}.
Таким образом в половине VII в. Балканский полуостров, по окончании ряда славянских вторжений с севера, представляет население почти однородное, с преобладанием почти повсюду славянского элемента. Известная фраза у Константина Багрянородного: «Ославянилась вся Греция и сделалась варварскою» – ко времени Константина является уже анахронизмом, но, бесспорно, VI и VII столетия характеризуются тем, что Балканский полуостров ославянился, все поселенцы, бывшие до славян, подверглись их большему или меньшему влиянию, хотя, конечно, уцелели до сих пор (например, албанцы, румыны).
Для интересов изучения славянской истории чрезвычайно важно отдать себе отчет в том положении, что славянская первоначальная история должна быть изучаема не у свободных славян, но у живущих в пределах империи. Первые страницы славянской истории принадлежат славянству не самостоятельному.
Следует различать два типа славянских поселений в областях империи: или насильственное вторжение, или добровольное поселение по договору, т.е. род соглашения в видах колонизации запустевших областей. Можно, однако, утверждать, что большинство славянских поселений возникло или помимо правительственной инициативы, или вопреки желанию правительства, почему о них не упоминается в источниках. Известий о договорных поселениях славян имеется достаточное количество, хотя они идут и не от древнейших времен. Добровольные (и подневольные) поселения славян в Малой Азии начинаются, по всей вероятности, с VI в. и могут быть засвидетельствованы летописями VII столетия. В летописи Феофана под 664 г. сообщается известие о переселении из Македонии в Сирию 5 тыс. славян. Правда, трудно отыскать дальнейшие свидетельства о положении этой колонии, о ее росте, развитии и дальнейшей судьбе, но можно выводить в этом смысле довольно благоприятные заключения из того, что в том же столетии с Балканского полуострова в Малую Азию были переселены и другие колонии, которые, конечно, не могли бы успешно селиться там, если бы первые попытки были неудачны, если бы первые колонисты устроились неблагоприятно.
Под 687 г. у того же Феофана мы находим более подробное известие: говоря о походе Юстиниана II в Македонию с целью нападения на славян, живших близ Солуни, он передает, что император некоторых из них победил и предписал им свои требования, а других договорами убедил переселиться из Македонии в Малую Азию, и таким образом в это время было препровождено значительное число славян в провинцию Опсикию. О судьбах этой колонии мы имеем и дальнейшие сведения. Из колонистов, поселенных в Опсикии, было устроено военное ополчение в числе 30 тыс. человек, иначе говоря, колония была поставлена на военное положение и обязывалась выставлять в византийскую армию 30 тыс. человек ополчения. Как можно догадываться, эта военная организация напоминает несколько военное устройство наших казаков (донских, малорусских). Нет сомнения, что не все славяне привлекались в военную службу, а 30 тыс. человек славянского ополчения должны указывать на довольно значительную численность славянских колонистов, ибо, по всем предположениям, не все способные носить оружие привлекались обязательно служить, а только известный процент населения. Не все могли идти на службу – в противном случае все население могло бы покинуть земли, оставив их без обработки, и колония не достигла бы цели, т.к. земля давалась колонистам как средство иметь возможность выставить готовых воинов, да и самые места поселений тогда были бы открыты для внешних нападений.
Характеристика этого козацкого положения славянского элемента в Малую Азию рисуется из нескольких намеков, именно: царь выделил из 30 тыс. народ опричный, избранный (λαό ν περιούσιον), вооружил их и дал в начальники славянина же, старейшину их (Невула). Это замечание важно в том отношении, что византийские императоры, переселив славян в Малую Азию, не бросали их на произвол судьбы, но старались достигать определенных политических целей, предоставляя колонистам и средства для осуществления их: наверное, давали им самоуправление, право самосуда, не лишали даже туземной власти. Эта колония не оставалась, да и не могла остаться без заметного участия в судьбах Византийской империи в VIII и IX вв. Проследить во всей широте ее влияние невозможно, но есть на этот счет очень любопытные намеки. Арабы пользуются услугами славян, нанимают охотников‑проводников из них для похода в Романию (Македонию и Фракию) и пр.: «И пошел Магомет на Романию, взяв с собой славян, как знакомых с Романией»{22}. Но несомненно, что политическая роль славянских колоний продолжалась и позже, т.к. славяне составляли значительный элемент в населении Малой Азии. В 754 г. в Малую Азию была направлена еще более обширная колония в 208 000 человек и была поселена у р. Артаны. Предполагая, что и эта колония была поставлена на военное положение, мы допускаем, что она должна была выставлять в византийскую армию отряд ополчения, по крайней мере, в 20 тыс. человек.
Таким образом, что касается Севера и до известной степени Малой Азии, то к половине VII в., в течение ста лет, совершился переворот громадной исторической важности: весь почти Балканский полуостров сделался достоянием славянства. Около того же времени часть мелких славянских племен, поселившихся на северо‑востоке Балканского полуострова, подпала под власть пришлой азиатской орды болгар. Эти завоеватели сделали для этой части славянства то, в чем нуждалось западное славянство: они создали политическую организацию, даровали крепкое государственное единство. Как ее ни рассматривать – эту азиатскую орду, – но болгары являются сплоченным народом, выступают на историческое поприще грозной для Византии силою. Славяне же, оставшиеся в стороне от власти этого пришлого элемента, именно сербы, достигают политической организации чуть ли не во времена неманичеи, к началу XI столетия. Почти шесть веков они провели в состоянии политической незрелости, и как эти сербские славяне, так и их северные соплеменники много потеряли в течение своей истории в силу неизбежного закона, что позиции, значение которых не понято одной стороной и которые остались беззащитными и свободными, не могут долго оставаться в таком положении и занимаются другой стороной. Появление в северо‑восточной части Балканского полуострова болгарской орды было, однако, чрезвычайно благоприятным для славянской истории обстоятельством.
Теперь обратимся к другому важнейшему вопросу византийской политики: отношениям империи к ее восточному соседу. Этот вопрос по единовременности своего возникновения с рассмотренным и по своей существенной важности для судеб империи составляет характерный признак VI–VII вв.
На севере противниками Византийской империи являлись неорганизованные славянские племена, на юге и востоке приходилось вести борьбу с могущественной державой, с централизованной государственной властью, обладавшею обширными материальными средствами. Войны Византии с персами продолжались целые столетия; со времени Юстиниана, задававшегося мировластительными целями, прочного мира между двумя империями не могло установиться, несмотря на многократные договоры о «вечном мире». Можно думать, что и в этом отношении религиозная исключительность и ревность о чистоте православия греческого духовенства много способствовала взаимной вражде. Множество добрых христиан переходило под власть персов; Византия постепенно теряла симпатии среди населения пограничных областей, которое часто служило проводниками персам во время их походов в гористых византийских провинциях. История взаимных отношений между Персией и Византией в конце VI и в начале VII в. и потому еще останавливает на себе наше внимание, что в это время на Востоке совершается не менее важный, чем на Балканском полуострове, процесс выделения новых этнографических элементов: происходит брожение между арабами в аравийской пустыне, начинают доходить до культурных стран известия о турках. Это именно те народы, которым принадлежит ближайшее будущее на Востоке.
Хотя в 562 г. между Юстинианом и Хосроем был заключен 50‑летний мир, но ни та, ни другая стороны не обманывались насчет прочности этого мира. Прежде всего нужно помнить, что условием мира была плата значительной дани со стороны Византийской империи; Юстиниан согласился на эту унизительную жертву в видах сохранения мира, которого он так желал в преклонном возрасте и который был так необходим при расстройстве армии и истощении государственной казны. Но при Юстине II, в 572 г., когда предстояло выплатить долю взноса на второе десятилетие, настроение правительства было другое, и оно отказало персам во взносе дани.
Разрывая мир с персами, Юстин II должен был понимать, что предстоит новая война. И, действительно, в течение следующих 20 лет идет ряд военных столкновений частью на границе, вокруг крепостей Нисиби и Дара, частью в областях империи. Т.к. почти во всех войнах двух соседних государств военные действия большей частью зависели от того или другого положения пограничных полунезависимых арабских племен и турецких кочевых орд, а также от того обстоятельства, на чьей стороне станет пограничная горная Армения, то нужно думать, что решение императора Юстина II разорвать мир с Персией основывалось на благоприятных сведениях, имевшихся в Константинополе по отношению к упомянутым племенам и кочевым ордам. Более любопытные данные представляют начавшиеся тогда сношения Византии с народом, впервые выступившим в то время в истории под именем турок{23}.
Упоминаемые у китайских писателей с конца V в. турки составляли в это отдаленное время небольшое кочевое племя того же происхождения, что гунны, авары, болгаре, половцы и печенеги, венгры и монголы. Вследствие удачных наездов на своих соседей турки приобрели известность в V в. и вступили в сношения с Китаем. В VI в., овладев Бухарой, они сделались соседями Персии и составили план принять на себя посредничество в сношениях Византийской империи с Китаем и открыть прямой путь для торговых караванов из Индии в Европу. Т.к. сношения с Хосроем не привели к желаемой цели, то турецкий хан задумал соединить свои интересы с политическими видами Византийской империи. С этой целью он отправил в Константинополь торжественное посольство, которое явилось в столицу греческой империи в конце 568 г. и заставило о себе говорить тогдашних писателей.
Послы принесли Юстину II письмо от своего хана по имени Моканхан или Дизабула и сообщили грекам новые и любопытные сведения о турецком народе. Между прочим, они говорили, что авары, с которыми византийский царь находится в непосредственных сношениях, суть не что иное, как взбунтовавшиеся против турок подданные и рабы. Цель посольства, во главе которого стоял Маниак, состояла в заключении с греками торгового договора для свободного провоза на запад шелка, в установлении вечного мира и союза против всех врагов Византии. Юстин II, понимая все значение раскрываемых этими предложениями торговых и политических выгод, не решился, однако, пуститься в авантюру, прежде чем не собраны будут более точные сведения о турецком народе. С этой целью в 569 г. снаряжено было торжественное посольство с Зимархом, комитом Востока, во главе, которое отправилось в турецкую землю в сопровождении упомянутого выше Маниака. Целью была Согдиана, или нынешняя Бухара.
Византийское посольство прибыло в стан великого хана, когда он готовился на войну с персами. Здесь Зимарху удалось заручиться подтверждением статей договора, заключенного в Константинополе, и затем с богатыми подарками хана предпринять обратное путешествие в Константинополь. С этого времени начинается ряд ежегодных сношений турок с Византией. Менандр насчитывает семь посольств до 576 г. Эти сношения не имели, однако, существенных выгод ни для той, ни другой стороны и ограничивались восточными любезностями и обещаниями, исполнение которых никто не считал обязательным. Раз, когда византийский посол предстал перед ханом Туркешем и, сообщив ему о возведении Тиверия в сан кесаря, просил сделать диверсию против персов, хан сказал: «У вас, у греков, десять языков и одно мошенничество. Вот мои десять пальцев я вложил в свой рот, так и вы своими разными языками обманываете то меня, то аваров, моих рабов! Мы, турки, – продолжал хан, – не лжем и никогда не обманываем, а император посылает ко мне послов с лестными обещаниями и в то же время ведет дружбу с аварами, и это рабы, взбунтовавшиеся против своих господ. Авары возвратятся ко мне, когда я захочу, мне стоит только поднять бич, чтобы заставить их провалиться под землю. Зачем вы всегда препровождаете моих послов, идущих к вам, через Кавказ? Не думаете ли вы таким образом держать от меня в тайне ваши границы из опасения, чтобы я не захватил их? Я знаю очень хорошо, где текут ваши реки Днепр, Дунай и Марица, я знаю пути, которыми шли авары, мои подданные, чтобы напасть на ваши владения. Ужели вы думаете, что я не знаю прекрасно ваши силы?»
Приведенные извлечения из современного историка очень хорошо рисуют взгляд на турецко‑татарские народы, кольцом обхватившие Восточную империю с VI в. и поддерживавшие между собой деятельные сношения. Давно уже была высказана мысль, что Византия часто сама знакомила европейских и азиатских турок между собой на собственную пагубу (особенно печенеги и турки‑сельджуки в XI в.), теперь мы убеждаемся, что и без посредства Византии турецко‑татарские народы Запада и Востока имели между собой сношения, не забывали общность происхождения и языка и не чужды были идеи общего движения против лживых и клятвопреступных греков.
Как бы то ни было, хотя на этот раз продолжительные переговоры и сношения не имели желательных результатов, не следует терять из виду, что турецко‑византийские переговоры направлены против естественной соперницы Византии, Персидской империи, и имели целью ослабление аварского могущества. Весьма вероятно, что византийское правительство, принимая свое решение относительно Персии, ставило на одну чашку весов возможный союз с турками, но не имело смелости и настойчивости дать более широкое место открываемым со стороны турок перспективам. Для византийской политики центр тяжести в конце VI в. переносится на Запад, славяно‑аварские набеги имели более значения для правительства, чем судьбы сирийских и малоазийских провинций. Вялая политика на Востоке сопровождалась вялыми переговорами с разными полунезависимыми племенами и нерешительными действиями против персов.
Кроме турецкого посольства к войне с персами предрасполагали тогдашние события в Южной Аравии, где владетель Йемена, желая освободиться от власти христианского абиссинского царя, искал покровительства Персии и навлек на свою страну вместе с персидским влиянием гнет и вымогательства персидского наместника, против чего император считал необходимым реагировать. Точно в тех же условиях находилась персидская Армения, где угнетаемые персами христиане искали покровительства христианского царя. Когда Хосрой указывал, что он не допускает вмешательства в дела Армении, из Византии было получено в ответ, что не в обычае христианского царя оставлять без помощи своих единоверцев.
Персидская война может быть разделена на два периода, границей между которыми служит смерть Хосроя в 579 г. Со стороны Юстина главнокомандующим был назначен сенатор и патрикий Маркиан, имевший, впрочем, в своем распоряжении весьма незначительный отряд и ограничивший свои действия демонстрацией против пограничной крепости Нисиби. Между тем, как византийский полководец осаждал этот город, персы вторглись в Сирию и нанесли много вреда незащищенной стране, уведя толпы пленных и разорив города и селения, а сам Хосрой осадил византийскую крепость Дару и взял ее после шестимесячной осады.
Ввиду неудачного хода военных действий на Востоке и опасности на Западе от авар Юстин отозвал Маркиана и назначил на его место другого вождя. На некоторое время затем военные действия перенесены были в Армению, где персы разрушили два города, Севастию и Мелитину, но потом, в свою очередь, потерпели поражение от Юстиниана, племянника одноименного императора. Но до назначения Маврикия, будущего императора, на место главнокомандующего на Востоке (577–578) персидская война тянулась с переменным успехом. Маврикий, прошедший хорошую военную школу и любивший военное дело, теорией которого он занимался специально, подготовил из своих земляков каппадокиицев надежный военный отряд и воспользовался им для войны с персами. Не ограничиваясь защитой пограничных областей, Маврикий перенес поле сражения на персидскую территорию и стал опустошать несчастную персидскую Армению. Успехи его были так значительны, что совершенно изменили взаимное положение враждующих сторон. Уведя из Армении множество пленных, Маврикий поселил их на острове Кипре. На историю дальнейшей войны огромное влияние имели военные реформы Маврикия и смерть Хосроя в 579 г.
Преемник Хосроя Ормисда IV прервал переговоры о мире, начатые Тиверием, и решился продолжать войну. Но византийские войска продолжали иметь перевес благодаря, с одной стороны, купленному дорогой ценой миру с аварами, позволившему сосредоточить на Востоке больше военных сил, а также благоразумным военным мерам Маврикия. В 581 г. он одержал над персами большую победу при Констанции в Месопотамии, имея на своей стороне сарацинского князя Мондира, который оказал ему важную услугу. Когда в следующем 582 г. Маврикий вступил на престол, командование на Востоке перешло к стратигу Иоанну Мистаку, который не имел ни искусства, ни счастия своего предшественника и потерпел от персов несколько поражений. На смену ему послан был Филиппик, женатый на сестре царя Гордии. В 586 г. персидское и византийское войска встретились в Восточной Месопотамии в долине Солах, где произошло решительное сражение, окончившееся поражением персов. Достойно замечания, что здесь в первый раз упоминается знамя с изображением Нерукотворного образа, с которым Филиппик обходил византийские войска. В этом деле принимал участие в качестве подчиненного Филиппику лица Ираклий, отец будущего императора.
После успешного дела при Солахе высшее руководство военными делами на персидской границе перешло к Ираклию, который с успехом делал набеги на города и селения в Южной Армении, имея главный опорный пункт в Амиде, т.к. с утратой Дары граница на Востоке изменилась в ущерб Византии. Когда весной 586 г. послан был на Восток новый военачальник в лице Приска, положение сторон еще более изменилось не в пользу империи. В византийском войске начался мятеж, раздались жалобы на неправильную выдачу продовольствия и уменьшение денежных выдач. Хотя Маврикий поспешил заменить непопулярного военачальника любимым между восточными войсками Филиппиком, но и это мало содействовало успокоению войска. В 588 и 589 гг. последовали две битвы при Мартирополе и Нисиби, окончившиеся поражением персидского войска. Но как, в конце концов, успех войны мало зависел от случайной победы или поражения одного отряда, и как персы умели хорошо пользоваться близостью к своей территории и быстро пополняли запасы, видно из того, что вскоре после поражения, испытанного при Мартирополе, они осадили засевший в городе греческий гарнизон и снова овладели этим городом.
Затянувшаяся персидская война могла продолжаться и еще многие годы. Ни персы, ни греки не употребляли в дело больших военных сил, чтобы нанести решительное поражение противнику. Собственно говоря, военные действия сосредоточивались на пограничной полосе, и ни одна сторона не отваживалась проникать в собственные области противника. Решительное влияние на дальнейший ход действий оказали внешние события, частью вызванные сношениями Маврикия с соседними полунезависимыми арабскими и турецкими князьями. Как бы то ни было, Персия оказалась в весьма затруднительных обстоятельствах: арабы напали на Месопотамию, турки угрожали северным границам, хазары вторглись в Армению. Хотя персидский военачальник Варарам одержал победу над турками, но в Колхиде потерпел поражение в деле с византийским отрядом. Когда царь Ормисда, разгневанный за неудачу, хотел лишить его командования, Варарам поднял восстание и начал войну против непопулярного властителя. В 590 г. Ормисда был убит, и на его место провозглашен царем взбунтовавшийся военачальник. Но у Ормисды остался в живых сын Хосрой II, который обратился к Маврикию с просьбой о помощи и с большими обещаниями, если царь примет на себя задачу восстановить его на царстве.
В Константинополе хорошо взвесили внутреннее и внешнее положение Персии и приняли сторону низверженной династии. Двумя победами над узурпатором восстановлена была власть Хосроя II над Персией, и в 591 г. заключен был мир, по которому персы уступили Византии персидскую Армению и Восточную Месопотамию. Утраченные во время 20‑летней войны крепости Дара и Мартирополь возвращались Византии. Неожиданно сложившиеся благоприятно для Византии политические события дали ей весьма выгодный мир и позволили Маврикию перевести часть войск с Востока в Европу, где дунайская граница угрожаема была аварами. В течение 10 лет на восточной границе был прочный мир.

Глава XI
Низвержение Маврикия и провозглашение Фоки. Восстание экзарха Ираклия

Восьмилетнее правление Фоки (602–610) представляет собой самый постыдный период в истории Византии, которому было бы излишне посвящать особую главу, если бы не побуждали к тому особые соображения. Мы уже неоднократно указывали, что в конце VI и в начале VII в. начинают обнаруживаться новые элементы в истории, которым свойственно особое наименование и которые в своей совокупности дали Восточно‑Римской империи характер византинизма.
В истории смены царствований до вступления на престол дома· Ираклия остается загадочным вопрос об участии в политических переворотах городских димов и о реформах, задуманных и проведенных в жизнь царем Маврикием. «Нет периода, – говорит Финлей, – в который бы общество находилось в такой универсальной деморализации, когда все народы, известные грекам и римлянам, оказались бы в такой степени утратившими энергию и доблесть, как период от смерти Юстиниана до появления Магомета»{1}. Но проследить причины этой деморализации и сделать анализ явлений, в которых главнейше выразилось падение нравов и доблестей, составляет очень трудную задачу, которая не удавалась еще историкам. Может быть, это чувствовали современники, но настроение их осталось для нас малопонятным и известным. Между прочим, в чудесах св. Димитрия Солунского{2} есть намек на те реальные факты, которые много объясняют картину нравственной распущенности в конце VI и начале VII в. «Кто не знает, – говорит жизнеописатель, – какую тучу пыли поднял диавол при Маврикии, благочестивой памяти царе, убив любовь и поселив взаимную вражду на всем Востоке, и в Кили‑кии, и в Азии, и в Палестине и до такой степени взволновав все соседние области даже до самого царственного города, что димы не только не удовлетворялись тем, что упивались на площадях кровью соплеменников, но и нападали взаимно на жилища друг друга и безжалостно убивали тех, кого в них находили живыми, сбрасывали на землю с верхних этажей женщин и детей, стариков и юношей, которые по слабости сил не могли спастись бегством, и, подобно грубым варварам, грабили своих односельчан и знакомых и родственников и сожигали их жилища».
Другой современник, Феофилакт Симокатта, передает общее настроение исключительно тревожного времени в рассказе о видении, бывшем царю Тиверию накануне смерти (582). Ему привиделось во сне, будто предстал пред ним муж неизреченной божественной красоты и сказал: «Вот что говорит тебе, Тиверий, Трисвятое: „Тираннические и нечестивые времена не постигнут твое царство“», т.е. таковые времена наступят при его преемнике{3}.
Общее мнение усвояет Маврикию положительные качества честного и благонастроенного правителя, который не щадил сил и средств для того, чтобы поддержать расшатанный строй империи, но остановить процесс распадения не было в его силах. «Империя содержала могущественную армию, имела хорошо поставленную администрацию, финансовое управление не было в упадке, и все меры принимались к строгому соблюдению правосудия. Но со всеми этими элементами хорошего правительства правительство Маврикия было плохо, непопулярно, отяготительно. Чувства патриотизма не было ни в одном сословии, не существовало уз единства между государем и подданными, не было общих интересов между правительством и народом, которые делали бы их ответственными в их гражданских поступках перед одним и тем же законом»{4}.
Сводя к конкретным фактам наиболее определенно выраженные неудовольствия против Маврикия, которые делали самые полезные его мероприятия непопулярными и возбуждали против него вражду, мы можем остановиться на следующем. Маврикий не был популярен в войске, потому что желал ввести строгую дисциплину в армии, уменьшил жалованье служилым людям и, наконец, ради экономии потребовал, чтобы Дунайская армия проводила зиму за Дунаем в местах, где необходимо было ее постоянное присутствие. В народе Маврикий не пользовался любовью за его скупость. В особенный упрек ставили ему то, что он пожалел выкупа за 12 тыс. пленных, которых каган аварский в раздражении приказал без милосердия умертвить. Не менее того нерасположение к Маврикию может быть объяснено тем, что он был весьма лицеприятен к своим родственникам, которым раздавал должности и почетные титулы и дарил земли и дворцы в столице. Но признать эти обстоятельства удовлетворительными для объяснения последовавшего в 602 г. разгрома, постигшего Маврикия и его семью, мы не решаемся, потому что не видим в них таких мотивов, которые имели бы общий характер. В объяснении событий, имевших последствием устранение Маврикия, необходимо принять в соображение и оценить, с одной стороны, те указания, которые сделаны в житии св. Димитрия, с другой – те подлинные факты, которые стоят в связи с военным заговором, выдвинувшим на первый план Фоку. Это тем более может иметь значение, что, в конце концов, приводит к одному заключению, что все несчастие Маврикия было в военном против него движении. Итак, попытаемся рассмотреть эту сторону деятельности Маврикия.
До какой степени расстроена была армия при смерти Юстиниана, об этом трудно составить точное представление. И не в том нужно видеть падение армии, что число военных частей было уменьшено, и численность войска доведена была до 150 тыс. Самая существенная сторона вопроса заключалась в системе набора военных людей и в редкости населения в областях империи. Тиверий и Маврикий были реформаторами военного дела, и специально первому приписывается новая и исключительная мера в этом отношении. Чтобы усилить военные средства империи, Тиверий, как извещает об этом Феофан, «организовал собственный военный отряд из 15 тысяч человек, составив его из язычников, купленных им и принятых на военную службу. Этому отряду дано было казенное вооружение и военная одежда, и во главе его поставлен комит федератов Маврикий, а помощником ему дан был Нарсес»{5}. Это известие, отличающееся цифровыми показаниями и соединяющее новый военный отряд с именем Маврикия, дает нам любопытный материал к освещению некоторых сторон жизни в эту эпоху. т.к. с именем Маврикия дошло до нас военное сочинение, трактующее теорию расположения лагеря и военного искусства, то можно с полным основанием думать, что в известии Феофана сохранился след принятой Маврикием обширной реформы в этом отношении. Уже в VII в. мы встречаемся с господствующей в Византии системой привлечения на военную службу целых племен и отрядов из славян, которым отводились участки на пустопорожних землях и на которых возлагалась военная повинность. Весьма может быть, что у Феофана отмечена самая первоначальная форма этой системы, которая потом развита была в Византийском государстве до широких размеров и продолжалась до самого падения империи. Для изучаемой эпохи конца VI в. весьма важно отметить, что этот отряд некоторое время играет видную роль в военной истории, из чего можно выводить косвенное заключение об общей слабости византийской армии. То же самое заключение выводится из рассмотрения средств военной обороны столицы империи, как видно будет ниже.
Вновь организованный отряд был направлен в Персию и здесь заявил себя значительными успехами, которые доставили Маврикию триумф в Константинополе в 582 г., тогда он приглашен был разделить власть с Тиверием. В царствование Маврикия находящийся под командой Нарсеса отряд частью остается в Армении, частью принимает участие в персидской войне, по окончании которой в 591 г. действовавшие на Востоке отряды были переведены вместе с тивериевским корпусом в Европу и направлены на Дунай на войну с аварами и славянами{6}.
Впоследствии мы встретимся с упомянутым отрядом на Западе, а теперь посмотрим, в каком положении рисуется в источниках оборона самой столицы. Константинополь находился в постоянной опасности быть окруженным с суши. Хотя он защищен был стенами и хотя ближайшие его окрестности находились под защитой Длинных стен, или Анастасиевых укреплений, которыми Константинополь отделялся от Адрианопольской долины, но эти последние весьма трудно было защищать за дальностью их и за обширностью протяжения стен, так что нередко неприятель успевал прорваться через эти стены и угрожать столице. Таково именно было положение дел при Маврикии.
В этом отношении имеются превосходные известия в летописи Феофана. Еще при жизни Юстиниана, за год до смерти его, случилось раз нападение авар и славян на Фракию, сопровождавшееся свободным движением их далее Анастасиевой стены, которая во многих местах разрушена была землетрясением{7}. Т.к. неприятели напали на незащищенные селения, то сельские жители, забрав свое имущество, искали спасения в Константинополе. По этому случаю писатель сообщает любопытное известие по отношению к этим беглецам. Когда царю донесли об этом, он «приказал зачислить в димы многих из пришлых людей и назначил их на службу к Длинным стенам»{8}. Что касается защиты городских стен, то и эта сторона не была достаточно обеспечена. По случаю упомянутого выше аварского нападения стены города предоставлены были охране собственно гвардейским отрядам, стоявшим в Константинополе: схолы, протикторы и пехотные полки. Кроме того, в числе защитников упоминаются сенаторы. После Юстиниана нередко повторялись подобные же случаи зачисления гражданского элемента в военную службу. Так, в первые годы Маврикия аварский каган выслал против империи славян, которые дошли до Длинных стен{9}. Очевидно, у правительства не было в распоряжении достаточных военных средств, и оно прибегло к исключительной мере. Гвардейские отряды, назначенные для охраны дворца и служившие гарнизоном в Константинополе, были выведены к Длинным стенам, а охрана городских стен вверена была димотам{10}. На этот раз поступлено было как раз наоборот, чем при Юстиниане. В другой раз, одержав полную победу над стратигом Коментиолом во Фракии, авары навели такой страх на Константинополь, что жители собирались уже перебираться на азиатскую сторону{11}. В этом исключительном случае император стал во главе гвардейского отряда экскувитов и отправился на защиту Длинных стен; город же предоставлен был защите димов{12}.
Военная повинность, возлагаемая Маврикием на гражданское сословие города, вызывала против него сильное недовольство, выразившееся в неоднократных заговорах и попытках низложить его. Что касается собственно военных отрядов, нелюбовь их к Маврикию проглядывает во многих случаях. Между прочим, в войске был слух, что царь желал выдать свое войско неприятелю головой ради его неповиновения{13}. Этот слух, по‑видимому, нашел себе оправдание в том обстоятельстве, что Маврикий не согласился выдать кагану назначенный им выкуп за 12 тыс. пленников, вследствие чего аварский властитель приказал убить всех находившихся у него в плену{14}. По этому случаю, продолжает писатель, против Маврикия‑царя началась сильная ненависть, и стали его осыпать ругательствами, и войско, находившееся во Фракии, перешло на сторону его порицателей. Таким образом, с точки зрения Феофана, нерасположение к царю, постепенно разросшееся в военный заговор, имело своим источником смутный слух, что Маврикий желает выдать войско головой врагам, или то обстоятельство, что он пожалел государственных средств на выкуп пленных. То и другое объяснения не могут быть достаточными уже потому, что интересы войска, собственно, затронуты были только слухами о том, что царь замышляет выдать войско врагам; что же касается пленных, то большинство их состояло, конечно, из сельского населения, забранного в плен при конных наездах аварских на беззащитную страну. Если правда, что Маврикий пожалел денег на выкуп пленных, то из этого скорей можно бы объяснить непопулярность царя в Константинополе, среди населения столицы, а не военный бунт, начавшийся среди Дунайской армии. О ближайших поводах, вызвавших бунт в войске, имеются довольно обстоятельные сведения у Феофана{15}; из них военный бунт становится совершенно объяснимым.
Но почему у Маврикия не оказалось средств защиты в городе, почему против него оказались народ и стоявшие в Константинополе отряды? У писателя Феофилакта Симокатты находим весьма любопытное статистическое показание о той части населения столицы, которая числилась в димах{16}. Когда уже в городе получены были известия о волнении в военных отрядах, стоявших на Дунае, император старался отвлечь внимание народа часто даваемыми цирковыми представлениями и успокаивал димы объявлениями, что не следует придавать значения бестолковым притязаниям военных людей. Между тем, призвав к себе тогдашних димархов Сергия и Косьму, стоявших во главе двух димов, венетов и прасинов, потребовал у них точных данных о числе записанных у них членов дима{17}. И вот оказалось, что в списке Сергия показано было число дима зеленых 1500 членов, у Косьмы же дим голубых выражен был числом 900. Итак, в большом городе, население которого считалось сотнями тысяч, насчитывалось собственно 2400 членов боевых цирковых партий при значительном гарнизоне из гвардейских частей, которые всегда могли держать в подчинении эту горсть димотов. И тем любопытней замечание писателя, приводящего эти цифры: «Ибо ромэйский народ разделялся на партии двух красок, от них вошли в жизнь величайшие бедствия, с умножением этой неистовой страсти едва не погибла Ромэйская империя». Само собой разумеется, показанные ди‑мархами числа далеко не обозначали настоящего положения дела и не могли внушить Маврикию действительной опасности, каковая могла ему угрожать в самом Константинополе, ни дать ему, с другой стороны, идеи о материальной силе, на каковую он мог бы опереться в случае нужды. По всей вероятности, данные димархами показания не соответствовали истине.
Сохранились довольно подробные сведения об обстоятельствах низвержения Маврикия и вступления на престол Фоки. На основании приведенных, немногочисленных, впрочем, данных, далеко нельзя приписывать Маврикию тех чрезвычайных мер, клонившихся к восстановлению древнего авторитета римской императорской власти, о каких говорят английские историки Финлей и Бэри{18}. С некоторым основанием можно утверждать лишь, что общее недовольство Маврикием имело причины в его военных мероприятиях. Не прекращавшаяся война на Балканском полуострове побудила Маврикия сделать распоряжение, чтобы военные части, защищавшие дунайскую границу, расположились на зимние квартиры за Дунаем и добывали себе средства жизни в неприятельской стране. С этого началось движение в войске. Но, по известию Феофана{19}, и самое восстание, и передовая роль в движении кентарха Фоки обнаружились несколько раньше, когда он в качестве выборного от войска явился в столицу с жалобой на стратига Коментиола, будто бы замышлявшего военную измену, и довольно резко говорил с императором Т. к Маврикий оставил жалобу без расследования, то это будто бы и было причиной заговора против него. Но дальнейшие известия рисуют положение дела в том смысле, что заговор против Маврикия обнаружился в одно и то же время и в войске, и в населении столицы. Так, царь был предметом оскорблений толпы народа в то время, как он с сыном своим Феодосием совершал религиозную процессию. Народное движение выразилось в такой форме, что царь должен был укрыться во Влахернской церкви. По этому поводу сложилась в Константинополе народная песенка, сохранившаяся у Феофана, которую пели димы вокруг шута, посаженного на осла и изображавшего Маврикия, на которого он похож лицом.
Настойчивость Маврикия, не хотевшего допустить никаких уступок, выразилась, между прочим, и в том, что он оставил начальником Дунайской армии своего брата Петра, очевидно, не имевшего большого авторитета в войске. Он не только не принял энергичных мер против Фоки, когда в лагере его подняли на щит и провозгласили предводителем{20}, но сам постыдно бежал в Константинополь. Но и здесь, как мы уже видели, начало выражаться общее недовольство. Маврикий хотел задобрить народ цирковыми представлениями, но и в самом ипподроме раздались шумные жалобы. Чтобы занять недовольную и праздную толпу, царь приказал димархам принять на себя защиту городских стен. Пока бунтующее войско шло из Фракии к Константинополю, Маврикий имел достаточно времени принять меры к собственной защите. Оказалось, что главная опасность для него была не в военном лагере, а дома, в столице. Фока в сущности не был избран императором, и таким не считали его столичные заговорщики. Здесь, в столице, замышляли лишь низвержение Маврикия и возведение на его место или его сына Феодосия, или тестя этого последнего, Германа. Но крайняя нерешительность Маврикия ухудшала положение дел со дня на день. Он посылает на встречу Фоки послов, желая вступить с бунтовщиком в переговоры; он далее начинает преследование своих ближайших родственников, сына и тестя его, с которыми заговорщики начали вести переговоры насчет низвержения старого и избрания нового царя. Общее раздражение дошло до крайней степени, когда Маврикий приказал схватить Германа, искавшего убежища в храме св. Софии. В городе начался открытый бунт, городские димы, на которые Маврикий возложил военную повинность на Длинных стенах, покинули свои стоянки и усилили брожение недовольных в городе. Начались пожары.
Тогда Маврикий, потеряв надежду на сохранение власти, в одежде частного лица и в сопровождении самых близких и преданных людей вышел из Константинополя и морем отправился на азиатскую сторону. Высадившись в Никомидии, отправил сына своего Феодосия к Хосрою просить о помощи или пристанище. Между тем, Фока с верными ему фракийскими воинами подошел к столице и остановился в предместье Евдом. Здесь с ним вступили в сношения остававшиеся в столице сословия и бунтовавшие против Маврикия партии. Войско потребовало, чтобы патриарх и сенат явились в Евдом и признали Фоку в царском достоинстве. Ноября 23 произошла коронация, а чрез два дня Фока держал торжественный въезд в столицу. Хотя Маврикий был уже не опасен для Фоки, но он приказал доставить его в Халкидон, и там на глазах несчастного отца были умерщвлены его дети, а затем и сам он погиб от руки палача. Жестокость Фоки не ограничилась этим; через несколько времени та же участь постигла оставшегося в живых старшего сына Маврикия Феодосия, получившего поручение к персидскому царю Хосрою, и трех его сестер.
Прежде чем переходить к царствованию Фоки, укажем один литературный факт из истории Феофилакта, записанный и отнесенный ко времени Маврикия. Это известие о славянах. Во время похода во Фракию, где‑то поблизости Ираклии, на Мраморном море, произошло следующее. Царские телохранители захватили близ лагеря трех мужей славянского происхождения; на них не было ни железной кольчуги, ни вооружения, а имели они при себе только кифары. Царь расспрашивал их, какого они племени, и где имеют местожительство, и по какой причине оказались они в ромэйских местах. Они объяснили: «Мы происходим из племени славянского, а живем у границ Западного океана. Каган (аварский) послал послов в те страны с целью найма военных отрядов и большими дарами благорасполагал к этому наших князей». Они же, приняв дары, отказали вступить с ним в союз, ссылаясь, что их затрудняет дальность пути; что они сами, попавшиеся теперь в плен, посланы к кагану, чтобы дать объяснение по этому поводу, в пути они пробыли 15 месяцев. Каган же, вопреки обычаю, наблюдаемому в посольских делах, издал постановление, которым воспрещалось им возвращение на родину. т.к. ромэйский народ известен им своим могуществом и гуманностью, то они, улучив благоприятные обстоятельства, отправились во Фракию. Носят с собой кифары потому, что не привыкли обращаться с оружием, да и страна их не знает железа, так что они проводят жизнь в мире и без вражды. Петь в сопровождении лир и трубить на трубах они не умеют. Ибо для кого неизвестно военное дело, для того, утверждали они, по справедливости приятной становится музыка. Царь же, по поводу сказанного, удивляясь этому народу, удостоил гостеприимства самих людей, к нему приведенных, и, выразив удивление к их высокому росту и могучему сложению, послал их в Ираклию{21}.
Эта красивая картинка, идеализирующая образ жизни и нравы славян, мало подходит ко всей дошедшей до нас по другим источникам обстановке славянской политической жизни. В высшей степени важно было бы проследить происхождение этого рода сказаний о славянах, которые оказали свое влияние на характеристику древней славянской истории и первых историков чешских XVIII в. и, несомненно, влияли на постановку славянских воззрений у наших славянофилов. На самом деле сообщаемый у Феофилакта факт не может иметь реального значения. Как можно в VI в. путешествовать по Восточной Европе с кифарами или цитрами в руках? Мыслимы ли такие условия общественной жизни, какие нарисованы у Феофилакта? Но ясно, что существовали сказания о блаженных народах, живущих далеко на севере, у мифического Западного океана, которые прилагались к разным неизвестным народам и которые здесь приложены к славянам. К сожалению, подобные сказания остаются еще до сих пор не выясненными со стороны их происхождения и не поставленными в кадр тех народных сказаний, которые составляют продукт фантазии, а не реальной истории. В византийской хронике встречается несколько подобных частью фантастических, частью сентиментальных мотивов, относящихся как к славянской, так и к русской истории! В дальнейшем нам не раз придется нападать на них в своем изложении. По свидетельству всех почти историков, восьмилетнее правление Фоки (602–610) представляет собой самый худший период византийской истории, когда жестокие казни и бесчеловечное избиение всех подозрительных для Фоки родовитых людей, имевших связи с прежним правительством, составляли, по‑видимому, одну из главных задач правительства. Если принять во внимание краткие погодные записи в главном источнике для этой эпохи, в «Пасхальной хронике», и в «Истории» Феофана, нельзя не вынести впечатления, что действительно в лице Фоки самые грубые инстинкты человечества нашли себе выражение. Царствование его, начавшееся истреблением всего мужского поколения Маврикия, продолжалось кровавой расправой со всеми подозрительными лицами.
О настроениях Фоки можно судить по следующему случаю. В пятое лето своего царствования он выдал свою дочь Доменцию за Приска, комита экскувиторов и патрикия Брачное торжество сопровождалось цирковыми зрелищами и народными празднествами, на площадях рядом с изображениями царя повешены были изображения новобрачных. Фоке показалось подозрительным это, и он сделал распоряжение, чтобы димархи Феофан и Памфил были публично казнены, хотя выставление царской семьи рядом с изображением царя было в обычаях времени и не могло заключать в себе ничего преступного. т.к. в Константинополе скоро поняли, что при Фоке не может быть ни внешней безопасности для империи, ни внутреннего спокойствия, ибо «извне персы злодействовали над ромэями, а внутри еще хуже делал своими убийствами и темничными заключениями Фока», то не было недостатка в выражениях недовольства правительством. Так, сделан был донос на царицу Константину, остававшуюся еще в живых жену Маврикия, будто она находится в тайных сношениях с Германом и будто между ними созрел заговор о возведении на царство сына Маврикия, Феодосия, который случайно избег смерти. Фока подверг пытке бедную Константину, которая оговорила нескольких слуг, вследствие чего преданы были смерти и сама царица Константина с тремя своими дочерями, и множество важных и сановных лиц, имевших связи с прежним правительством.
При таких условиях вновь начавшаяся на Востоке война с персами получила такое неожиданное направление, что неприятели, завладев пограничной крепостью Дарой, без сопротивления прошли Месопотамией и Сирией и сделались господами всей Малой Азии до Халкидона. Точно так же и положение дел на Балканском полуострове было далеко не благоприятно. В 604 г. Фока купил мир у кагана, увеличив ежегодно платимую ему дань, но вся почти Македония была уже во власти славян, и аварское господство утверждалось постепенно во Фракии и Македонии на смену византийского. Помимо военных неудач и неспособности Фоки руководить военными предприятиями, весьма характерны для той эпохи его странные административные распоряжения. Таково отданное им приказание обратить в христианство всех сирийских иудеев, имевшее следствием восстание в Антиохии и распространение недовольства в Сирии и Египте.
Зять Фоки, патрикий Приск, возбудивший против себя подозрение тестя и находившийся в удалении от дел, привел в исполнение хорошо задуманный им план освобождения империи от этого злого и неспособного правителя. Надежды большинства остававшихся в живых греческих патриотов обратились на византийского правителя в Египте Ираклия, носившего титул экзарха. Египетский экзархат, как и равеннский, представляет новую форму управления, введенную в империи в конце VI в.
Не может быть сомнения, что экзархат приближается, до некоторой степени, в особенности по принципу соединения гражданской и военной власти в руках одного лица, поставленного во главе большой области, к характерному для средневековой Византии фемному устройству. Под управлением патрикия Геннадия и его преемника Ираклия, не раз принимавшего участие в персидских войнах в качестве начальника отдельных отрядов, Африка достигла известной степени мира и благоденствия. Экзарх мог располагать значительным флотом и материальными средствами, которые вследствие отдаленности Карфагена от центра не подвергались беспощадным вымогательствам. Сношения Приска с патрикием Ираклием имели целью приготовить высадку военного отряда, перевезенного на судах из Африки, и низвержение Фоки с помощью сторонников этого переворота в самом Константинополе.
Верность африканского экзарха важна была для императора, между прочим, и потому, что Константинополь зависел от египетского наместника в смысле своевременной доставки в столицу хлеба. Малейшая задержка или неточность в доставке хлеба ставили столицу в весьма затруднительное положение. Первые признаки неверности экзарха обнаружились в 609 г., когда Ираклий не выслал кораблей с хлебом в Константинополь, но за то Фока заключил в монастырь проживавших тогда в столице жену Ираклия Епифанию и невесту сына его Евдокию. Это, по‑видимому, ускорило развязку дела, заставив экзарха решиться на смелый шаг. Он посадил отряд пехотинцев на суда и поручил начальство над ними сыну своему Ираклию, которому вскоре предстояло в качестве византийского царя начать новую эру в истории Византии, а кавалерийский отряд направил сухим путем под предводительством своего племянника Никиты.
Принятые экзархом меры обеспечивали за его предприятием успех, потому что Фока продолжал оставаться в бездействии и не заботился о защите столицы. В тот день, когда африканские суда с отрядом, предводимым Ираклием, показались в виду Константинополя (3 окт. 610 г.), сам Фока совершал торжественную процессию в Евдом и мало заботился о том, что происходило в городе. Весьма любопытно, что современный событиям писатель отмечает ту особенность прибывшего под Константинополь флота, что суда были снабжены «круглыми башнями»{22}, и что на мачтах вместо знамени висели изображения Богоматери. Дальнейшие события произошли быстро и без особенных замешательств. Фока не имел сторонников, на которых мог бы положиться. Самое близкое к нему лицо был его зять Приск, который находился в сношениях с Ираклием и подготовлял высадку африканского войска. Таким образом, через день по прибытии Ираклия к нему приведен был пленный Фока. «Так‑то ты, – сказал ему Ираклий, – управлял империей!» «Попробуй сам править лучше», – будто бы отвечал ему Фока. Уступая народной ярости, Ираклий предоставил толпе распорядиться с Фокой по ее желанию. Он подвергся самому жестокому поруганию и сожжен на площади Быка. Октября 5 Ираклий провозглашен императором и коронован на царство патриархом Сергием.

Источники и литература

Сноски к Введению

1 See bo m. Village Community. В «Журн. Мин. Нар. Просв.» за 1911 г. (март и апрель) помещена статья по этому вопросу профессора Π.Γ. Виноградова.
2 Monum. Germaniae Historica. Capitularia ed. Boretius (Capitul. de villis и Capit. Aquisgranense).
3 Λάμπρος Μιχαήλ Ακομινάτου τα σωζόμενα. II. Ρ. 207–208; моя книга «Образование второго Болгарского царства». Прилож., с. 65–66.
4 Nicetas Acominatus. P. 391, 537, 761.

Период I

Сноски к главе II

1 Herodoti, I. V. С. 923. Русский перев. Ф. Г. Мищенко. 11.18–49.
2 Cod. Theod. IX. 14, 3.
3 Polybii Hist. lib. XXXVI. С. 4 (V. IV. P. 106 sq. ed. Dindorf).
4 Annal. XII. 63.
5 Seeck. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Берлин, 1895–1909. 3 тт.; Bury. A History of the later Roman Empire. T. I. Introduction; Schurtze. Geschichte des Untergangs des griechisch‑romischen Heidentums. Иена, 1887–1892. 2 тт.; Корелин. Падение античного миросозерцания. СПб·., 1895; Boissier. La fin du paganisme. Париж; есть рус. перев. 1892–1894. Москва.

Сноски к главе III

1 Описание Тацита. Annales. XV. 38–45. Литература обширная. Назовем: Baur. Das Christenthum der drei ersten Jahrhunderten; Hausrath. Neutes‑tamentliche Zeitgeschichte; Renan. Ongines du christianisme, и др.
2 Suetonius. Nero. C. 38.
3 Dio Cassius. 62, 16.
4 Priamum felicem vocabat, quod superstes omnium suorum extitisset.
5 Annales. XV. 44.
6 Schiller. Nero. S. 433. Anm. 4.
7 Suetonius. Tib. 36.
8 Plinii epist. X, XCVI.
9 Acta S. Maximiliani: «Mihi non licet militare quia christianus sum»; «Non possum militare, non possum malefacere».
10 Burckhardt. Die Zeit Constantins des Grossen. 3. Aufl. S. 308–309.
11 Burckhardt, 157; Wietersheim. Geschichte der Volkerwanderung. B. III. S. 223.
12 Vita Constantini. C. 28.
13 Panegyr. Nazarii. C. 14.
14 Lactantii. C. 48; Eusebii. Historia ecclesiastica. X. 5.
15 Vita Constantini. II. 24–42, манифест к язычникам; II. 48–60 – к восточным народам.
16 Burckhardt. Die Zeit Constantins des Grossen. S. 340–341.
17 Объяснения рельефов: Huelsen. Das Forum Romanum. Rom, 1904. S. 64, 86–88.
18 Athanasii. Oratio contra gentes, ap. Migne. Pair. gr. T. XXV. Col. 4 (составлено приблизительно в 347 г.).
19 О нем: Clausse. Basiliques et mosaiques chretiennes. Т. I. Paris, 1893. P. 117–120.
20 О положении базилики: Huelsen. S. 194–195.
21 Cod. Theod. XVI. 2.
22 Hefele‑Leclercq. Histoire des conciles. I. Paris, 1907. P. 357.
23 Из письма к александрийскому епископу Александру (Vita Const. II. С. 64; Migne. P. gr.). XX. Col. 1038.
24 Loeschcke. Das Syntagma des Gelasius (Rheinisches Mus. T. LX. 1905) приходит к выводу о существовании протоколов.
25 Vita Constant. Lib. III. С. 10.
26 Histoire des conciles. I. P. 431.
27 Burckhardt. Die Zeit Constantins des Grossen. S. 389–390.
28 Ibid., 392.
29 Ammiani Marcellini. XXI. 15, 18.
30 Ibid. 10, 8.

Сноски к главе IV

1 Firmicus Maternus, de errore profanarum religionum. О нем: Ebert. Allgem. Geschichte der Literatur des Mittelalters. Leipzig, 1889. I. S. 130–134; Teuffel. Gesch. der rom. Literatur. 3. Aufl. S. 953.
2 Schiller. Geschichte d. romisch. Kaiserzeit. II. S. 290–292.
3 C. Th. 16, 10, 2–3.
4 C. Th. 16, 10, 4.
5 C. Th. 12, 1, 46.
6 Ammiani Marcellini. 20, 4, 1: «Constantium urebant Juliani virtutes».
7 Дата провозглашения, по новым данным, относится ко второй половине мая. Morey. The date of the election of Julian (Supplem. Papers of the Amer. School in Rome. Vol. I. P. 192–194).
8 Для образца приведем следующие слова (ер. 680. Libanii R. I. 421): «Σώμα μεν ανθρώπου, ψυχή δε 9εοϋ… των δεών τω μεν σΐτον έσ9ίειν διέστηκεν, εν δε τη της αρετής ασκήσει καί τη της ψυχής έπιμελείία πλησίον αυτών εστίν». То есть: «По телу он был человек, а1 по духу бог… от богов только тем отличался, что вкушал пищу, а по упражнениям в добродетели и по душевным свойствам он к ним приближался».
9 Ammiani Marcellini. XXI, 10, 7.
10 XXXII. 4, 3.
11 Cedreni. I. P. 532. Bonn.
12 Ibid.: Εεπατε τω βασιλεΐ' χαμαί πέσε δαίδαλος αύλά' ουκέτι Φοίβος έχει καλύβαν, ου μάντιδα δάφνην, ου παγάν λαλέουσαν' άπέσβετο και λάλον ύδωρ.
13 Juliani Imp. Ер. 78 (И. 603, ed. Teubn.).
14 Juliani. Ер. 38.
15 Superstitiosus magis quam sacrorum legitimus observator. A mm. Marc. XXV. 4, 17.
16 Epist. 49.
17 Epist. 63.
18 Epist. 4.
19 Epist. 52.
20 Epist. 6.
21 Epist. 26.
22 Epist. 42.
23 Cod. Theod. XIII. 3, 5. Magistros studiorum doctoresque excellere oportet moribus primum, deinde facundia: sed quia singulis civitatibus adesse ipse non possum, jubeo quisque docere vult non repente nee temere prosiliat ad hoc munus, sed judicio ordinis probatus decretum curialium mereatur, optimorum conspirante consensu: hoc emm decretum ad me tractandum refertur ut altiore quodam honore nostro judicio studiis ci vita turn accedat.
24 Migne. Patrol, gr. 76. Col. 510. На него делал возражение Кирилл александрийский: Προς τα του εν άΟέοις Ιουλιανού.
25 Ibid. Col. 708.
26 Cedreni. I. P. 535. Ed. Bonn.
27 Amm. Marc. XXV. 4.

Сноски к главе V

1 Cod. Theod. XVI. 5, 6, а. 381 Jan. 10 (ed. Mommsen‑Meyer. I. 856).
2 Hefele‑Leclercq. Histoire des Conciles. II. P. 24–25.
3 Superstitio, insania {Cod. Theod. XVI. 10, 2; 10, 3 (a. 341, 346)}.
4 Monum. Germ. Historica Auctor. antiquiss. VI pars. I. P. 280.
5 Sozom. VII. 15. Athanasiades. Die Begriindung des orthodoxen Staates durch Kaiser Theodosius den Grossen. Leipzig, 1902. S. 13–15.
6 Cod. Theod. XVI. l,2;Sozomeni. VII, 4.7 Sozom. VII, 9.
8 Waitz. Leben und Lehre des Ulfila. 1840; BesseL.Leben des Ulfila. 1860.
9 Григорьев. Журн. мин. нар. проев. Март. 1875.
10 Guldenpenning. Geschichte des ostromischen Reiches unter den Kaisern Arcadius und Theodosius II. Halle, 1885. S. 91; Kaufmann. Deutsche Geschichte. Leipzig, 1880. I. 289.
11 Getica. P. 86–87. Ed. Μοmmsen; Mon. Germ, historica Auctor. antiquiss. Tomi V. Pars I. Berol. 1882.
12 Mommsen. Das romische Militarwesen seit Diocletian//Hermes. XXIV. 1889. S. 195.
13 Procopii. De bello Persico. II, 15: ξύμβολα της αρχής; Theoph. Chro‑nogr. Ed. Boor. P. 240: об Арефе, филархе арабском.
14 Agathiae. V. С. 13; Zocimi. P. 206, 12.
15 Иоанн Антиохийский. Р. 611.
16 Моя статья «Константинополь в последние годы IV века»//Известия Русского археологического института в Константинополе. IV. 159.
17 Migne. Т. LXVI. Col. 1089. С. 14, 15.
18 Grosvenor. Constantinople. Т. 1. 377–380.

Сноски к главе VII

1 Ludwich. Eudociae augustae carmina graeca//Bibl. Teubneriana. Lipsiae, 1897; Diehl. Figures byzantines. Paris, 1906.
2 Teuffel. Gesch. der Rom. Lit. S. 1134.3 Hefele. II. S. 149.4 Μ an si. Concilia. VI. 716.
5 Μ a n s i. VI. Col. 736: Δια το τύν θεύν λό^Όν σαρκώδη ναι και ένανδρωπήσαι και εξ αυτής της συλλήψεως ένώσαι έαυτω τον εξ αυτής ληφ9έντα ναόν.

Сноски к главе VIII

1 Епарху посвящены две страницы в сочинении: Zachariaev. Lingen‑thal. Geschichte des griechisch‑romischen Rechts. S. 365–367. 3‑е Auflage. Berlin, 1892. Специальная работа напечатана в «Известиях археологич. института». Т. IV. Вып. 2 и принадлежит автору этой книги.
2 Mommsen. Romisches Staatsrecht. II. S. 1117 (3. Aufl.).
3 Ο της πόλεως έπαρχος εν тй πόλει μείζων πάντων εστί μετά τον βασιλέα. Eclogae Leonis et Constantini. IV. 11, ар. Migne. Patrol, gr. T. CXIII. Col. 468; ср.: Σάεα. Μεσαιωνική βιβλιοθήκη. IV. P. 28: Το του έπαρχου αξίωμα… βασίλειος δε αυτή αρχή ει μη όσον άπόρφυρος.
4 Ulpianus (Mosaicarum et rom. legum. Coll. 14, 3, 2): Fam eo perventum est constitutionibus, ut Romae quidem praefectus urbis solus super ea re (лишение свободы) cognoscat, si intra milliarium centesimum sit in via commissa, ap. Mommsen. О. с. II. S. 969.
5 Mommsen. S. 1059, 1063, 1067.
6 Как видно из приведенного выше места Εκλογή των νόμων, ар. Migne. Т. CXIII. Col. 468.
7 Constantini de Cerimoniis. P. 503.10: Κα9ώς το παλαιό ν έκράτει τοις βασιλεΰσιν εσός εξερχόμενου του βασιλέως έπΐ φοσσάτου τον πραιπόσιτον παρεαν την εαυτού αρχής έπικράτειαν, καϊ τω μαγίστρω και τω έπάρχω την της πολιτείας καϊ του κοινού την διοίκησιν. Приведенное место служит превосходным комментарием известия Начальной Русской летописи под 6374 г. «Цесарю же отшедшю на Огаряны (Орифонта в Константине граде остави)… весть епарх посла к нему, яко Русь идет на Царьгород». Тогдашний епарх Никита Орифа, хорошо известный в Византийской летописи, был временным заместителем царя по случаю похода на агарян, в котором царь принял личное участие.
8 Ecloga. Lib. I–X. Basil. VII, 5: О έπαρχος τοις συγκλητικοΐς απρόσφορος δικαστής άνευ διορισμού βασιλέως.
9 De Cerimoniis. P. 246, 6.
10 Ibid. P. 263.
11 Ibid. P. 264.
12 Theophanis chronogr. Ed. de Boor. P. 239, 8: Εξερχσμένου αυτού… καθήμενου εν τω όχήματι ηρξαντο αυτόν υβρίξειν και λιβανίξειν…
13 Chron! paschale I. P. 588. Κύρος προεβλήΟη έπαρχος πραιτωρίων καϊ Επαρχος πόλεως, και προήει μεν ως έπαρχος πραιτωρίων είς την καροΰχαν των έπαρχων' άνεχώρει δε καθήμενος είς την καροΰχαν του έπαρχου ,τής πόλεως' εκρατησεν γαρ τάς δύο αρχάς επί χρόνους τεσσάρας, διότι καθαρός ην πάνυ; ср.: Ρ. 571, 5; Theoph. P. 239.
14 Cedreni. 1. Ρ. 681–682.
15 Chron. paschale. P. 595–596; Theoph. P. 115 10.
16 Theoph. P. 150, 2: Τον επάρχον εν ταΐς συνάξεσι καϊ εν ταΐς λιταΐς τότε έπενόησεν άκολου9εΐν ό βασιλεύς… καϊ έγένετο είς ε9ος.
17 Ibid., 184.
18 Ibid., 230, 20: Καϊ άγανακτήσας ό βασιλεύς κελεύει Μουσωνίω τω έπάρχω κράτη σαι τους τοϋτο ποιήσαντας, καϊ έκολάσΟησαν.
19 Chronic, paschale. P. 608, 3: Άπολυ3ήναί τινας συσχε9έντας από του έπαρχου της πόλεως λι9οβόλους.
20 Ibid. Ρ. 571, 5: Έκάη το πραιτώριον Μοναξίου έπαρχου πόλεως από του δήμου–δια την ενδειαν του άρτου και έσύρη ή καροϋχα αΰτοϋ…
21 Nicole. Le Livre du prefet ou I'edit de I'empereur Leon le Sage sur les corporations de Constantinople. Geneve, 1900. Memoires de l'Institut Genevois. T. XVIII; G e h r i g. Das Zunftwesen Constantinopels im zehnten Jahrhundert. Hilder‑brands. Jahrbucher fur Nationalokonomie. Band 38. 1909; Stockle. Spatromische und byzantinische Zunfte. Leipzig, 1911.
22 Этому вопросу посвящена глава в книге: Stockle. S. 135. Zussammen‑hang der spatromischen und byzantinischen Zunfte.
23 Theoph. Chronogr. Ed. de Boor. 232: "Ε9νος Άβάρων είχον τάς κόμας 6πισ9εν μακράς πάνυ δεδεμένας πρανδίοις.
24 Ρ. 30, § 3: Πασά η κοινότης του συστήματος εν καιρώ αγοράς καταβαλλέσ9ω, κα9ώς εΰπορεΐ τις. καϊ ούτως αναλόγως ττ| εκάστου καταβολή καϊ ή διανομή παρά του έξάρχου γινέσΟω. Эта же статья встречается в уставах других двух корпораций (VI, § 8 и IX, § 3). Дословный перевод этой статьи: «Вся община в ярмарочное время облагается сбором согласно имуществу каждого, и сообразно с внесенной каждым долей производится екзархом раздел»–не дает ясного смысла.
25 Stockle. S. 27–28.
26 loannis Lydi, de magistratib. P. 200. Μάγκιπες οί του δημώδους και άνδραποδώδους άρτου δημιουργοί.
27 Basil. Ι. VI. Tit. 4, 13: Πάντα τα εν Κωνσταντινουπόλει σωματεία καϊ οΐ πολΐται και οί από του δήμου παντός τω έπάρχω της πόλεως ΰποκείσΟωσαν.
28 Leonis et Constantini. Delectus legum. Αρ. Migne. Patrol, gr. T. CXIII. Col. 465–468.
29 Chron. pasch. 589, 3; Theoph. Chronogr. P. 97, 13. Ed. de Boor.
30 Malalas. P. 361, 15; Chron. pasch., Theophanes, Cedrenus. 1. 598, 22.
31 A. Marcellini. Lib. XIV. 1, 9. Ed. Teubneriana.
32 Cedreni. 1. P. 648, 16: "ωχετο τοίνυν συν τούτοις και ό εκ των φώτων των κατά τάς εσπέρας λαμπτήρων επικαλούμενος οίκος, εν ω αί περιουσίαι των εμπορευομένων τα τε σηρικά και πολυτελή καϊ χρυσόπαστα.
33 Codinus, de Signis. P. 36, 16: Ό δε Ζεύξιππος το λουτρόν υπό Σεβήρου κατεσκευάσδη και έστοιχειώ$η μετά κανδήλας απτεσΦαι υαλίνης, το δε ύδωρ ζέειν σφοδρώς και τον αέρα του λουτρού' αλόγιστοι δε τίνες έλ^όντες τοΰιο κατέστρεψαν.
34 De Cerimoniis. 499, 10.
35 De Cerim. 505, 5: Δίκην νυμφικών παστάδων.
36 О нем: Mordtmann. Esquisse topographique. P. 68; Woodward. Some notes on the Monument of Porphyrios // The annual of the British School at Athenes. N XVII. Session 1910–1911.
37 Getica. Ed. Mommsen, Monumenta Germaniae. V. 1. P. 95. C. CXXVIII.

Сноски к главе IX

1 Μ an si. Concilia. VI. Col. 563.
2 Mansi. Concilia. VI. Col. 147; Hefele. II. 421–423.
3 Mansi. Sacrorum conciliorum nova collectio. VII. Col. 116.
4 Mansi. VII. 148–155.
5 Odobesco. Le tresor de Petrossa. I. Paris, 1900. P. 160, 493.
6 Специальная монография: Mortroye. Genseric. La conquete vandale en Afrique. Paris, 1907; Diehl. L'Afrique Byzantine. Paris, 1896.

Сноски к главе X

1 Παπαρρηγοπουλου. Ιστορία του Ελληνικού εονους. II. 483, 484.
2 Ibid. II. 579.
3 Ibid. II. 607.
4 Ibid. II. 703.
5 Предисловие к III т., σελ. δ.
6 Krumbacher. Geschichte der byzantin. Literatur. S. 919.
7 Mommsen et Meyer. Theodosiani Libri XVI. Cum constitutionibus Sirmondianis. Berolini, 1905. 1–2, 5–6.
8 Cod. Theod. XVI. P. 878–879.
9 Гидулянов. Митрополиты в первые три века христианства. Москва, 1905. С. 200 и ел.; Он же. Восточные патриархи в период четырех первых вселенских соборов. С. 360 и ел.
10 Письмо 92 (русск. пер. VI. 198–199).
11 Письмо Юстиниана II к папе Иоанну от 687 г. Ар. Mansi. XI. Col. 737.
12 Гидулянов. Вост. патриархи, 481.
13 Деяния вселенских соборов Изд. Казанской духовной акад. I. 265.
14 Гидулянов. Восточные патриархи, 551.
15 Gregorii Theologi. Ep. 147, 202; Patrologia Сгаеса. Т. XXXVII.
16 Marin. Les moines de Constantinople. Paris, 1897.
17 Моя статья: Археологические памятники Сирии//Известия. VII.
18 Tillemont. Memoires pour servir a Fhistoire eccles. XV. P. 347: «II n'y a guere de saints dans I'eglise dont le nom soit aussi celebre qu'est celui de S. Symeon Stylite. Cependant l'honneur que nous luy rendons aujourdhui n'est qu'un reste de celuy que les Fideles luy ont rendu de son vivant mesme»; см. еще р. 462.
19 De Vogue. Syne Centrale. I. P. 142; ср.: Ф. Успенский. Памятники Сирии//Известия Русского археологического института в Константинополе. VII. Моя статья: О вновь открытых мозаиках в церкви св. Димитрия// Известия. Т. XIV.

Сноски к главе XI

1 Krumbacher. Geschichte der Byzantin. Literatur. S. 919 (2‑te Ausgabe).
2 Для внутренних отношений см.: Sievers. Studien zur Geschichte der romischen Kaisern. S. 489.
3 Mommsen. Ostgothische Studien. S. 245. Neue Archif der Gesellsch. 14 B. 1889.
4 Malchi Fragm. II ed. Dindorf. P. 397.
5 Malchi Fragm. 18; Comes Marcell. A. 479.
6 О числе шедшего в Италию войска см. соображение: Dahn. Die Konige.
7 Hartmann. Gesch. Italiens. I. 73.
8 Monumenta Germ. Histor. Auctorum antiquissimorum. 1–2; Eugippii. Vita s. Severini. C. I, IV–VI; X, XXVIII, XLIV. Эти места сохранились и поныне под названием: Klosterneuburg, Tulln, Mauer.

Сноски к главе XII

1 Rose. Kaiser Anastasius. Halle, 1882. S. 16.
2 Comes Marcellinus. P. 94//M. G. Histor. Chron. minora. Vol. XI.
3 Ζωναράς (XIV. 4) прямо говорит: Δια τάς εφόδους Βουλγάρων και των ΣκυΟών.
4 Лучшие известия у Иоанна Антиохийского // Fragmenta. Hist. Graecorum. V. Ар. Muller Landolfi Sagacis Additamenta. P. 365, 366. Auctor. antiquissim. 1–11.
5 Главный источник–Иисус Стилит: Chromque de Josue le Stylite ecrite vers Pan 515–par P. Martin. Leipzig, 1876. Важно исследование: Мег ten. De bello Persico ab Anastasio gesto. Jena, 1905.
6 Sachau. Reise in Syrien und Mesopotamien. Leipzig, 1883. S. 396–398.
7 "Αγιος ό θεός, άγιος ισχυρός, άγιος αθάνατος, όσταυρωβεϊς δι' ημάς, έλέησον ημάς.
8 Herzog. Real‑Encyclopadie. Sub. ν. χρυσάργυρον.
9 Подробности: Панченко Б. А. О «Тайной истории» Прокопия//Ви‑зант. Временник. III. С. 496–501, 486–487.
10 Anon. Valesii 12, 57. Ар. Mommsen. Chronica minora. Vol. I. P. 322.
11 Cassiodori Variae. Monumenta Germaniae Historica. Auctorum antiquissimorum. XII.
12 Orosii VII. C. 43.
13 Cassiodori Variae. I. 1 (написано ок. 508 г.).
14 Variae. IX. 25.
15 D a h n. Die Konige der Germanen. Ill (die Edicte der Konige… und das goth.
16 Cassiod. II. Ep. 16; III. 43
17 Variae. II. 27.
18 Bury. A History of the later Roman Empire. I. 382
19 Theod. Lector. II. 18; Dahn. III. S. 188, n. 4.
20 Gregorovius. Gesch. d. Stadt. Rom. 1869. I. 310.

Сноски к главе XIII

1 Новое научное сочинение: Niederle. Slovanske Starozitnosti. Praha, 1903.
2 «La table de Peutinger, d'apres lOriginal conserve a Vienne»–par Desjar‑dino. Paris, 1879–1884.
3 Claudii Ptolemaei. Geographiae edid. Wi 1 berg. P. 200. Карта Птолемея у Niederle. I. 11. С. 376; его вывод о славянских именах на карте I, II. С. 431.
4 Дринов М. С. Заселение Балканского полуострова славянами. Москва, 1873; Иловайский Д. И. 1) Разыскания о начале Руси. Москва, 1876, 2) Дополнительная полемика по вопросам варяго‑русскому и болгаро‑гуннскому. Москва, 1886; 3) Вторая дополнительная полемика по вопросам варяго‑русскому и болгаро‑гуннскому. Москва, 1902.
5 lordanis. Getica. С. \//Ed. Mommsen. Auctor. antiquiss. V. 1. P. 62–63.
6 Acta SS. Oct. C. V. § 194–207; Tougard. § 110–123.
7 Theoph. Chronogr. Ed. Boor. I. 348, 364, 365, 432; Известия Русского археологического института. Т. VIII. 32 и ел.
8 Hum a n n. Ueber die Etnologie Klemasiens. Verhandl. der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin. B. VII. 240–254.
9 Подробности в моей статье, помещенной в «Известиях Русского археологического института». Т. XIV. С. 48, 57.

Период II

Сноски к главе I

1 Dahn. Procopius v. Caesarea. Berlin, 1865; Die hi. Justinien et la civilisation Byzantine au VI siecle. Paris, 1901; Панченко Б. А. О Тайной истории Прокопия. СПб., 1897; Holmes. The age of Justinian and Theodora. II. P. 605.
2 Dahn. Procopius v. Caesarea. Emleitung. S. 10.

Сноски к главе II

1 Cod. Just. 1, 27; I. I.
2 Cassiodori Variae VIII, I; Auctorum antiquissimorum. XII. 231.
3 Cod. Justin. I. Tit. 27.
4 Diehl. L'Afrique Byzantine. 10–11.
5 De bello Goth. 2. P. 13.
6 De bello Gothico. 1. C. 8. P. 39.
7 De bello Goth 11. 6. P. 168.
8 De bello Goth. 11. 6. P. 171: Ημείς,, δε Γότ3οις Βρεταννίν δλην συγχωροϋμεν εχειν, μείζω το παρά πολύ Σικελίας ούσαν και 'Ρωμαίων κατήκοον το ανέκαθεν γεγενημένην.
9 Главный источник: Procopius. De bello Goth. 11, 28; Hartmann. Gesch. Italiens im Mittelalter. Gotha., 1897. I. S. 286. В примечаниях к тексту–подробные указания литературы.
10 De bellp Goth. 11, 29. P. 266: Επειδή τε οι πρέσβεις εκ 'Ραβέννης προς αυτόν ΐκοντο, γράμμασιν οικείοις έπιρρώσαι τάς ξυνδήκας ήκιστα ηδελεν.
11 De bello Goth. 11, 29. P. 268: βασιλέα της εσπερίας Βελισάριον ανειπεΐν έγνωσαν.
12 De bello Goth. I, 24. P. 114.
13 Procopii. De bello Goth. III. 12. P. 325.
14 Procop. III. 6, 9–13. P. 301, 312, 327.
15 Hartmann. I. S. 405. Anm. 4; ср.: Прокопий. De bello Gothico. II. C. 20.
16 Hist. Arc. 18. P. 106.
17 Pauli Diaconi. II. C. 5; жалоба обращена к имп. Юстину II и его супруге Софии.
18 Zachariae a Lingenthal. lustiniani novellae Constitutiones; Bibl. Teu‑bneriana. CLXIV. P. 354. A. 554.
19 Pragmat. C. XI: «lura vel leges Codicibus nostris insertas, quas in Italiam dudum misimus, obtinere sancimus… ut una deo volente facta republica legum etiam nostrarum ubique prolatetur auctoritas».
20 Hartmann. Untersuchungen zur Gesch. der byzantin. Verwaltung. Leipzig, 1889. S. 46, 150.
21 Nov. 128., C. 16.
22 Diehl. Etudes sur l'administr. byzantine dans I'Exarchat de Ravenne. P. 43–46.
23 Hartmann. Untersuchungen zur Gesch. der byzantin. Verwaltung in Italien. S. 86, 87, 169.
24 Vita Constant. 1. 8. II. 19; De laud. Const. C. 16.
25 Diehl. lustinien et la civilisation Byzantine. P. 131.

Сноски к главе III

1 О немецких народностях на Дунае: Zeuss. Die Deutschen und die Nach‑barstamme; Mullenhof. Deutsche Altertumskunde. 2‑er Band. Berlin, 1887. S. 101–103. Сочинение снабжено древними картами.
2 lordanis. Getica. Ed. Mommsen; Monum. Germaniae. V. P. 63: «Sclaveni a civitate Novictunense et laco qui appellatur Mursiano usque ad Danastrum et in boream Viscla tenus commorantur–Antes vero–a Danastro extenduntur usque ad Danaprum»; Zeuss. Die Deutschen. S. 594; Mtillenhof. 11, 94.
3 Niederle. Slovanske Starozitnosti. I. Praha, 1903. 192–193.
4 Mtillenhof. Deutsche Altertumskunde. II. S. 379–384; Radonic. Глас. 1901. С. 204.
5 De В. G. III. 40. P. 450.
6 Ibid. P. 451.
7 Niederle. III. 192–193.
8 Hist. arc. C. 18.
9 Procopii. De B. Gothico. III. C. 35. P. 430, 15.Ibid. C. 38. P. 441.
11 De Bello Goth. Ill, 38. P. 442: "Η πρώτη μεν θρακών των παραλίων εστί, του δε Βυζαντίου διέχει όδόν ημερών δυοκαίδεκα.
12 Между прочим, моя книга «Первые славянские монархии». С. 8–9.
13 Известия. Т. X. С. 558.
14 Обзор источников и литературы в моей статье: О вновь открытых мозаиках в церкви св. Димитрия в Солу ни//Известия. XIV.
15 Acta SS. Т. LII. Octobris IV. Р. 50–209.
16 Tafel. De Thessalonica eiusque agro. Berolini, 1839.
17 Tougard. De I'histoire profane dans les actes grecs des Bollandistes. Paris, 1874. 26 2382
18 Gelzer. Die Genesis der byzantinischen Themenverfassung. Leipzig, 1899.
19 Стано}евип. Византща и Срби. Кн. прва, 1903; Кн. друга, 1906; Niederle. Slovanscke starozitnosti. II. Svaz. I. Praha, 1906.
20 Schonfelder. Die Kirchengeschichte des Johannes von Ephesus. Munchen, 1862.
21 Есть немецкий перевод Иоанна Ефесского, принадлежащий Schonfelder, и английский: Smith. The third Parth of the Ecclesiastical History of John Bishop of Ephesus. Oxford, 1860.
22 Dindorfius. Historici grasci minores. II: Menandri fragm. 47. P. 98: Κατά δέ·τό τέταρτον έτος Τιβερίου Κωνσταντίνου Καίσαρος βασιλείας εν τη θράκτι ξυνενέχ&η το Σκλαβηνόν Ε&νος μέχρι που χιλιάδων εκατόν θράκην και αλλά πολλά ληΐσασ9αι.
23 Chronique de Jean eveque de Nikiou. Texte ethiopien trad. Par Zotenberg. Paris, 1883 (первоначально в «Notices et Extraits». Vol. XXIV).
24 Chronique de Michel le Syrien, patriarche Jacobite d'Antioche (1166–1199). Par. Chabot. T. I. Paris, 1899; сравн. места у Нидерле. II. 1. С. 204–205.
25 Chronique de Jean. P. 430: «On rapporte, au sujet de l'empire remain, que les rois de ce temps, avec des barbares, des peuples etrangers et des Illyriens, ravageaient les villes des chretiens et emmenaient les habitants captifs. Seule la ville de Thessalonique fut epargnee, car ses murs etaient solides et, grace a la protection de Dieu, les peuples etrangers ne reussirent pas a s'en emparer; mais toute la province fut depeuplee».
26 Chabot. Chronique de Michel le Syrien. I. 361. 1. X. Ch. XXI: «La cruelle inimitie entre les Romains et les Perses s'etait prolongee pendant vingt ans. Les Remains furent attaques de nouveau par les peuples des maudits barbares a chevelure inculte, qu'on appelle Avares, qui s'ebranlerent et s'avancerent des extremites de l'Orient et aussi par le peuple occidental des Esclavons…»
27 Erben. Regesta. N. 1; сравн. место из письма папы Григория I. Migne. Patrol. Lat. LXXVII. Col. 1092: «De Sclavorum gente, quas vobis valde imminet, affigor vehementer et conturbor; affligor in his, quae iam in vobis patior, conturbor quia per Istriae aditum iam Italiam intrare coeperunt».

Сноски к главе IV

1 Bury. History of the later Roman Empire. I. P. 372, 418; Noldeke. Geschichte der Perser und Araber. S. 455; Diehl. Justinien et la civilisation Byzantine. P. 209–218; Holmes. The age of Justinian and Theodora. II. P. 367, 585.
2 Дестунис. Прокопия История войны с персами. I. X1II. С. 161.
3 De В. Р. I. XVII (рус. пер. с. 225).
4 «Персидская война» в рус. пер. с. 226.
5 Proccpii de В. Р. II. 2 (рус. пер. П. С. 14–15).
6 De В. Р. II, 3 (рус. пер. II. С. 22–23).
7 Diehl. Justinien. P. 380, 390.
8 Duchesne. Les missions chretiennes au sud de rempire//Melanges d'Archeologie et d'histoire. 1896; Diehl. Justinien. P. 393 squ.
9 Justiniani Novellae (ed. Zachariae a Lin gen thai. Const. XCVI, a. 538).
10 De B. P. I. 19 (рус. пер. с. 254, 260 и ел.).
11 Надписи, между прочим, изданы в «Corpus Inscr. Graecarum», 8647– 8649.

Сноски к главе V

1 Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи (рус. пер.). IV. С. 321 и сл.
2 Ср.: Friedlander. II. Р. 64.
3 Прекрасный комментарий к этому сочинению дает Д. Ф. Беляев: Byzantina. Очерки, материалы и заметки по визант. древностям. Кн. I и II.
4 Источники, литература и подробности в моей статье: Партии цирка и димы в Константинополе//Визант. Временник. Т. I.
5 DeB. Pers. I. 119–120.
6 Έπήρχοντο γαρ και τοις κατά πάλιν αρχουσι, άρξάμενοι από του Βυζαντίου (Malal. 416, 5; Theoph. 166, 28).
7 Malal. 416, 10; 393, 5.
8 Theoph. 254, 7; 279, 20; 287, 23.
9 Ibid. 233,11: Ό βασιλεύς εδημότευσε πολλούς καϊ επεμψεν εις το Μακρόν τείχος.
10 Procopii. De Β. Persico. 1, 24. P. 125: рус. пер. Дестуниса. 1, 324.
11 Malal. LXVIII. P. 451.
12 Procopii. De Bello Persico. I, 24, 25.
13 Malalae. Lib. XLIII. P. 451: Κελεύσας μηδένα διδάσκειν φιλοσοφίαν μήτε νόμους έξηγεΐσ9οα.
14 Teophanis. Ι. Ρ. 276: Έποίησεν 6 βασιλεύς διωγμό ν μέγαν κατά των Ελλήνων και πάσης αίρέσεως.
15 Diehl. Justinien. P. 564.
16 Ibid. P. 564–565.
17 loannis ep. Ephesii. Commentarii de beatis orientalibus. P. 225 (ed. van Douwen et Land).
18 loannis episc. Ephesii. Commentarii. P. 217.19 Ibid. P. 221.
20 Моя статья в «Известиях института». VII. С. 93–212.
21 Известия института в Константинополе. VII. С. 178.

Сноски к главе VI

1 Procopii. De В. Р. 1, 24. Р. 121.2 Agathiae. Hist. V. 7. P. 291.
3 Choisy. Histoire de Г architecture. Paris, 1899. II. P. 51.
4 Diehl. Justinien. P. 478–479.
5 Савваитов. Путешествие новг. архиепископа Антония в Царьград. СПб., 1872. С. 73 и след.
6 Там же. С. 57–58.
7 Византийские церкви. С. 113//Труды VI археол. съезда в Одессе. III.
8 Кондаков Н. П. Византийские церкви. С. 116–117.
9 Lethaby et Swainson. Sancta Sophia. P. 244–245.
10 Более подробные данные в книге: Lethaby et Swainson. P. 273, 287.
11 Ebersolt. Sainte‑Sophie de Constantinople. Paris, 1910. P. 25.
12 Const. A. 535. XIV. P. 71.
13 Вульф. Семь чудес Византии и храм свв. Апостолов//Известия института. I. С. 35.
14 Strzygowski. Die byzantinische Wasserbehalter von K‑pel. S. 215.
15 De aedifi. iis. P. 268.
16 Diehl. Justinien. P. 234–5; он же. L'Afrique Byzant. 139.

Сноски к главе VII

1 Главные пособия: Η е у d. Histoire du commerce du Levant au Moyen‑Age. Edition francaise par Turcy Raynaud. I, II. Leipzig, 1885–1886; Zachariae von Lingenthal. Eine Verordnung Justinian's uber den Seidenhandel aus den Jahren 540–547//Memoires de l'Academie Imperiale de St.‑Petersbourg. VII serie. T. IX. N. VI, 1865; Gelzer. Byzantinische Kulturgeschichte. Tubingen, 1909.
2 В первый раз Пальмирский тариф открыт и издан князем Абамелек‑Лазаревым: Пальмира, археологическое исследование. С.‑Петербург, 1884. В Россию тариф перевезен с разрешения султана Абдул‑Гамида по ходатайству императорского российского посла в Константинополе и при участии института. См. в моей статье: Археологические памятники Сирии. С. 123//Известия. Т. VII.
3 Amm. Marcellini. XIV, 3; XXIII, 3; Cod. Justinianus IV. 63, de commerciis. «Mercatores tarn imperio nostro quam persarum regi subjectos ultra ea loca, in quibus foederis tempore cum memorata natione nobis convenit, nundinas exercere minime oportet, ne alieni regni scrutentur arcana. Nullus igitur imperto nostro subiectus ultra Nisibin, Callinicum et Artaxata emendi sive vendendi species causa proficisci audeat…»
4 Procopii. Hist. Arcana. C. 25. P. 141: Αίτιώμενοι μείζον μεν ή πρότερον εν χρόνω τω παρόντι υπέρ αυτής καταβάλλεσ9αι το τίμημα Πέρσαις, πλείω δε νυν τα δεκατευτηρια είναι εν γη τη 'Ρωμαίων.
5 Procopii. Histona Arcana. С. 25. P. 138.
6 Migne. Patrologia Graeca. T. LXXXVIII. Col. 72.
7 Ibid., col. 445, 449 и др.
8 Cosimo Stornajolo. Le miniature della topografia Christiana di Cosma Indicopleuste. Milano, 1908. P. 6.
9 Migne. Col. 448.
10 Ibid. Col. 73: Δια της ζώσης φωνής παραλαβών υπό του 8ειοτάτου ανδρός και μεγάλου διδασκάλου Πατρικίου…
11 Stornajolo. Le miniature della topografia cristiana. P. 10–11.
12 Migne. Col. 397.
13 Gelzer. Byzantmische Kulturgesch. Tubingen, 1909. S. 109.
14 Migne. T. 88. Col. 448–449. Это описание знаменитого острова Тапро‑вана, который у Косьмы назван ή Σιελεδίβα.
15 Migne. Col. 441.
16 Ibid. Col. 449: Ot δε κατά τόπον βασιλείς της Ινδικής.
17 Gelzer. Bysant. Kulturgeschichte. S. 120.
18 Πρόλογος ά. Col. 53.
19 Cosimo Stornajolo. Le miniature. P. 16–17.
20 "Οθεν ακριβώς κατέγραψα (Migne. Col. 441, 444).
21 Migne. Col. 88: Ταύτα δε παραλαβών εκ τοδ 9είου ανδρός, ήτοι καί αυτής της πείρας, έσήμανα.
22 Ibid. Col. 400.
23 Kondacoff. Histoire de l'art byzantin. P. 139–140.

Сноски к главе VIII

1 Codex Gregorianus, Hermogenianus, Theodosianus.
2 Krueger. Hist, des sources du droit romain. P. 448; Diehl. Justinien. P. 248–267.
3 lustiniani Novellae. Ed. Zachariae a Lingenthal//Bibl. Teubner. Nov. XVI. P. 93.
4 Ουκ αυτό δίδωσι μόνον όσον προφάσει των καλουμένων έπενοήΟη σουφφραγίων. Const., XVI. Ρ. 95.
5 Ibid. Ρ. 102: Και ούτως άρχοντες των υπηκόων ως αν πατέρες των υιών, άγατώντες μεν αυτούς ανεύθυνους οντάς…
6 Ibid. P. 106.
7 Nov. XXIII (24). Ρ. 152.
8 Ibid. Ρ. 153: Έπιτρέψαντές τε αύτοΐς καί τα πολιτικά διοικεϊν καί τα περί των νόμων γράφειν.
9 Ibid.: Τάξει δε χρήσ9αι μια ταξεωτών εκατόν.
10 Ibid. Ρ. 157: Καί πάντα εξει τα της αρχής παράσημα.
11 Ibid. P. 158: Και μήτε τάς πόλεις στασιάζεσΟαι συγχωρεϊν, μήτε τους κωμήτας άπαυ9αδιάζεσ9αι προς το δημόσιον.
12 Nov. XXXI (28). Р. 191.
13 Ibid. P. 192.
14 Nov. XXXIII. P. 206.
15 Nov. XLV(31). P. 277.
16 Ibid. P. 200.
17 Nov. XCVI. A. 538. P. 529.
18 Diehl. L'Afrique byzantine. P. 117, 453.
19 Nov. XCVI. P. 529: Oi παγάρχοι.
20 Nov. XCVI. P. 545: Εν r) πυκττί άπεγράψατο τον του έξαγωγίου τίτλον εκφέροντα διαφόροις αίτίαις χίλιους χρυσούς ούτως. Точная цифра восстановляется на основании дальнейшего текста.

Сноски к главе IX

1 Boecking. Dom. Ulpiani Fragmenta. Lipsiae, 1855.
2 Savigny. Vermischte Schriften. II, 205 и след.; Mommsen. Syrisches Provinzialmass und Romischer Reichskadaster//B журнале «Hermes». Berlin, 1869. Ill, 429.
3 Vermischte Schriften. 70. Обращение Сидония к Майориану: «Geryones nos esse puta, monstruumque tributum. Hie capita, ut vivam, tu mihi tolle tria».
4 Ibid., 212–213. Моммсен (в «Hermes». III. 431) со всею решительностью стоит за идеальную гуфу: «Das iugum ist kein Flachenmass, sondern–die fur die Grundsteuer verwendete Einheit einer zu 1000 Goldstucken abgeschatzten Bodenflache, auf welche je nach den verschiedenen Bonitirungsclassen 5, 20, 40, 60 Jugera an Flachenraum entfielen».
5 Bruns und Sachau. Syrisch‑Romisches Rechtsbuch. Leipzig, 1880; Sachau. Syrische Rechtsbucher. Berlin, 1907–1908. I, 11.
6 Первоначальный перевод и толкование этого места в издании Brunns und Sachau (§ 121. S. 37) подверглись некоторым дополнительным объяснениям в новом издании: Sachau. Syrische Rechtsbucher. S. 135.
7 Marquardt. Romische Staatsverwaltung. II. S. 237.
8 Подробности в моей статье: Следы писцовых книг в Византии//В «Журн. Мин. Нар. Просвещения». Янв. 1884.
9 Novella CLI1 (128). Р. 276.
10 Υπέρ εκάστου ίούγου, ή ίουλίων η κεντουρίων–чтение второго термина весьма сомнительно.
11 Nov. XXI (17). P. 137.
12 Nov. XXI. A. 535. P. 145: άπαν όσον απορον της επαρχίας έστϊ, τοϋτο ταΐς εκείνων κτήσεσιν επιζήσεις–это место допускает разные толкования. Очевидно, речь идет об επιβολή.
13 Zachariae a Lingenthal. Geschichte des griechisch‑romischen Rechts. III. Aufl. S. 229 squ.
14 Выражения όμόκηνσα и όμόδουλα не могут считаться разъясненными. Nov. CLII. Р. 279.
15 Панченко Б. А. О «Тайной истории» Прокопия. С. 140–143.
16 Zachariae. Op. cit. S. 232.
17 Общее значение вопроса оценено, между прочим, в статье г. Бороздина, помещенной в журнале «Термес», № 4 и 5 за 1909 г.
18 Самое капитальное сочинение: Mitteis. Zur Geschichte der Erb‑Pacht im Alterthum//Abhandl. Sachs. Ges. der Wissensch. XX. Leipzig, 1901; Pauly. Real‑Ekcyclop. V, 2. S. 2514; Энциклопедич. словарь Брокгауз‑Ефрон. Т. 80. Ст. 785.
19 Novella XV (7). P. 75.
20 Ibid. P. 85: Επί τούτοις έμφυτευτικήν συγγραφήν εις αυτόν γίνεσ&αι κατά το σχτ\μα…
21Nov. CXLVI1I (120). Ρ. 246.
22 Ibid. Ρ. 247: Επί τινι ποσότητε ταΰτα εις έμφύτευσιν διδόναι.

Сноски к главе X

1 Gfrorer. Byzantinische Geschichten. II. S. 361–362.
2 Acta Sanctorum. Octobris. T. IV. Miracula.
3 § 166: Ό των αυτών Σκλαβίνων εξαρχος, τοΰνομα Χάτζων. Acta SS. § 169; Tougard. § 46. Acta SS., § 177; Tougard. Acta SS., § 180; Tougard § 52. §35.
Acta SS. Oct. IV. § 185. P. 173; Tougard. § 65. P. 148. Tougard. §76.
9 Ibid. § 110.
10 Erben. Regesta. № 1; Migne. Patrol. Lat., LXXVII. Col. 1092: De Sclavorum gente, quae vobis valde imminet, affligor vehementer et conturbor; affligor in his, quae iam in vobis patior, conturbor quia per Istriae aditum iam Italiam intrare coeperunt.
11 Theophanes. Ed. de Boor. P. 300: Ηράκλειος δε ό βασιλεύς ευ ρε παραλελυμένα τα της πολιτείας 'Ρωμαίων πράγματα' την γαρ Εύρώπην οι "Αβαρες ήρήμωσαν και την Άσίαν οι Πέρσαι.– Общественный факт, что авары воевали вместе со славянами.
12 Pauli Diac. IV. 40: Hoc anno Sclavi Histriam interfectis militibus la‑crimabiliter depraedati sunt.
13 Isidori Hispalensis episcopi Chronicon//Migne. Patr. Lat. LXXXIII. Col. 1056: Heraclius quintum agit imperii annum. Cuius initio Sclavi Graeciam Romanis tulerunt, Persae Syfiam et Aegyptum.
14 Eand. Anecdota Syriaca, Thomas presbyter. Vol. I. Eugduni Bat. 1862. P. 115: Slavi Cretam ceterasque insulas invasere.
15 Pauli Diaconi. Hist Eongobard. IV. P. 44//Mon. Germ. Hist., Scriptores rerum Eangob, et Ital., ed. Bethmann et Waitz. Hannov., 1878. P. 135: Venientes Sclavi cum multitudine navium non longe a civitate Seponto castra posuerunt.
16 В высшей степени пикантное место дают «Acta SS.», § 190: Τους 9αλαττίους πλοτήρας τους έπΐ παρακρμιδη καρπών εν ττ( βασιλευούσή άνιόντας πόλει πάμπολλους έκπορΟήσαντες, από τε των νήσωγ καί της στενής δαλάττης και των έπΐ το Πάριον και Προκόννησον τόπους και αυτούς τους είς το τελωνείον άμα των πλοείμων αΐχμαλωτίσαντες…
17 Schlumberger. Sigillographie de {'empire byzantin. P. 197–198.
18 Miracula. Eib. IE § 158.
19 Ibid.: "Ασπερ κατεσκεύασαν εκ μονοδένδρων γλυπτάς νήας, απείρους τον αριθμόν υπάρχουσας, κατά το προς 9άλατταν κατεστρατοπέδευσαν μέρος… Ясно, что упомянутым в житии славянским племенам принадлежал морской берег в Македонии!
20 Tougard. §86. Р. 166.
21 Ραλλη‑Ποτλη. Σύνταγμα των 9είων καί ιερών κανύνων. V. Ρ. 72.
22 Τ he ο ph. Chronogr. P. 561.
23 Echos d'Orient. № 77. Juillet 1909; Vailhe. Projet d'alliance turcobyzantine au VI s.

Сноски к главе XI

1 Finlay. History of Greece. I. 298.
2 Acta Sanct. Octobris. IV. P. 132.
3 Theophilacti Simocattae. Ed. Bonnae. P. 36.
4 Finlay. I. 298.
5 Theophanis. Chronogr. 251, 25: Αγοράσας σώματα εθνικών κατέστησε στράτευμα είς δομα ίδιον, άμφιάσας καί καΟοπλίσας αυτούς χιλιάδας ιέ.
6 Theoph Ρ. 267, 32: Ειρήνης δε βαρείας την άνατολήν καταλαβούσης άβαρικός επί την Εύρώπην έκύμαινε πόλεμος'δια τούτο ό Μαυρίκιος τάς δυνάμεις από ανατολής επί την θράκην μετήγαγεν.
7 Ibid., 233: Εύρόντες^ δε του τείχους του Άναστασικοϋ τόπους τινάς πεπτωκότας εκ των σεισμών, είσελ9όντες ήχμαλώτευσαν…
8 Ibid.: Ό βασιλεύς έδημότευσε πολλούς και Ιπεμψεν είς το μακρόν τείχος.
9Ibid., 254, 5.
10 Ibid., 254, 6: Ό δε βασιλεύς τα του παλατιού στρατεύματα έξαγαγών της πόλεως και τους δήμους φυλάττειν τα μακρά τείχη έκέλευσεν.
11 Ibid., 279, 17.
12 Ibid., 279, 18–19.
13 Ibid., 278, 33: Φασϊ δε τίνες τον Μαυρίκιον υπο8έσ9αι τω Κομεντιόλω
όπως το ρωμαϊκό ν στράτευμα παραδώση πολέμοις δια τάς αταξίας αυτών.
14 Ibid., 280, 7.
15 Theoph. Ed. de Boor. P. 282–288.
16 Theophyl. Hist. VIII, 7. P. 327, 15.
17 Theophyl. VIII. 7. P. 327, 12: Και τους δημάρχους είσκαλεσάμενος προς τα βασίλεια έπυνδάνετο των δημοτεύοντων επί λεπτού τον άρι9μόν.
18 Finlay. History of Greece 1 , 302; В u г у . A History of later roman empire. 1 1, 86.
19 Ed. de Boor. P. 280.
20 Theoph. 287, 7: Και έπϊ άσπίδος τούτον (т. е. Фоку) ύψώυαντες εύφήμησαν εξαρχον.
21 Ibid. VI, 2. P. 243–244.
22 Chronicon paschale. P. 699: Αναφαίνονται πλοία ικανά κατά το στρογγυλοϋν καστέλλιν.